Kunstformen der Natur

И до этого весьма неплохая школьная жизнь Сала стала ещё лучше и насыщенней: он рассказал Эшли и Тодду, почему тот вечно пропадал в библиотеке после уроков, и они неожиданно положительно отреагировали на новую дружбу парня, выслушав, сколько хорошего он уже увидел в Трэвисе. Их совместная домашка стала обыкновенным делом; они теперь часто приходили в библиотеку и выполняли задание с помощью друг друга. Салли, несмотря на спокойное поведение Тревиса, не мог не замечать его волнения и изредка бегающего взгляда. К тому же он всё ещё хотел разузнать, что этот задира скрывает от всей школы. — Эй, Трэвис, можно… спросить, — начал голубоволосый, когда его собеседник уже убирал учебники в сумку, — почему… почему ты ненавидел меня? — Я? Что? Да я -никогда- вовсе я тебя не ненавидел! Просто… В общем, это неважно… Я вёл себя, как полный придурок… — Сал мог ошибаться, но ему показалось, что в уголках смотрящих в пол глаз парня появились крошечные капельки слёз; голос лишь слегка дрогнул. — Я не виню тебя, Трэвис… — их взгляды встретились; всё лицо блондина выражало такую смесь отчаяния, благодарности и смирения, что сердце Салли на секунду невольно сжалось. — Я понимаю, что дело отнюдь не в тебе… И я отлично знаю, что не в силах повлиять на те обстоятельства, что окружают тебя в жизни. Но, может, поведай ты мне о них, стало бы возможным изменить последствия? Волнение нарастало в душе парня. Он ощущал, что резко и непрошено вторгается в личное пространство собеседника; представлял, как было бы тяжело, окажись он сам на месте того, чья судьба сейчас так волновала Салли. — Знаешь, я не думаю, что это разговор для библиотеки, — почти беззвучно произнёс Трэвис, быстро завершая начатые сборы и глазами указывая Салу на выход. Когда они оба уже стояли посреди пустого школьного двора, опираясь спинами о стену здания, Трэвис решился продолжить: — Твои друзья уже наверняка рассказали тебе про меня всё: как я раньше учился с ними, как задирал там всех и каждого и как меня отправили в религиозную школу; что моей семье уже несколько поколений принадлежит местная церковь, что мой отец — проповедник, и всё прочее… — неожиданно для Салли голос его собеседника дрогнул, выдавая все переживания, что тот испытывал в данный момент. Голубоволосый услышал громкий отрывистый вздох. В нём смешалось столько эмоций: негодование, разочарование, обида, раскаяние — что Сал не знал, как стоило на него реагировать, поэтому предпочёл лишь молча вслушиваться в каждое слово. — Но они ничего не знают! — тон голоса Трэвиса резко изменился до того, что часто можно уловить у людей, старательно сдерживающих слёзы. — Ах, если бы они знали хоть долю того, что- они бы заговорили совсем по-другому… Не желая прерывать говорящего, протезник, всё ещё не произнося ни звука, продолжал смотреть прямо перед собой, как ни велик был соблазн увидеть сейчас лицо Трэвиса. Тот же, в свою очередь, не находил в себе сил поднять вдруг потяжелевшую от смеси усталости, неловкости и гнетущих воспоминаний голову, из-за чего его взгляд был направлен на собственные ноги. Это напоминало своего рода исповедь: разве что преграда, разделявшая их, была не из дерева, а из предрассудков и недоверия, что делало её куда более непреодолимой. И оба, находясь по свою сторону этой баррикады, отчаянно стремились всеми способами разрушить её. — Мой отец неоднократно избивал меня, — эти слова стали переломной точкой их диалога: отныне не должно остаться ни тени лукавства или осуждения. — Но все стало ещё хуже, когда меня отчислили из этого злосчастного пансиона… Больше всего папа боялся, что про меня поползут «неприемлемые слухи»… Он помешан на религии после того, как мама ушла от нас, сказав, что он каждым своим поступком делает куда более богомерзкие вещи, нежели любой, кого тот считает грешником. Папа стал настоящим фанатиком; в его искажённом мировоззрении мало чего осталось от христианства. И я правда боюсь его гнева… Боюсь его самого. Они одновременно перевели взгляд друг на друга. В голове Сала всё перемешалось от противоречивых мыслей: он точно метался из стороны в сторону. В его воображении возникали ужасающие картины из жизни Трэвиса. Кому из них было легче? Тому, чьё лицо должно было быть навеки скрыто от глаз общества, или тому, чей каждый шаг и поступок не мог выходить за строжайшие рамки, предписанные близким человеком? Это было сейчас неважно. Да, по большому счёту, ничто не было важнее, чем само происходящее в тот момент, в данную секунду. И также ничто не могло сравниться по важности с теми объятьями, в которых слились и нашли утешение двое таких нужных друг другу людей.