Источник Силы

Алана долго смотрела в глаза Голдоту. Что искала она в них? Те ростки добра, о которых говорила? Сомнения, порожденные тем, чему она пыталась его научить? Выдерживать ее взгляд становилось всё сложнее. Еще немного – и Голдот чем-нибудь выдал бы себя. Словом, жестом – и разрушил весь план. Ему нужно было активировать эту точку Силы, а для этого требовался именно маг. Сомнения и тем более чувства были сейчас лишними, следовало сыграть свою роль до конца. Девушка подалась вперед и сделала то, чего Голдот никак не ожидал – поцеловала его в щеку. Невинный и мало что значащий жест для многих, но только не для того, кто не знал своих родителей; не помнил, когда в последний раз кто-то проявлял по отношению к нему ласку; чье детство превратилось в бесконечное заточение в склепе. Калибарр спас ему жизнь, и Голдот готов был умереть за него, но никогда лич не наградил его даже добрым словом. Юноша с детства привык к тому, что ему извечно приказывали, не благодаря и не поощряя, он и не ведал другого. Вот почему оказался к подобному не готов. Как не готов к тому, что его, полумертвого некроманта, поцелует женщина. Женщина, которую он обманом посылает на смерть. Ее поступок спутал все карты, и на мгновение вместо циничного и спокойного рассудка заговорили чувства. Так нельзя. Алану надо остановить… Поздно! Она сделала шаг вперед и сжала пальцами оникс, поворачивая его налево, выпуская магическую энергию на себя. Голдот устремился следом и, ухватив ее мертвой рукой за запястье, дернул к себе. Разум негодовал – что ты делаешь, ты погибнешь тоже, но Голдот в ответ лишь обхватил живой рукой Алану за плечи в попытке оттащить от кристалла… Словно это могло помочь. Она вскрикнула – наверное, он слишком крепко сжал ее своей мертвой хваткой, а может, убийственная мощь оникса уже настигла ее. В следующее мгновенье Голдот сам прочувствовал на себе его губительную силу: живую половину тела пронзила такая боль, какой он еще никогда не испытывал – даже когда заживо сгорал в библиотеке, а на мертвую навалилась тяжесть, будто он оказался под лавиной. Некромант ощутил, что падает на пол, но только удара о каменные плиты почему-то всё не было. Перед глазами потемнело, все чувства растворились в нечеловеческой, рвущей на части боли, и прежде, чем сознание покинуло его, в голове пронеслось: «Только бы всё поскорее закончилось…» Боль едва не убила Голдота, но именно она дала ему понять, что он жив. Во всяком случае, наполовину – как и прежде. Всю левую часть тела ломило, как и в тот день, когда на него, еще зеленого юнца, напала шайка гоблинов и избила до полусмерти – тогда еще Голдот не владел опасными боевыми заклинаниями и не смог долго сопротивляться. Много позже он нашел этих гоблинов и отомстил, а в тот вечер едва дополз до верхней комнаты таверны под смешки посетителей и отлеживался целый день. Сейчас он чувствовал нечто похожее, только раза в три хуже. Мертвая половина ощущалась как привешенный к телу дополнительный груз, в нее будто налили свинца. Вероятно, таковы были последствия прошедшей через нее волны из оникса. Тем не менее, Голдот выжил. Но что было с Аланой, из-за которой, собственно, он и подверг себя смертельному риску? Он всё еще обнимал ее за плечи, а мертвой рукой сжимал запястье, вот только не мог понять, дышит ли девушка. Боль мешала сосредоточиться на ощущениях, а мертвая половина была плохим подсказчиком. Голдот открыл глаза и тут же зажмурился – хотя единственным источником света по-прежнему оставался оникс, его сияние ножом резануло по ним. Пришлось помедлить, привыкая. Затем Голдот медленно развернулся, осторожно опуская Алану на пол, и приподнялся, не делая резких движений. Он обнаружил, что, стремясь оттащить ее от оникса, действительно перестарался – ее запястье было неестественно выгнуто, на нем синяками отпечатались его пальцы. Голдот ощутил укол вины за то, что причинил ей боль, но, отогнав это чувство, прикоснулся пальцами живой руки к шее девушки. Должно же всё быть не зря? И это было не зря – спустя долгое, томительное мгновенье он ощутил слабую пульсацию. Алана выжила, хотя, в отличие от него, всё еще не пришла в сознание. Голдот поднял голову и взглянул на оникс, переливающийся красноватым светом, как и совсем недавно – или с тех пор прошло уже более полудня? Точка Силы не была активирована, удивляться здесь нечему. Но, присмотревшись внимательнее, Голдот понял, что кое-что всё-таки изменилось. Сияние оникса сделалось более темным, багровым, он теперь скорее напоминал рубин, и свет от него не достигал даже стен небольшой камеры, тонувших во мраке, который заключил маленький алтарь в свои кольца, будто черная змея. В бликах кристалла проступали какие-то полуразмытые образы, и Голдот невольно вгляделся в них. Это были лица, сменявшие друг друга. Воины, в чьих глазах читалось отчаяние, перепуганные простые люди. Одно лицо, другое, третье… десятки. Они были незнакомы Голдоту, и в то же время он их откуда-то знал. Память ворвалась в сознание, подобно магической молнии, поражающей свою цель. Жители Витросса, города, сожженного им в наказание за проявленную по отношению к нему жестокость. Последнее, что они испытали в жизни, был ужас, и он обезобразил, изуродовал их лица, которые теперь явились Голдоту. «Вы заслужили это!» Но лица не уходили, только появлялись новые, еще более страшные. Не только мужчины, но и женщины, и совсем еще подростки. Лица преобразились в туманные фигуры, они вышли из оникса и обступили Голдота, точно призраки, над которыми он не имел власти. Внезапный холод заставил поплотнее запахнуть плащ… Это движение разрушило морок. Призрачные силуэты исчезли, осталась только окружавшая оникс темнота. Но теперь в его мерцании ощущалось нечто хищное, и внезапно Голдот осознал, что древнее орудие магии не только вобрало его с Аланой жизненную силу, но и впитало воспоминания. Интересно, сколько еще в нем поглощенных жизней, сколько чужих судеб? Столько же, сколько жертв этого оникса, оставшихся навечно лежать истлевшими костями у его постамента? Боль в живой половине тела упрямо напомнила о себе, возвращая Голдота к сиюминутным проблемам. Он обязательно разберется во всем, но не сейчас, когда физическая слабость мешала мыслить здраво и делала его слишком чувствительным к воздействию извне. Надо излечить себя и попробовать наконец привести в чувства Алану. Голдот достал из ташки, висящей на поясе, две склянки с целебным зельем. Быстро выпив первое, он откупорил вторую бутылочку и, приподняв Алане голову, поднес горлышко к ее губам. Его охватили смешанные чувства. Где-то была досада на то, что он так глупо попался, дав волю эмоциям и едва не поставив под угрозу свою жизнь, кроме того, подвел учителя, которому энергия точек Силы была необходима. Но вместе с тем в глубине души Голдот был рад, что Алана осталась жива, что он успел исправить свой крайне разумный, но, говоря начистоту, предательский поступок. Возможно, девушка всё-таки была права, утверждая, что в нем есть добро, которое действует вопреки доводам прагматичного рассудка. Голдот бы скорее назвал это игрой чувств, но, какие слова ни выбери, он сделал то, что сделал. Лекарь из него оказался такой себе, он никогда не поил человека, находящегося без сознания, и не умел это правильно делать. Алана закашлялась, но, по крайней мере, стала приходить в себя. Должно быть, приняв удар первой, она испытывала сейчас сильную боль, к тому же Голдот оказал ей поистине медвежью услугу, повредив запястье. Он надеялся, что в ее силах исцелить себе руку – смогла же она остановить кровь и махом залечить ему пробитую артерию. Алана попробовала открыть глаза, но, как и совсем недавно он, сразу же плотно их закрыла. – Не спеши, – предупредил Голдот. – Лучше выпей вот это. Он вложил в ее здоровую руку склянку и сжал ей пальцы, затем помог приподняться. Возможно, в другое время Алане бы не понравилось, что ее фактически обнимает полунежить, но вряд ли она сейчас что-то еще чувствовала, кроме боли. Однако Голдот ошибался. Закусив губу, Алана наконец приоткрыла глаза и посмотрела сначала на склянку в своей руке, затем ему в лицо. Ей не нужно было говорить, он всё прекрасно понял. Не доверяет ему, даже испытывая сильнейшую боль, не доверяет. – Алана, если бы я хотел убить тебя, у меня была масса возможностей сделать это, пока ты была без сознания, – спокойно проговорил Голдот. – Мы обсудим всё после, а сейчас просто выпей зелье. Сил спорить или дальше сомневаться у девушки, похоже, не оставалось, потому она молча поднесла сосуд к губам, одна из которых, прокушенная, теперь слабо кровоточила. Когда склянка опустела, рука Аланы разжалась, уронив ее на пол. Та зазвенела, покатившись по каменным плитам. Взгляд девушки уперся в запястье. – Я сожалею, что не рассчитал силы. Ты сможешь вылечить руку? – спросил Голдот. – Если потребуется мана… – Позже… Глаза Аланы закрылись, видимо, ей было слишком больно. Голдот и сам только теперь ощутил, как начало действовать зелье и ноющая боль, будто с сожалением, отступила назад. Алане же нужно было выждать еще несколько минут. Ее голова медленно склонилась ему на плечо. Живое плечо. Ее волосы чуть щекотали ему живую щеку. Девушка всё еще была в полузабытьи, но Голдот, которого уже не мучила физическая боль, вновь ощутил чувства, которых у него никогда прежде не было. А может, всё-таки были? Должны же у него быть родители, должна же быть мать, которая когда-то обнимала его, гладила по голове? Должен же где-то существовать мир, в котором люди дарят друг другу поддержку и простые жесты, вроде объятий? Левая, живая ладонь Голдота словно в каком-то сне – старом, давно забытом – медленно, робко провела по волосам девушки. Он сам не знал, подбадривает ее тем самым или же втайне просто хочет прикоснуться. Это было странно, непривычно, это было приятно, но одновременно и тревожно. Это рушило сложившийся мир, мешало мыслить ясно, а потому Голдот стремился этого избежать. Он убрал ладонь, а затем подхватил Алану на руки и отнес в сторону, прислонив спиной к стене. Так она могла сидеть, ожидая действия зелья, никак не контактируя с ним. На сегодня довольно взбалмошных чувств и воспоминаний, из-за необдуманных действий Голдота и так пошли прахом все его планы. Они с Аланой очутились почти в полной темноте, свет от оникса отдалился. Голдот поборол в себе желание зажечь магический фонарь. Он не какой-нибудь суеверный крестьянин, страшащийся темноты и не высовывающий нос из дома с наступлением сумерек, и не фанатичный клерик, легко навешивающий ярлыки зла на всё, что не подвластно его пониманию. Однако случившееся было необходимо проанализировать, и, пока действует зелье, следовало заняться этим, чтобы прогнать докучливые чувства. Что же случилось? Должно быть, пятая точка Силы, сама заключая в себе энергию всех пяти подобных сооружений, периодически подпитывалась жизнью и эмоциями тех, кто пытался ее активировать. Для чего – отдельный вопрос. Если судить по испытанным ощущениям, получалось, что жадный поток из глубин оникса попытался высосать жизнь из Аланы, но Голдот ухватил ее за руку – и тоже оказался под его воздействием. Однако на своем пути волна натолкнулась на барьер из его мертвой половины, вынуждена была затормозить, преодолевая эту дамбу – и в этот момент Голдот успел оборвать контакт. Кто утверждал, что зло не может созидать? Но всё-таки для чего ониксу нужна эта энергия? И, более важный вопрос, для чего он забирает чужую память? Голдот, преодолевая желание отвернуться от кристалла, вновь устремил на него свой взгляд. Он докопается до истины, и призраки Витросса его не остановят. Но в мерцании оникса он увидел вовсе не их. Перед ним вновь предстала Расплата, как в тот далекий день, когда, едва не погибнув в огне пожара, он перестал быть наполовину живым. Однако картина разительно отличалась – это не были пустоши Дейи, почти лишенные растительности, на глазах Голдота превращалась в огненную преисподнюю некогда живописная земля, которую он видел всего пару раз – при вылазках в Эрафию. Горели леса, кристально-голубые озера становились лавовыми, на поросших сочной травой лугах разверзались трещины. Рушились здания – землетрясения, играючи, ломали как простые хижины, так и неприступные замки. Обезумев от страха, бежали люди, домашний скот, дикие звери. Снова ужас на лицах, снова отчаяние, снова призраки, порожденные страшной бедой. На этот раз они не окружали Голдота, явившись неумолимыми и безмолвными судьями, однако увиденное не могло оставить равнодушным никого, кто сам пережил подобное. Его внимание привлекла бегущая к порталу семья: мужчина, крепко держащий за руку девочку лет десяти, и спешащая следом женщина. Земля трясется под их ногами, разверзается трещина – и разделяет их. Мужчина с девочкой оказываются на одной стороне, женщина – на другой. Они что-то кричат друг другу, что – Голдот не слышит. Но когда мужчина отпускает руку дочери и пытается найти место, где трещина сужается, противоположный край ее осыпается – и его жена срывается вниз. Счет идет на секунды, горевать некогда – и в мгновенье ока овдовевший мужчина, подхватив девочку на руки, устремляется вслед за остальными беженцами к мерцающему уже совсем рядом порталу. Голдот знает, что пройдет около десяти лет, и судьба столкнет его с ними. Девочка вырастет в красивую женщину, вот только глаза ее останутся прежними. И дважды – тогда, в деревне, невольно, а теперь по его прямой вине – он увидит в них ту же боль, что и в этом видении из прошлого. Теперь это несомненно – оникс впитывает в себя чужие воспоминания, причем воспоминания негативные. Если Голдот будет вглядываться в него и дальше, наверняка увидит пожар в библиотеке, свои скитания по лесам Аксеота, а также то, что страшится более всего пережить снова – заточение в склепе вампира, когда на несколько лет единственными его спутниками стали ужас и отчаяние. Потом их вытеснил третий, спасительный – безразличие. Иначе бы мальчик лишился рассудка. Но если Голдот видел чужую память, не значит ли это, что Алана может увидеть и его? Некромант снова почувствовал озноб – никогда, ни за что он не хотел бы предстать перед кем-то беззащитным, точно обнаженным. Даже перед ней. Особенно перед ней. Усилием воли он оторвал взгляд от оникса и посмотрел на Алану. Судя по всему, боль притупилась, и теперь девушка занялась своей травмой, прижимая левую ладонь к поврежденному запястью. Голдот видел слабое свечение целительской магии. Должно быть, прошло не менее пяти минут. Голдот молчал, не мешая священнице. Что он мог ей сказать? Он не знал. А что Алана скажет ему? Слова обвинения? Они будут справедливы. Наверное, она теперь уйдет, и так будет лучше для них обоих. У нее не получилось стать беспристрастным советником по магии Жизни, она привязалась к нему. Самое досадное, что и он привязался к ней, это глупо теперь отрицать – только не после того, как едва не погиб, спасая ее от самого себя. Но чувства не для него, да и Алана заслуживает большего, нежели скитаться с некромантом. Определенно, лучше будет услышать от нее обвинения. Так легче и правильнее. Но Алана опять удивила его. – Теперь ты чувствуешь? – тихо проговорила она. Ее взгляд был устремлен на оникс. – Чувствую что? – спросил Голдот, хотя, опять же, прекрасно понимал, что она имеет в виду. – Что здесь средоточие зла. Эта точка Силы, чем бы она ни была, питается нашими жизнями, нашими самыми страшными воспоминаниями. Значит, она тоже видела прошлое. И чувства говорили Голдоту, что от этого места действительно исходит смертельная опасность. Вот только чувства эти принадлежали перепуганному мальчишке из склепа, который спустя столько лет снова напомнил о себе. Взрослый же Голдот, Голдот Полумертвый, руководствовался здравым смыслом. – Алана, я уже говорил тебе и снова повторю. Это инструмент. Довольно сложный, как оказалось, но, тем не менее, всего лишь инструмент, который можно использовать как во зло, так для добра. – Я помню, – проговорила девушка. – Это молот. Вот только он со сколами и трещинами. С пятнами крови. Он уже не будет простым инструментом, Голдот. Никогда, – она помедлила, и Голдот терпеливо ждал окончания ее слов. – Невозможно представить, как эта злая сила может омолодить. Она служит чему-то другому. Признаться, Голдот еще в свое первое посещение этого алтаря начал догадываться, что Калибарр рассказал ему далеко не всё. Лич скрыл опасность активации пятой точки Силы, а теперь выяснилось, что циркулирующая здесь энергия наполнена чужими негативными воспоминаниями. Для чего же на самом деле она нужна Калибарру? Этому должно быть разумное объяснение, главное – найти его, не спеша называть это место добрым или злым. – В Дейе были живые некроманты, которые оставались вечно молоды потому, что поглощали жизни других существ. Мне приходилось встречаться с ними. Вряд ли их жертвы испытывали перед смертью радость. Но это мой ответ тебе, Алана. Так разрушение одной жизни продлевает другую. Девушка отняла руку от залеченного запястья и посмотрела на Голдота. Смотрела долго, как совсем недавно – перед тем, как коснуться оникса. Что опять было у нее на уме? Мертвый глаз позволял Голдоту довольно сносно видеть в полумраке, и всё-таки он не мог разгадать взгляда Аланы. А что она пыталась увидеть в нем сквозь окружающую их темноту? Или ее глаза уже привыкли к ней? – Такое разрушение не созидает. Не рождает ничего, наполненного жизнью и светом. Тьма порождает лишь новую тьму, Голдот. Прежде, чем он успел ей возразить, девушка добавила: – Тот мальчик в склепе – ведь это был ты? Голдот сумел выдержать ее взгляд, но нужные слова не находились. К счастью, в глазах Аланы он не прочитал жалости, которая была ему ненавистна. В них была только грусть. – Вот что создает разрушение, Голдот, – прошептала наконец девушка. Это было уже слишком. Голдот рывком поднялся на ноги. – Если я и плод разрушения, как ты называешь меня, то я горжусь тем, кем стал. И во мне поболее созидания, чем в ряде ваших святош, отправляющих на костер за проявление несогласия или только потому, что ты не похож на остальных, – он помнил, хорошо помнил приговор, вынесенный ему Мардором. – И хватит пытаться перевоспитать меня, Алана. Здесь наши пути расходятся. При первой же возможности я отправлю тебя в Великий Аркан. Слова прозвучали резко, впервые Голдот потерял самообладание во время спора с ней. Должно быть, потому, что Алана затронула слишком личное, давнюю, так и не зажившую рану. Священницу, однако, его реакция не смутила. – Я знаю о фанатиках из некоторых орденов, – проговорила она. – В них я вижу зло, как и в тебе, некроманте, добро. Но разве ты гордишься тем, что сделал с тем городом? С простыми жителями? – Они это заслужили, – повторил Голдот то же, что говорил самому себе. Правда, ему казалось, что чем чаще он произносит эти слова, тем меньше верит в них сам. Но не в его правилах было отступать. – Ты сама учила меня заклинанию «Воздаяние» из магии Жизни. За причиненную другому боль полагается платить. Алана медленно покачала головой. – Но никогда «Воздаяние» не превышает нанесенный тебе ущерб. Никогда, Голдот. Он знал, что девушка говорит не только о заклинании, и в глубине души давно уже начал понимать, что она права. Как ни досадно ему было это осознавать, но с каждым разговором, каждым их спором Алана становилась всё более искусным соперником. От детских утверждений о добре и зле, которые вбивают прихожанам в церкви, она постепенно переходила к более сложной философии, и использовала уже ее для доказательства своего видения жизни. Использовала даже аргументы оппонента, обращая их против него. Она действительно была умной женщиной, ничего не имеющей общего с фанатиками. Алана всё больше заставляла уважать себя. Однако сейчас, понимая, что вот-вот проиграет в этом раунде – впервые за всё время, – Голдот чувствовал скорее раздражение. К тому же на место притупившейся боли пришла сильная усталость. Вряд ли сегодня он в состоянии разгадывать тайны пятой точки Силы. – Мы возвращаемся в лагерь, – объявил он, давая понять, что разговор окончен, и протянул Алане левую руку, чтобы помочь подняться. Она не сразу приняла его помощь. Боялась? Вряд ли, ее спор с ним доказывал обратное. И всё-таки Голдот чувствовал, что между ними пролегла трещина. Алана говорила с ним, будто ничего не случилось, но оба прекрасно знали – он подставил ее под удар, едва не убил. Ростки доверия, едва пробившись, стремительно увядали. Что знаменательно – именно теперь, когда Голдот осознал, что его живая половина всё еще способна чувствовать привязанность к кому-то, помимо Учителя. Алана наконец поднялась, опираясь на его руку, но тут же покачнулась, едва не потеряв равновесие, и вынуждена была схватиться за стену. Ее силы еще не восстановились, и неудивительно. После секундного колебания, Голдот предложил ей взять его за локоть. Пусть она не будет в восторге от подобной близости, но им надо как-то выбираться отсюда. – Нам пора идти, мы потеряли слишком много времени, – сказал он, давая понять, что его предложение – исключительно практическое. На этот раз почти не раздумывая, Алана молча приняла его помощь. Они медленно двинулись к выходу из маленькой камеры с ониксом. На пороге Голдот обернулся. Кристалл по-прежнему сиял ядовито-красным светом, и в его мерцании некроманту почудилась насмешка. До скорой встречи, словно говорил оникс. Голдоту придется найти способ активировать его, даже если он будет вынужден в самом деле разобрать всю эту конструкцию на части. Ради Калибарра. Конечно, можно попробовать попросить другого колдуна повернуть оникс, но не хотелось бы терять никого – армию сильно потрепало после перехода по Лавовым Пустошам и постоянных стычек с демонами и вольными некромантами, а теперь ей предстояло долгое возвращение в Некоррум. Алана словно прочитала его мысли – было ли это следствием только что пережитого или они так хорошо узнали друг друга за время путешествия? – Ты же не подставишь никого другого, Голдот? «Подставишь» – она умела выбирать слова. – А что это за колдуны, Алана? – проговорил Голдот, поворачиваясь и увлекая ее к выходу. – Такие же некроманты. Личи, вампиры. Одним меньше – разве не лучше? На этот раз уже он заставил ее задуматься. Они шли молча, и Голдот решил, что она не ответит, но у самого выхода Алана тихо проговорила: – Нет, так нельзя поступать. Даже с ними. – Что я слышу! – усмехнулся Голдот. – Ты почти уже защищаешь некромантов. Скоро, глядишь, ты будешь в наших рядах. Если он надеялся смутить ее, то прогадал. – Добро не должно опускаться до некоторых вещей, Голдот. Иначе – оно перестанет быть собой. Голдоту пришлось сделать над собой усилие, чтобы не рассмеяться. Порой Алана по-прежнему казалась ему наивной девочкой. – Я уверяю – еще как опускается, – улыбнулся он, но потом заговорил серьезно. – И в некоторых случаях это жизненно необходимо даже ему, иначе оно перестанет существовать. Неужели было бы злом вонзить кинжал в спину Килгору, который убил наш мир, а перед этим истребил сотни тысяч людей и других созданий? Пусть этот поступок был бы подлым, но если бы это спасло Энрот – пошла бы ты на это? Он чувствовал, что опять породил в ней сомнения, и воодушевленно продолжил: – В конечном счете, Алана, важен результат, а не средство. Мы все это понимаем. – Нет. Даже ты понимаешь, что это не так, – Алана внезапно остановилась, вынудив его тем самым посмотреть на себя. Снова этот взгляд учителя на неразумного ребенка. – Иначе не остановил бы меня. Недолго Голдоту суждено было радоваться победе в споре. Второй раз за этот час Алана поставила его в тупик. Безусловно, он мог бы ей возразить, объяснив, что во всем виновато его личное отношение к ней, именно из-за него он проявил слабость. Но в этом Голдот с трудом признавался даже самому себе и подавно не признался бы Алане. А потому снова пришлось промолчать. К счастью, они уже выбрались наружу и вынуждены были прекратить разговор. Их путь к лагерю лежал по мосту через лавовое озеро, это было не лучшее место для споров. Накинув на головы капюшоны и прикрыв лица повязками, они стали пробираться вперед. Когда же наконец озеро осталось далеко позади, выяснилось, что Алана не в состоянии продолжить беседу – ей и идти-то было сложно. Силы, временно возвращенные зельем, иссякли, девушка была очень бледной и крепко держалась за локоть Голдота, чтобы не упасть. Еще пару недель назад он бы подозвал скелета и поручил ему донести ее до палатки. Теперь же помогал Алане сам, несмотря на то, что тоже ощущал на себе последствия магического удара. Не была ли подобная забота родственна той причине, по которой девушка сейчас шла рядом с ним, а не осталась лежать в той маленькой камере, в красноватых отблесках оникса? Голдоту определенно было о чем задуматься.