IV

In Gowan Ring — The Wind That Cracks the Leaves

      — Мне скучно. — Макарена вошла в спальню. Свет не был включён, и комната, ещё вчера — самая яркая в квартире, казалась блёклой в осеннем дневном полумраке. Бархатец, единственное чёрно-красно-рыжее пятно, сидел за столом и листал ленту Пинтереста.       — Неужели тебе делать нечего? — Он повернулся к двери. Мака быстро подошла к нему и села на стол — теперь в комнате образовалось и ещё нечто лиловое в мелкий белый цветочек.       — Поскучать с тобой разве что.       Бархатец легко улыбнулся и и потянулся лениво, зевая. Опустив руки, он поправил воротник красной клетчатой рубашки, накинутой поверх футболки, — даже дома он одевался стильно.       — Ну скажи, что и тебе делать нечего? — Она забралась на стол.       — Нечего, нечего.       — Ты хорни сегодня?       — Нет, я сегодня эстет.       — Давай ты будешь хорни эстет? — Пальцы её ноги ловко хватали и отпускали ткань его брюк, но ему эта игра, казалось, только мешала.       — Не хочу, устал.       Мака наклонилась к нему и поцеловала гладкий белый лоб.       — А тебе есть, что эстетского поделать?       — Вообще нет, но я бы что-нибудь сфотографировал. Хочется визуальных удовольствий, ну ты понимаешь. — Он отложил смартфон в сторону. Разговор затягивал.       — Мур. А кого-нибудь сфотографировать не хочешь?       — Тебя, что ль?       — Можно и меня… сфоткать. Связать красиво, а потом сфоткать.       Они оба тихо засмеялись, но с этой репликой усталость Бархатца сменилась на что-то пряное — даже игривые пальцы ног оказались замеченными и пойманными. Дело набирало оборот, и Маку это радовало.       — Ты действительно хочешь? — с удивлением спросил он.       — А то. Тебя связали недавно, а мне, что, нельзя? Тем более, тебе хотелось.       Бархатец отклонился на спинку стула и перевёл взгляд с лица подруги на её подвижное и нестатичное тело. Через пару секунд он зажмурился, а тонкие губы дрогнули в улыбке-вспышке.       — А я и до сих пор не прочь. — Он положил ей ладонь на колено и посмотрел в сторону, в серое окно, перечёркнутое паутиной костлявых ветвей дерева.       — Что же так скромно? — Мака, смеясь, толкнула его ногой.       Он не услышал этой игривой фразы.       — У меня есть идея. — Он машинально прикусил губу и вышел из-за стола, глядя на круглый вырез домашнего платья Макарены. — Рассказать?       — А можно это будет сюрприз?       — Можно, всё тебе можно, — почти пропел он ласково. — Вроде, всё здесь есть… А мне вот можно с тебя одежду снять?       — Валяй, чё.       Всё внимание Маки было приковано к пальцам, что соскакивали от пуговицы к пуговице, быстро справляясь с одной, долго борясь с другой. Она встала и без помощи рук стряхнула расстёгнутое платье с плеч; оно так и осталось валяться фиолетовой кляксой на полу.       — Господи, зелёные трусики с динозаврами! — вдруг сказал Бархатец, уже стягивая с неё бельё. — Это эротичнее любого кружева, честно.       — А кружева у меня и не во… — тут её лицо оказалось зажатым между двумя ладонями, и она не смогла ничего договорить. Бархатец дотронулся губами до тяжёлых Макиных век.       — Вот так мне и надо. — Он приобнял её за плечи. — Вряд ли этот перформанс или хеппенинг или инсталляция или хз что вытечет во что-то большее, но я думаю, тебе зайдёт.       Красная верёвка легла немного ниже её талии, а первый узел был завязан спереди живота. Верёвка казалась Маке похожей на минималистичный пояс, концы которого болтались внизу и соединяли её и землю: она осязала пол под ступнями и стояла как никогда твёрдо, несмотря на то, что обычно, когда в мозг ей ударяла страсть, ноги еле держали её. Пальцы непреднамеренно щекотали живот, завязывая ещё несколько узлов, и Макарене не было выбора — только глупо улыбаться и сбивчиво дышать. Когда она поймала себя на своей нелепости, пытаясь привести в порядок лицо, её выдох получился ещё более рваным: верёвка, пройдя через промежность, оказалась сзади, а Бархатец стал переплетать что-то за её спиной. Обвязка то натягивалась, то ослабевала; чувство беззащитности резко нарастало, а возбуждение навязчиво сообщало о себе, но не столь сильно, чтобы завладеть Макой полностью. К животу подступила тошнота-предвкушение, а к лицу хлынула кровь. Макарене было привычно это сочетание, но она никогда прежде не проживала его внимательно.       — Я специально, — сказал Бархатец. Его выдох заставил её затылок покрыться мурашками.       Два конца верёвки были перенесены снова вперёд. Она не впивалась в кожу, но, негладкая и жёсткая, была чужой её телу. Мака посмотрела за плечо: верёвка вдавливалась в её ягодицы, и она подумала о себе, какая она мягкая, словно глиняная скульптура в процессе создания. Странная мысль посетила её и пропала, как касания подушечек пальцев, которые случайно задевали участки кожи и тут же исчезали, не оставляя и следа.       — Давай ты ляжешь, пока ещё можешь двигаться, — предложил Бархатец. — Дальше только веселее.       — Что может быть веселее этих элегантных шорт? — ответила Мака, всё ещё рассматривая себя. На месте Бархатца она бы ущипнула пухлое бедро или легко шлёпнула. Обвязка нравилась ей, а она — сама себе.       Ложась, заметила, что верёвка, натянутая между ног, скользит при движении, доставляя приятную боль. И заметила, что потекла — или от наготы, или от ласковых поглаживаний, или от своей прелести, или от того, что её просто так связали, без лишних слов, сразу, как желание было обговорено. Отчего именно — понимать не хотелось.       Она иногда была свидетелем того, как Бархатец рисует. Это не было целью — Мака сама ненавидела, когда кто-то «стоит над душой» за работой, — просто случай располагал к тому, что они сидели в одной комнате, например. Он был целиком в процессе, не слышал ни вибраций телефона, ни чужого дыхания позади. А если он, обычно до предела внимательный, не замечал, что за ним следят, то выглядел красивее самого себя. Сейчас, она полагала, она узрит нечто схожее; но её настораживало, что Бархатец будет воспринимать её скорее как неживую. Можно было заговорить, но говорить означало понимать, а понимать — опять же — не хотелось.       Бархатец сел на другой, близкий к окну, край кровати, а Макарена положила полусогнутые ноги ему на бёдра. «Сильные и тяжёлые. Столько прошли», — показалось ему, но вместо высказывания он в два привычных движения убрал кудрявые волосы в хвостик и взялся за два длинных конца верёвки. Мака вздохнула, издав невнятный звук, — «Я жива». Он положил ладонь на колено и повернулся к ней с улыбкой — «Я понял».       И будто в подтверждение сказанному верёвка соединила бёдра. Ловко затянулся узел. Внимание Бархатца остановилось на коленях, круглых и мягких. Он водил двумя пальцами под чашечкой; Маке было немного щекотно, отчего она вцепилась пальцами в белую простыню. Её кожи касалась чуть-чуть потрёпанная ткань клетчатой рубашки. Осязание обострилось настолько, что Макарена сразу узнала: это сторона, где пуговицы. Она закрыла глаза. Минуты умоляли, чтобы их продлили, а ей было немыслимо приятно — настолько, что никому не станешь открыто рассказывать, — приятно быть такой. Какой именно — она не успевала постичь. Всё, что в ней мыслило, захлёбывалось в белой, как эти простыни, и пряно-апельсиновой на вкус заботе.       Бархатцу стало жарко, и он стянул рубашку — в этот момент оба решили, что её красно-чёрно-белая клетка подошла бы к гамме будущих фото. Макарена, обрив голову, словно лишилась прежнего цвета: с ней остались только бледность кожи, уже потерявшей летний загар, и естественно яркий цвет губ и сосков. Красная верёвка, оплетавшая ноги, не давала розоватому телу потеряться среди белых тканей, но Макарена почти не чувствовала обездвиженности, — пока не нашла свою позу неудобной и машинально не попыталась пошевелиться: ноги просто не смогли. Движение наизнанку — это называлось так.       Его руки, запомнившие грубоватость верёвки, гладили несуразные пальцы ног, ненадолго нажимали на выступающие жилки. Осталось ещё немного — хватило бы на то, чтобы обвязать ступни, — что он и сделал, а потом обнял себя. Под рёбрами пряталось дыхание — значит, такой же живой и настоящий. Огляделся, чтобы стряхнуть с себя зачарованность: комната, блёклая и вялая, словно была прозрачной и показывала цвет неба снаружи. Мебель напоминала горгулий. Картинок, нарисованных им и Агвэ’Ще и развешенных по стенам, как и греческих надписей маркером, было не разглядеть в сумерках осеннего дня. «Хорошо, — мысленно признал он, — что всё-таки не поклеили голубые обои. Жёлтые пусть и серые сегодня, но в них меньше уныния». Бересклет, ещё не обжившийся в этой квартире, походил на схему, а книги на полках сливались воедино. И только внизу, в стерильном тумане тонуло розово-бежевое пятно — женское тело, яркое и неугловатое, оттого притягательное среди прямоугольной тоски. Оно разбросало руки на постели; ноги, пускай и затянутые в кокон редких горизонтальных полос, слегка шевелились, когда Макарена потягивалась в разные стороны. Когда она подала руки вперёд, Бархатец осторожно схватил её пальцы и позволил опереться на себя.       Сидя, она вновь соизмерила себя с тем, что было вокруг. Кровать, со всеми её простынями и пододеяльниками — белыми, как слои снега, — была высока. Высокими были полки и шкафы, потолок — недостижимым, а окно — гигантским источником серого света. «Шорты» слишком сильно сдавливали бёдра. Мака уткнулась ладонями в податливый матрац и ненадолго приподняла себя, приняв положение поудобнее. Теперь комната не казалась ей враждебной.       — Всё нормально? — спросил он, вставая с кровати.       — Да. Сейчас села получше, и стало хорошо. Мне нравится, как ты меня связываешь. Продолжай. Это же не всё? — Она уже привыкла, что голос у неё на месте, хотя и пугалась его неожиданных потрёпанностей, но после долгого молчания удивилась, что умеет думать словами, а не образами и прикосновениями, и выражать мысли вслух.       — Конечно, это не всё, — Бархатец усмехнулся, взяв стакан воды и отхлебнув небольшой глоток. — Пить будешь?       — Неси сюда. Вряд ли допрыгаю до тебя.       Она взяла стакан, уже не столь холодный после его рук. С водой внутрь вторглась свежесть, что отличалась по плотности от апельсиново-молочного чувства залюбленности.       — Я вообще в транс вошёл. Так нельзя. — Он немного резко сел обратно; от этого кровать заставила Маку слегка подскочить. — Мне, наверное, стоило бы побольше говорить.       — Нет, не стоило. Ты же и без слов прекрасно говоришь.       Он ободряюще улыбнулся. Мака любила его тонкий рот, любила наблюдать, как короткие губы открывают белые, маленькие зубы. Любила думать, что она смеётся иначе большим и широким ртом, который сам по себе, безо всяких эмоций, выглядел злым.       Бархатец переместился чуть-чуть назад и остановился залипнуть на спину подруги, украшенную россыпью родинок. Сегодня каштановые, рыжеватые и чёрные точки — любимое печенье с шоколадной крошкой. Он рефлекторно сглотнул и посмеялся про себя, не решаясь говорить Маке что-либо, кроме спокойного и лаконичного «Дай руки». Она завела их за спину; ладони расслабленно легли на кровать. Он взял верёвку, но не поспешил сразу обвязывать ею запястья. Его околдовывало то, что поддавалась ему не только подруга, но и время — оно могло идти так, как обычно идёт, но Бархатец никуда не торопился и растягивал минуты для них двоих, просто засматриваясь и водя от родинки к родинке пушистым концом верёвки, — так, что тиканье часов, доносившееся с кухни, словно чрезмерно спешило.       Наконец соединив руки, сравнил её ладонь и свою, заметив, какая Макарена маленькая. Он никак не оценил это своё наблюдение. Она такая есть, и её миниатюрность должна просто ощущаться по-другому; но никак не узнать и не спросить, как. Внезапно вспомнил, каково ему было с неподвижными руками и ногами. Здесь уже можно было выведать, но хотелось продолжать молчать.       Мака ощутила, что её друг совсем рядом, как вначале, улавливая дыхание шеей и бритым затылком. От бесшумных вдохов стало прохладно, от зафиксированных сзади рук шло чувство страха. Она знала, что если скажет об этом, то они с Бархатцем начнут болтать, или он свяжет ей руки как-то иначе или вообще освободит их. Но её тянуло погрузиться в страх, проверить на прочность свою смелость и разрушить всё вспыхнувшим внутри «А чего бояться?»       И всё ещё было интересно — наблюдать.       Бархатец невесомо поцеловал Маку в шею. Его подбородок оказался приятно колючим, и Макарена, как могла, толкнула друга — «Останься так». Он устроил свою голову на её узком белом плече; руки обнимали её туловище, блуждали по спине и животу. Мака не могла ответить — даже взять за руку и вместе поглаживать саму себя. Только следить, принимать и уголком сознания ошибаться, что витые пряди волос, заметные краем глаза, принадлежат ей.       Дальше в ход пошла третья верёвка, вновь красная, — опоясывая Маку вокруг торса и прижимая к нему руки, которые никогда прежде не казались ей столь мягкими. Она находила нестерпимую интимность в том, как обвязка ложилась, словно это были бинты; как пальцы, поправляя её, скользили по груди; как Бархатец ненадолго садился перед кроватью, выравнивая красные линии параллельно ключицам и как, возвращаясь, аккуратно завязал последний узел.       — Вот и всё, — негромко сказал он.       Она опустила глаза вниз и рассмотрела себя, как могла.       — Будем фотографировать тебя?       — Да. Такой же был уговор.       — Сможешь упасть назад? — вопрос звучал колюче.       — Нет, придержи меня. — Мака всё ещё не поднимала полуприкрытых век.       Он обхватил её обеими руками — так, что в нос ударил его запах: осевшие на одежде отголоски домашней еды, пряного пота, густой сладости древесных духов; помог ей лечь на бок и забросить на кровать ноги. Мака удивилась себе — что не извиняется за неудобство самой себя и не ёрзает в попытке принять правильное положение — потому что не имела возможности шевелиться и смысла просить прощения. Бархатец без суеты подтянул её полусогнутые ноги к животу и снова поправил алую полоску под грудью.       «Для того, чтобы сдаваться, тоже нужна сила, только люди стесняются об этом говорить. А нам и так всё понятно».       Молчание, украшенное щекотливыми шорохами, порвало тихое, словно к спящему, «Нормально так?» и ответное «Угу». Оставалось только выдержать его изучающий взгляд, что всегда ей давалось нелегко, а ещё труднее, когда нет волос, которые могут покрыть хотя бы плечи, а из одежды осталась только сковывающая обвязка, которая, безусловно, делала её тело графичнее — и на него хотелось смотреть дольше. Она не поднимала глаза к лицу друга, потому что знала — она была неживой для него, пока не закончится фотосессия; посему он разрешал себе смотреть на неё бесстыже внимательно, учитывая каждую складочку и замечая каждый вдох и выдох. Он обязательно скажет и покажет потом, какая она красивая, но она будет знать — какой ценой. Быть знакомой со Смертью не было страшным; знать, что умираешь и оживаешь за несколько минут, только потому, что у кого-то есть воля на тебя пристально смотреть, холодило кожу. Отчего просьба «Притворись, что ты уснула» выглядела попыткой милосердия — но даже так взгляд, не застенчиво скользящий по гладкой фигуре, а детально схватывающий то её целиком, то отдельные изгибы, имел вес и утверждал своё присутствие.       Когда — ещё одна попытка сжалиться? — Бархатец обернул её бёдра в мягкую клетчатую рубашку, Макарена, сознавая, что так, несомненно, легче, только рассмеялась: «Что ж ты прячешь самое вкусное?» Безмолвие, которое они тщательно берегли, вдруг разбилось, а ноты женского голоса вибрировали в бежевых толстых стенах назойливым эхо и продлили себя в смехе искривлённых губ Бархатца. Мака не постеснялась своей громкости — такое редко бывало с ней раньше; и она снова была поражена тем, что без свободы двигаться обрела другую.       Бархатец, довольный кадрами, отложил камеру в сторону и как можно более бесшумно опустился на кровать, отбрасывая в сторону красно-чёрную тряпку и хватая подругу со спины. Испугавшись, она на секунду остолбенела, чтобы затем подарить другу чувство того, как её медленно отпускает оцепенение. Почти забытое вожделение снова напомнило Маке, что оно есть, из-за чего она, несмотря на верёвки, бессознательно распрямилась, словно подставляя своё тельце горячим ладоням, не пропускавшим ни одного ребра, остановившимся у маленькой груди, из-за прикосновений — если бы не гравитация — походившей на круглое пирожное — «вот бы съесть» — возможно, у обоих это промелькнуло — поцелуи, которыми Бархатец осыпал колючий затылок Маки, стали напоминать укусы.       Всё искрилось и словно перетекало из одного в другое — ласка сильных мужских рук переплеталась с крепостью обвязки, Мака выгибалась согласно поглаживаниям, а согласно ей прогибалась кровать, и потолка уже не было, мир сжался до двух сбитых дыханий, в которых только иногда проскальзывал голос. Но когда Бархатец во всей этой радостной возне едва не навалился на неё, целуя ключицы, Макины пальцы, пускай и под неволей, умудрились приподнять край его чёрной футболки и пощекотать живот. Из Бархатца выскочил смех, который быстро передался и Макарене: её трясло и раскалывало от бесстрастной страсти, вложенной в неё; в конце концов она шлёпнулась на спину и придавила руки. Думала — отдышится, но вскоре совсем сбилась и обнажилась до самых инстинктов. Мыслям уже не было места, и ничему в ней более места не было, кроме желания и слов, которые звучали бы тошнотворно-глупо в обычном разговоре. Она только брала; ей были положены границы, но границ у неё не было.       Пальцы проскользнули под верёвку ниже талии, осторожно, но уверенно потягивая, и Маке стало ещё теснее — она сжала ноги от нахлынувшего удовольствия и беспомощности. Пришлось зажмуриться, чтобы не сломаться в таком беспорядке; но хотелось большего — она будто проверяла свою необъятность, пока вдруг не щёлкнуло.       — Я ничего не сломал? Напрочь забыл, что ты на руках лежишь. — Радость спала с лица Бархатца, на её место пришла невыразительная настороженность.       — Это в колене хрустнуло, — успокоила его Мака, — у меня так бывает. Но вообще-то мне двадцать семь, я старая больная женщина, у меня затекли руки и замёрзли ноги.       Бархатец едва открыл рот, чтобы спросить, почему она говорит это только сейчас, но Макарена сама за него всё сказала:       — Было слишком весело, чтобы замечать это.       Он перевернул её на бок, лицом к окну и к себе.       — Может, мне уже тебя развязать? — предложил он, проводя рукой по худенькой спине.       — Нет, не торопись, — тихо сказала Мака. — Я начинаю… и не могу объяснить нормально.       — А что ты начинаешь? — Он собрался накинуть одеяло, но, почти покрыв им подругу и себя, остановился.       Макарена не хотела даже начинать объяснять. Не потому, что сложно и до Бархатца не дойдёт; истина, выраженная словами, поблёкла бы и показалась бы неглубокой. Мака осторожничала даже осквернить происходящее мыслями; мыслить значило разбирать и понимать, а она принимала — целиком.       Надо было изобрести название.       Бархатец внезапно, посреди дня, закрыл шторы.       — Глянь, да ты светишься! — сказал он, сидя подле и продолжая рассматривать её, как статуэтку, которую можно видеть и трогать, и она не воспротивится. Теперь он чесал её за ухом, словно кошку, она улыбалась и виделась себе зеркалом, которое всё видит и ничего не анализирует. — Всегда было интересно: ты контролируешь свой свет, или он сам по себе?       — Сам по себе обычно, — она едва шевелила губами; полутьма, ритмичные прикосновения и тихий, почти без интонаций, голос друга насылали дремоту. — Хотя, если постараться, то вызову его сама, конечно. Я не старалась.       Бархатец улыбнулся — одними малахитовыми глазами. Протянул руку к тумбочке и кое-как взял камеру.       — Вот такая ты со стороны. — Он хотел было показать ей кадр с крохотного экрана фотоаппарата, но Мака, щурясь, остановила его.       — Я ж ничего не увижу.       — А так? — Он стащил с тумбочки и очки тоже. Из любопытства покрутил их в руке — металлическая оправа, настолько тонкая, что её почти не видно; очень толстое левое стекло — один глаз у Макарены видел почти безупречно, а второй сильно отставал. Она повернула лицо, и через секунду обстановка вновь обрела чёткие контуры. У Бархатца появились веснушки, на обоях — узкие вертикальные полоски, на маленьком экране — она — не она — непохожа, нет. Никогда она не была такой круглой и тугой, как на этих фото; никогда она не была настолько успокоенной в своём теле, как здесь; и никогда в него не вмещалась, будто бы вылитая под её тонкую фигуру, истина.       Бархатец листал фото, Макарена смотрела и молчала.       Было присутствие красоты, подаренное странным способом. Красота выражала саму себя; чтобы достичь её, Маке не пришлось ни наряжаться, ни двигаться, ничего. Только одно активное действие — быть.       — Тебе нравится? — Мака обычно бурно комментировала фото, а в этот раз о мнении пришлось попросить.       — Да. Да, да, да. Скинешь все, хорошо? Я не была такой никогда.       — Была, — возразил он, откладывая в сторону камеру, — была и бываешь. Только надо успеть словить. — Он сполз спиной на подушку и опять обратился к подруге. — Вот что я понял. А ты тоже ведь что-то поняла… начала… да?       — Иди ближе, скажу. Громко такое не говорят.       И вложила что-то антично-краткое в его круглую ушную раковину. После этого ему осталось только обнять Маку, словно скрывая, чтобы она не смогла увидеть ничего, кроме его чёрной футболки и темноты между ними, которую непременно пожрал бы её серебристый свет. Они, как и пару дней назад, вслушивались друг в друга, растворялись в запахах. Изредка Бархатец что-то говорил — о том, как здорово было бы сделать ещё несколько фото, но ночью и с Макиным природным светом, что они могут пойти вечером в парк есть мороженое, потому что его надо есть на улице, пока температура ещё остаётся плюс-двузначной, и «у тебя такие хорошие красные серёжки были, в форме шупалец, где они? красный — это ужасно твоё». Ей хотелось уснуть, или заплакать, или по-идиотски улыбаться и не надеяться, что не видно.       Матовое сияние от окна пробилось сквозь сомкнутые веки; щекотное прикосновение шершавого подбородка к животу заставило их раскрыть. Кожа долго — полчаса точно — хранила следы узлов, тело долго — всю дальнейшую прогулку — привыкало к движению и одежде, двое долго — до следующего утра — привыкали смотреть друг другу в лицо.