«В этом нет твоей вины»

В этой комнате до жути тихо, как если бы в мире внезапно вымерло всё, даже время, оставив замерзающую от боли Шиноа Хиираги в бесконечно повторяющемся сером кадре. Озноб пробивается сквозь кончики пальцев мелкой дрожью и она почти что с сожалением смотрит на осколки разбитого стакана, на покрывающуюся инеем лужицу фильтрованной воды. Внутри горла сухо, но ей совсем не хочется пить, только лишь вгрызаться в пальцы, унять мандраж и заклинать себя не думать о боли внутри грудной клетки. Хочется разодрать себя и достать это недоразумение ногтями. Друзья бесконечно добры. Они приносят ей книги, реже — старые журналы, и она как может улыбается им. У Шиноа совсем нет сил подшучивать над Миц-чан, однако ещё тяжелее видеть их унылые лица, сосредоточенно смотрящие на неё. Шиноа так давно не смотрелась в зеркало, она и не догадывается, насколько бледна. Словно бы обморожение, но в лёгкой степени. С их приходом в стенах приевшейся палаты внезапно становится так шумно, это приятнее всего. Меньшее удовольствие доставляют упрёки Сангу в том, что Хиираги ничего не ест в последнее время, стоящие в глазах Йоичи слёзы и неприятно поджатые губы Шихо, как будто она уже не в кровати лежит, а в наспех сколоченном гробу. Отец бы ни за что не раскошелился на более роскошные похороны своей дочери, у него, вообще-то, война. Лишь на Юичиро она умышленно не смотрит, с каждым разом пытаясь довести его до истерики всё тщательнее. Брюнет психует и вылетает из палаты, как ошпаренный, покуда Шиноа продолжает издеваться над собой, вспоминая его до неприличия глупую улыбку.

— «У меня не было выбора... Внутри ты мне всё разворошил своей улыбкой. Интересно, а что ты чувствуешь?»

Он — это солнце сквозь зелёное стекло, вихрастая рябь на цветущей воде, порыв тёплого летнего ветра. Младшая Хиираги рассказывает это одному Шинье, который заходит к ней по вечерам, потому что ей больше нечего терять. Снимок грудной клетки ещё чернее, а в сердце вместе с ней засыпает тревога. Старший брат уходит лишь тогда, когда в комнату приходит тяжёлая тишина. Шиноа тихо сопит носом, как сурок, что так сильно контрастирует с её ночными рвотными позывами. Вместе с туберкулёзным кашлем из её лёгких выходят густые чёрные страхи. Может, она вся состоит из этой материи? — Они не знают, что это за вирус. — говорит Шинья, заламывая себе пальцы и смотря в мутное окно. — Это не убьёт тебя, но может остаться на всю жизнь. Шиноа не слушает его, закрыв глаза и представляя место, где она может всю вечность греться под лучами вихрастого солнца. Лечащие врачи считают, что близкий человек доходчивее объяснит о вынужденности страдать всю жизнь из-за неизвестной болезни. На белых простынях расцветают чёрные цветы, а Шинья уходит на поиски медсестры, видя, насколько безразличны ссутулившейся в спазме девочке его слова. Женщина в белом халате томно вздыхает, хваля заботливость её старшего брата, когда как голову бывшего сержанта внезапно посещает мысль, что он также болен. — Я просто приёмная, Аямэ-сан. Юичиро вламывается в комнату, едва не сбивая медсестру с ног. По всему полу белым сугробом расползается грязный пододеяльник, пестрея широкими чёрными пятнами чего-то противоестественного. Меньше всего ей хотелось, чтобы он видел эту её часть. — Юу-сан, ты чего не в час посещений? — натянув на лицо язвительную улыбку, интересуется Хиираги, перекатывая горечь его имени на языке. — Неужели не мог дождаться встречи со мной? ~ Внимательный взгляд карих глаз не без сожаления смотрит на то, как парень выталкивает Аямэ-сан, не успевшую подобрать постельное бельё, за дверь, поворачивает потёртую защёлку и очень долго молчит. Шиноа очень трудно улыбаться сейчас, но она должна, дабы снова обмануть его и спровадить от её глупого сердца куда подальше. Оно реагирует, бьётся больно, не хочет замолкнуть хотя бы на минуту. — Зачем ты врёшь нам? — непривычно-тихо спрашивает брюнет, разглядывая те самые пятна на пододеяльнике под своими ногами. Шиноа нелепо смеётся, рефлекторно пряча тёмные следы под губами ладонью. — Никого я не обманываю, Юу-сан. Врач говорит, что моей жизни ничего не угрожает. С этим вполне можно жить нормальной жизнью. — бубнить в свою руку было не слишком удобно, поэтому Хиираги весьма нерасторопно подтянула к себе краешек чистого одеяла, прячась уже за ним. Она и не поняла, когда Хакуя оказался так близко, вытянувшись перед ней отнюдь не вихрастым солнцем. Нет, это была молчаливая тень того Юичиро, которого она знала и... Уместно ли здесь слово "любила"? — Но ведь это причиняет тебе боль... — его голос дрожит, а Хиираги отчего-то хочется расплакаться, потеряв всякое самообладание. — О чём ты, Юу-сан? Это самая обыкновенная астма. — Шиноа улыбается ему сквозь белую ткань, отодвигаясь от немого наваждения к самому краю. Так близко. И эта близость причиняет боли куда больше, чем ночные страдания в тишине под кварцевыми лампами. — Не делай из меня дурака! — сорвался на крик зеленоглазый, сажаясь на кровать вопреки всем санитарным нормам и выхватывая одеяло из её рук. — Все переживают за тебя! Ты хотя бы понимаешь, что к нам хотят приставить нового капитана? Проглотив немую обиду, девушка горько улыбается, опуская взгляд к золотым пуговицам на его камзоле и задумываясь. Значит, он пришёл сюда из-за слухов про отстранение дочери Тенри Хиираги от дел армии. Внезапно Шиноа даже все свои заранее заготовленные небылицы проглотила, готовая вот-вот сознаться, что это она просила о поиске замены для своего отряда. В последнее время ей очень тяжело врать, ведь даже для лжи у человека должны быть силы. У неё же сил не осталось. — Меня не допустят к службе, Юу-сан. Врач уже написал, что я непригодна, поэтому лучше смирись с этим как можно скорее... И это я просила найти нового капитана. — постаравшись придать своему лицу как можно более бесстрастное выражение, Хиираги наконец-то смотрит ему в глаза, а сердце её замирает. — Научись наконец признавать поражение. Признаться честно, Шиноа не понимает, что именно он сейчас чувствует по его выражению лица. Юичиро словно что-то обдумывал, никак не прореагировав на её попытку оттолкнуть его от себя. Это заставило до сего момента решительно настроенную девушку засомневаться в сказанном. Она неправильно озвучила свою мысль? — Я не признаю поражений. — мрачно назидает брюнет, демонстрируя, что в этом споре она не сможет на него повлиять. — Юу-сан... — Нет, Шиноа, послушай меня! Ощутив неожиданную тяжесть в теле, внезапно побелевшая Хиираги едва могла связывать слова в полноценные предложения, чувствуя, как внутри растекается липкая духота чего-то неумолимо умирающего. Ей было знакомо это чувство — новый приступ. — Юу-сан... — Да что?! — возмущённый тем, что ему не дают собраться с мыслями, Юичиро посмотрел на своего бывшего капитана, и постепенно лицо его приобрело черты озабоченности. — Что с тобой? Эти честные зелёные глаза внезапно спровоцировали ещё более сильные спазмы в лёгких. — Вра...ча. Позови врача. — Зачем? — недоумевающе спросил Хакуя, но прежде, чем до него дошло, на него повалилось обмякшее тело Шиноа. Меньше всего ей хотелось, чтобы он видел её такой: слабой, надломленной, никчёмной девочкой с чёрной водой внутри. Голову раскалывал звон, похожий на собственный крик, а глотку неистово драло под натиском прогрессирующей болезни. Чьи-то руки крепко держат за плечи, тем самым не позволяя упасть с кровати, но помутневшему рассудку отчего-то мерещится, что в неё крепко вцепились тощие лапы паука. Слёзы обожгли лицо, прорвавшись под внутренним давлением, как очень старый гнойник. В действительности лучше умереть. Она перепачкала его в своей умирающей любви, приклеившись чёрными руками к камзолу и искренне не понимая, почему ему не противно от подобной близости. На лоб ложится такая тёплая ладонь, возможно, именно это осторожное прикосновение постепенно возвращает Шиноа нормальное дыхание. Где-то в состоянии полуобморока утопают слова благодарности. Он в любом случае скажет ей не говорить и будет прижимать к себе до прихода врача. Уровень рефлексов. Когда людям плохо, они нуждаются в близости больше всего. Это был не её крик, а его. Наверняка все в отделении уже переполошились. — Не смирюсь.