Путь до любви

Учащенное дыхание, быстрый стук сердца, тихий скрип кровати и шелест скинутой наспех одежды, — вот и все, что раздавалось в некогда непоколебимой тишине пустой квартиры. Чужие руки на голых плечах, разорванная в клочья (контроль давно потерян, потому что рядом он, и на его пальце в свете луны сияет тонкий обод кольца из белого золота) ткань и любимая ухмылка на тонких губах. Поцелуи становятся жёстче, а горячее дыхание опаляет шею. На ней расцветают следы от зубов (Виктор не боится укусить слишком сильно, потому что он любит, и эта любовь поможет ему остановиться), небольшие ранки, из которых течет кровь, и вишнёвые засосы, которые красиво оттеняют светлую кожу. Дыхание хриплое и частое, а мальчишка не дрожит от красных разводов, не вздрагивает от каждого шороха, от любого движения. Он не вспоминает о прошлом, и Виктор думает, что это хорошо. В мыслях мальчишки должен быть только он. И никого другого. Кровать скрипит, и в головах ничего не остаётся. Только пустота и любовь. Виктор не боится (страх остался далеко позади), и перед ним только зелёные глаза, прозрачные слезы и белые волосы. Мальчишка хмурится, когда в нем оказывается третий палец, и мужчина не жалеет смазки — он помнит, как тот человек входил без подготовки, а вместо геля использовал кровь. Это было отвратительно, и Виктор не хотел об этом вспоминать. Мальчишка точно ни о чем таком не думает, и у мужчины возникает мысль, что он дурак. Идиот, который ещё может думать о чем-то, кроме человека перед собой. Мальчишка выдыхает, когда пальцы находят нужную точку, и выгибается до хруста в позвонках, когда Виктор целует его в открытую шею. Ему кажется, что он ничего не видит, а вместо глаз у него пустые глазницы. Он становится слишком чувствительным именно сейчас, и нижняя часть его тела горит огнем. Возбуждение накатывает волной, и он прозревает. Перед глазами потолок (не тот, который он ненавидит с детства, не тот, что он видел, когда приходил в себя от боли или после обмороков, и не тот, который он видит перед холодным душем и пробежкой до университета), и он светлый. Он косит взгляд чуть ниже и видит Виктора. Мужчина дышит (мальчишка впервые слышит это, и его тело неосознанно начинает дрожать от удовольствия) слишком резко, втягивая носом воздух и выдыхая ртом. Его волосы не выглядят растрепанными даже сейчас, когда пот стекает по лбу и голова опускается вниз. Парень думает, что сошел с ума, когда он мягко накручивает чужие мягкие пряди на кулак и целует теплые губы. Ему слишком хорошо, и он готов продолжить. Он готов умереть, если это сделает с ним Виктор. Виктор не может успокоиться, и совершенно забывает о защите — презервативов никогда не было в его доме, и сейчас ему было некогда думать об этом. Он вытаскивает пальцы (мальчишка недовольно хмурится и хрипит, откидывая голову назад) и толкается вперёд, еле сдерживая рык и стон. Но мальчишка дёргается, расслабляется почти моментально и стонет протяжно. Ему все нравится, и Виктор начинает двигаться. Темп получается рваным, и мужчина думает, что сейчас все по-другому. Он и раньше целовался, занимался сексом, когда сбегал из дома в город. Но ничего подобного раньше он не ощущал. Желание двигаться быстрее, трогать молодое тело чаще, впитать его в себя, выпить всю кровь и сожрать его плоть — только чтобы мальчишка стал только его, чтобы они стали единым целым. Виктор не может отрицать, что хочет прошептать мальчишке на ухо «муж», чтобы увидеть красные щеки, уши и шею. Чтобы его позвали также, вылизывая ушную раковину и легонько касаясь зубами мочки. Когда они заканчивают, мальчишка дышит хрипло, и думает, что его задница болит слишком сильно. Член мужчины большой, и парень не хочет смотреть вниз, где они ещё соединяются воедино. Он хочет заснуть и заставить Виктора помыть его. Но перед тем, как провалиться в сон, Виктор начинает рассказывать. О чем? Разумеется, о своем брате. *** Левиафан был… Замкнутым. Ещё с раннего детства он был нелюдимым и очень одаренным. Он не любил общаться с кем-то, кроме семьи, да и своих двоюродных братьев он не любил, предпочитая общаться с родителями или сестрами. У большинства членов нашей семьи (если говорить только о полукровках) были либо заострённые уши, либо острые клыки и потребность пить кровь. Только наследники, каким являлся и я, имели признаки обоих родителей. Обычно наш род не решался вступать в войны или разжигать конфликты. Пусть вампиры и были высокомерны, но жизнь с эльфами — защитниками природы и всего мира — научила их (нас) быть более терпеливыми и сдержанными. После стольких лет гармонии как вампиры из нашего клана могли пить людскую кровь? Как эльфы могли оставаться в стороне, когда их любимых убивали и уничтожали, когда тех, с кем они жили столько лет в согласии, предавали огню? Нашему роду Фауст более тысячи лет. Вампиры и эльфы жили в мире и гармонии, воспитывая детей и совершенно не заботясь о досужих разговорах. Разумеется, у нас, как и у всех кланов, были свои секреты. Тайные техники и артефакты, подчиняющиеся только главе рода. Или его наследнику. Я не знаю, почему, но всегда продолжением, опорой клана становились только полукровки. Они содержали в себе гораздо больше силы, потому что несли в себе и скорость вампира, и магию эльфа, они могли дышать, чего не могли себе позволить обычные вампиры. Наследники крови… у них был и острый слух, клыки и когти, регенерация и почти что бессмертие от вампира. Сострадание, магия, уши, дыхание и сердцебиение от эльфа. Как ты понял, следующим главой после моей тети должен был стать я. Меня тренировали, учили охотиться на диких зверей, если я не смогу восстановиться от энергии природы (если мне будет этого недостаточно), пользоваться своими способностями, дышать под водой (не дышать вообще) и многому другому. Меня учили быть сильным и уметь прощать. Принимать правильные решения. И я старался. Как я мог отказать? Это была великая честь, но отношение ко мне не изменилось. Клыки у вампиров вырастают только после двадцати лет, так что при рождении ещё никто не мог сказать, станет ли ребенок наследником или нет. Мои младшие братья и сестры продолжали отвлекать меня от занятий, а старшие уговаривали сбежать из замка на прогулку по городу… Впрочем, старшие мало чем отличались от малышей. Но в нашем роду была тайна. Обычно после становления главой, полукровка должен выбрать помощника, который будет сопровождать его всю жизнь. Надо ли говорить, что я сразу же подумал о Левиафане? Когда у меня выросли клыки, ему было десять. Он был маленьким и таким упрямым, что, не будь у него острых ушей, я подумал бы, что он вампир, а не эльф! Мы были лучшими друзьями. Постоянно играли вместе и смеялись, потому что я чувствовал, знал, что он станет моим советником, вторым по значимости после меня. Обычно советники… Грубые. Тихие, неприметные. Меня же такие люди раздражали. И Левиафан… Он был другим. Светлым. Плакса и нытик, который боится лягушек и бабочек, но он тот, кто способен не моргнув и глазом залезть на самое высокое дерево в округе и спрыгнуть вниз, не боясь пораниться. Мой брат был… Удивительным. И если бы я не знал, что являюсь истинным (единственным) наследником, то я решил бы, что это он станет следующим главой. Мы смеялись над глупыми шутками, оба готовились стать правителями и сбегали с уроков танцев в город. Когда ему было тринадцать, мы подбрасывали тёте — тогда ещё главе рода — червей в постель, воровали наивкуснейшие пирожные с заварным кремом, что готовил наш личный повар, и играли в прятки до утра. В пятнадцать он помогал мне избавляться от невест, портил воздушные шары, на которых прилетали эти пустышки, рвал лёгкие кружевные платья и рисовал непристойные надписи на стенах, потом притворяясь ангелом во плоти. Мы создавали пошлые иллюзии, позорили на светских мероприятиях моих потенциальных жён и всегда были вместе. Когда ему было семнадцать, мы крали у третьей бабушки алкоголь (особенно хорошо у нее получалась настойка из одуванчиков и ромашковый чай, у которого от чая только название), срывали помолвки и были на хорошем счету у Короля Артура. В то же время наши родители решили пойти на крайние меры. Поняв, что друг без друга мы никуда, они решили женить нас на близняшках! Да ещё каких… Чистокровные человечки из Авалона. Даже магически одаренные… Да-да, как ты, только девушки… И их двое. Наверное, мама с папой думали, что свадьба и женитьба заставят нас одуматься и стать серьёзнее… Глупцы! До ритуала, после которого я стал бы главой клана и одним из высокопоставленных лордов при дворе, оставалось три года. До моей свадьбы — не больше недели. Оказалось, что мои родители решили все без меня. С Левиафаном поступили точно так же. Его мать была намного строже моей, но они были солидарны в одном — чтобы стать хорошими наследниками и не посрамить их честное имя, мы должны остепениться. Нам сообщили о свадьбе ровно за семь дней до торжества. В ту же ночь мы встретились в нашем секретном месте (помнишь про самое высокое дерево? Да, Левиафан ещё заснул на нем, когда мы играли в прятки… Так вот — мы решили создать на самой верхушке домик на дереве, скрытый иллюзией) и придумали план. Всю ночь не спали. Не буду вдаваться в подробности, но уже через три дня оскорблённые до глубины души магички разорвали помолвку, швырнули в нас фамильные кольца нашего рода (нет, дорогой, на тебе совсем другое и нет, оно не из магазина — кольцо, что сейчас красуется на твоём пальчике, намного драгоценнее той дешёвки, что была на той дуре) и уехали к себе домой. Оплакивать свою несчастную судьбу, что, цитирую: «погубили это отпрыски гримма и сирены». Почему сирены? Наверное, потому что сперва мы с Левиафаном притворялись нежными, чуткими и сильными мужчинами, завлекали их в сети разврата сладкими речами, а потом… Обломали! Точнее… Мы их перепутали. Назвали другое имя, и оскорбили их этим. Случайно — для наших невест и родителей, и абсолютно нарочно для нас с братом. После этого наши родители благоразумно отступились от своих «грандиозных» планов и махнули рукой на наше поведение. В восемнадцать Левиафан не изменился. Он все так же панически боялся лягушек (правда, он уже умел контролировать свои чувства и не выставлять страх напоказ), обожал рыбу и не хотел ничего менять. Он продолжал плакать при мне, грустить из-за всего на свете и злиться, если оскорбляли кого-то из нашей семьи. Он собирал длинные зеленоватые волосы в высокий хвост или оставлял их свободно падать на спину. Он скалил обычные зубы на недоброжелателей и красил ногти в черный. В девятнадцать он начал носить красивые плащи с узорами в виде рыбьих скелетов. Он заставлял их двигаться, плыть по ткани, потому что считал, что это весело. Он почти никогда не смеялся, а улыбка мелькала разве что во взгляде — но я все равно его понимал. Потому что мы были связаны. Мы продолжали сбегать с уроков, которые казались нас скучными (я с истории, а он — с танцев и этикета), и шляться по кабакам. Мы веселились прилично вне дома, чтобы сохранить репутацию семьи (от нашей собственной ничего не осталось), и очень неприлично на территории замка. А потом наступил двадцатый день рождения Левиафана. И у него выросли клыки. Никто этого не ожидал. Что бы за десять лет родилось два наследника? Такого просто не могло быть! Только у меня возникла мысль, что один из нас должен умереть. Ведь не даром в семье королей обычно как минимум двое сыновей. Чтобы если что-то случится с первенцем, то не придется искать замену. Пусть я никогда не любил историю, но в моей груди все оборвалось. Я был уверен в своей смерти. Именно поэтому в тот день, поздравив брата и не попрощавшись с семьёй, я уехал на охоту. Это всегда меня успокаивало. Единение с природой, множество запахов, среди которых только один верный. След, такой резкий, когда используешь вампирский нюх (пусть он немного уступает обонянию оборотня), и такой отчётливый, если использовать магию эльфов. Аура и запах, любые шорохи и движение листьев, ветер и шуршание редких трав и сорняков, — все это я ощущал, чувствовал, видел и слышал на охоте. Именно так я почувствовал себя нужным. Тогда я подумал, что ненависти не существует, а смерть не грозит моим близким. Когда я вернулся, меня встретили огонь и пепел. На месте замка (каменного замка), в котором жили и умирали многие поколения нашей семьи, была груда булыжников, а вместо детей и взрослых — гора трупов. Только моя мама успела прошептать: «спаси своего брата». И я сразу понял, о ком она. Но как Левиафан, мой младший брат, мог выжить в этой бойне? Я не нашел ни единого следа. Я, лучший охотник среди сверстников, верноподданный Короля и его Цепной пёс… Я не смог найти ни единой зацепки. Ни следов на промерзлой почве, ни запаха… Отсутствие запаха поражало больше всего, ведь даже пыль и гарь не должны перебивать чужой запах (новый и незнакомый прежде). Это в двадцать я мог не заметить, не найти только из-за пыльцы, что забивала нос… Но в тридцать я уже не мог совершить такую ошибку, ведь я так долго тренировался! Я мог разделять запахи на составляющие… Мог с закрытыми глазами приготовить душистый эль или пирог с корицей и яблоками, полагаясь только на нюх. Я различал травы и специи, мог запомнить любой аромат, стоит мне услышать его единожды, но… Но я ничего не нашел. Абсолютно ничего! И я до сих пор виню себя за их смерть… Точнее винил. А потом я встретил одного несносного мальчишку (ты случайно не помнишь такого? Он врезался в меня с разбегу да так и не извинился), который показал мне, что жизнь не заканчивается на смерти. Она с нее начинается. Возможно, всегда. — Это я-то несносный?! Я вообще не ожидал, что после секса ты поведаешь историю своей жизни… Неполную, кстати, — голый мальчишка сидел на мятой кровати, завёрнутый в простыню. Задница до сих пор болела, и сидеть практически невозможно. Но благодаря магии парень мог хотя бы немного снизить боль, но для этого нужно снять простыню! А перебивать искреннюю, наполненную горечью и слишком затяжную историю было как-то неловко. Да и когда он мог это сделать? Когда он с радостной улыбкой рассказывал об их шалостях? Или во время истории о свадьбе? Или после того, как он начал говорить о гибели семьи?! «Ох, извини, я понимаю, ты скорбишь, но у меня жутко болит задница, так что не мог бы ты заткнуться? О, и подержи покрывало, мне нужно магией воспользоваться…» Ну что за идиотизм… Поэтому Ивану и пришлось терпеть, разрешая себе двигаться только раз в секунду. Он терпел, стиснув зубы и делая скорбное выражение лица… И это давалось ему довольно легко, учитывая, что он вспоминал времена, когда мог спокойно сидеть даже на полу, не боясь встать… И ноги у него не дрожали… Эх, где его молодость? — С тобой все хорошо? — такой же голый Виктор, не обращая внимания на наготу, только сейчас замечает грустное выражение на милом личике. — У меня чертовски болит поясница, но это мелочи. Главное, что ты… — Наконец-то добрался не только до твоего сердца, но и задницы? — Виктор улыбается, обнажая острые клыки, и мальчишка с удивлением думает, что он пошутил. — Нет, просто ты наконец-то рассказал свою историю, пусть и кратко, — Иван впервые не хочет дерзить и уступает место мудака Виктору. Чем бы дитя не тешилось. — Ха? Ты в самом деле не ответил на насмешку насмешкой? Ты меня радуешь, милый, — Виктор садится на край кровати и тянет руку к мальчишке. Иван недовольно смотрит на протянутую ладонь, как на что-то мерзкое, но все же вкладывает в нее свою руку. Стон боли вырывается против его воли, когда он прогибается в спине. Мальчишка шипит, но не может ничего с собой поделать. Поясница ноет, и эта боль всегда у него ассоциировалась с Отцом, принуждением и страданиями, которые точно последуют. Редкие вспышки удовольствия были всегда перекрыты болью, а кровь всегда заливала простыни, стекала по ногам и бёдрам… Но Виктор был внимательным и нежным. Его руки держали за талию и сжимали руки, направляли и ласкали длинные ноги. Удовольствие перекрывали редкие вспышки боли, и это было совсем не так, как с Отцом. Все было даже не по-другому, все было наоборот. Тогда ненависть, сейчас любовь. Тогда кровь, а сейчас только слезы счастья. Тогда проколотые соски, а сейчас кольцо на безымянном пальце. Тогда была похоть, а сейчас… Он в самом деле любит. Виктор улыбается ещё мягче и забирается на постель к мальчишке, чтобы обнять его. Парень утыкается ему в грудь и хрипло дышит, стараясь унять боль. Руки мужчины, сильные и нежные, скользят по молодому телу, забираются под простыню и замирают на пояснице, нежно поглаживая тонкую кожу. Мальчишка выдыхает, когда чувствует тепло, распространяющееся по телу, и поток магии, который уменьшает боль, вытягивает неприятные ощущения. — С-спасибо, — мальчишка расслабляется в чужих руках и позволяет себя обнимать, греясь в слишком горячих объятиях своего мужчины. — По твоему изменившемуся запаху я думаю, что ты опять вспоминаешь нашу свадьбу… — Во-первых, ты понял это по тому, как я вздрогнул и посмотрел на кольцо (как ты вообще это увидел?), а во-вторых… Ты просто надел его на меня, и камень вместо белого стал черным! И не было никакой свадьбы… Иван продолжил бы возмущаться (о, он бы с радостью раздул скандал после их первого раза, а потом помирился бы с ним!), если не следующая фраза: — А ты хочешь? — Виктор смотрит в его глаза, и Иван краснеет от стыда. Если честно, то он мечтал об этом… Но он никому не скажет ни слова! Может, потом… Пылающие красные глаза слишком пристально рассматривают его, и отводить взгляд не хочется. Потому что Иван не сможет прожить без этого кровавого мерцания, которое напоминает ему не только о боли и страдании, но и надежде. Любви, что ему подарил Виктор. Иван вздыхает и обхватывает крепкую шею руками и видит, как Виктор медленно склоняется над ним. Он быстро сокращает дистанцию между их губами и закрывает глаза, когда чувствует чужое дыхание. Он прижимается ещё ближе к сильному телу и хрипло дышит. Виктор выдыхает, углубляя поцелуй, сжимает руки на чужой талии и раскрывает губы, тянется навстречу и утопает в чувствах. Он никогда прежде не любил. Все его невесты (он не помнит ни одного имени) были навязаны семьёй. Он никогда не стремился к женитьбе, как его сестры и братья. Он боялся, что его недавно обретенную свободу отберут, не позволят ему жить по велению сердца. Он всегда мечтал об отношениях, где его будут понимать. Где они вместе смогут сидеть над книгами, заниматься магией и придумывать новые заклинания и способы довести Даниэля. — Ты и вправду самый лучший человек в моей жизни, — шепчет мальчишке на ухо Виктор, когда отрывается от красных губ. — Ты слишком идеальный партнёр для меня. Я боюсь, что наш побег и конец, что у нас есть, — всего лишь сон… — Если это сон, то я не хочу просыпаться, — шепчет в ответ Иван, пальцами касаясь холодной щеки. Он скользит по шее, груди, поднимается выше, чертит губы, веки, гладит лоб и щеки… — Но если честно, то пора бы уже вернуться к реальности, — рушит хрупкую иллюзию парень, снежной лавиной врываясь в темную пещеру, где Виктор жил более двух столетий. — Ведь теперь ты от меня никуда не денешься, ясно? — Конечно, — Виктор не перестает улыбаться и тянется за новым поцелуем. Но парень быстро уворачивается, и получает смазанный поцелуй в щеку. Он заваливается на бок, и Виктор скользит руками по его спине. — Щ-щекотно! — смеётся парень, пытаясь отбиваться. Но кто он такой, чтобы мериться силами с вампиром? Пусть и полукровкой. Простыня соскальзывает с его плеч, оголяя проколотые соски, гладкий живот и тонкие руки, открывая вид на темную дорожку волос, скрывающуюся в простыне. Виктор довольно скалится и думает, что счастлив. На его руке блестит кольцо из белого золота, а на пальце мальчишке сияет точно такое же. — Нет! П-погоди! Я хочу прогуляться… Да погоди же ты! — мальчишка свешивает голову с кровати и пытается оттолкнуть от себя наглого эльпира. — Если мы не пойдем гулять, я… Я!.. — Закричишь? — Ивану очень не нравится хитрая улыбка его мужа. — Тебя никто не услышит. — Ну пожа-а-алуйста! — парень просит без стеснения и выгибается, пытаясь уйти от цепких пальцев. Чужие губы касаются его шеи, и он просяще скулит. — Ты ведь отблагодаришь меня потом, а? — Виктор замирает и хитро улыбается, дожидаясь ответа. — Да, — хрипло дышит Иван, очень сильно надеясь, что сможет встать. Его ещё раз целуют и отпускают. Иван лежит и пытается отдышаться. Но следующие слова заставляют его вскочить: — Если через десять минут ты не соберёшься, то придется закрепить пройденный материал. Иван был готов через пять. Даже помыться успел, смывая пот и пыль. Виктор ещё раз окинул взглядом стройное тело и вздохнул. — Ну и приспичило же тебе гулять, а? Мы могли бы поваляться на кровати или… — Потрахаться, да? — Иван закатывает глаза и поправляет белые волосы, чтобы они не лезли в глаза. Когда они выходят из дома, его телефон начинает громко вибрировать, и парень смотрит на дисплей. Там высвечивается лаконичное «Дэн», и парень отвечает. Он успел соскучиться по этому несносному карлику… Правда, если бы мужчина узнал, как его называют за спиной, парой подзатыльников парень не отделался бы… — Алло! Даниэль? Как дела? Ты в порядке? — Иван в самом деле волновался. Слишком сильно, по мнению Виктора. — Ты один? — голос Автора Судеб отбивает желание спорить, и Иван замолкает, но начинает нервничать ещё больше. — Н-нет… А должен? — Иван не может понять, почему голос Дэна такой усталый и… Безжизненный. Будто у него умерла мама, что невозможно, либо друг… Друг? — Не мог бы ты отойти на расстояние от своего друга, чтобы нас не услышали?.. с каких пор ты вообще гуляешь с кем-то?.. — голос Даниэль глухой, и парень виновато смотрит на Виктора. Мужчина понимающе улыбается, и Иван отходит от него с чистой совестью. — Что случилось? — сразу переходит он к делу, не желая мучить ни себя, ни друга, который слишком уж тихий для своего обычного состояния. — Если коротко, то… Мы начали апокалипсис. — Мы?.. Апокалипсис?! — Помнишь ту группу подростков, что сидели в библиотеке в тот день, когда ты так глупо пытался заставить Виктора ревновать? Кстати, очень глупо, мы знакомы… Так вот — одна из них предала нас… И из-за неё погибло четверо людей… И мы начали Армагеддон. — А ты… Зачем звонишь мне? — Иван никогда не был наивным (как считал он сам), но не верить лучшему другу было глупо. Особенно когда он мог чувствовать ложь, слышать ее в звуке голосов. И Даниэль не врал. Ни про конец света, ни про смерть его друзей. — У нас есть только полгода, чтобы найти способ остановить демонов. И я хочу, чтобы ты мне помог. Лучшее число для этого — три… — Или пять… — шепчет Иван, скорее самому себе, чем другу. — Пять? И кто же ещё согласится рисковать? — Даниэль устало выдыхает, не готовый спорить. — Например… Виктор. — А пятый? — Ты наверняка сможешь найти ещё кого-нибудь. — Нам нужно пророчество, чтобы начать поиск, — почти шепчет Дэн, не найдя, что сказать. Он устал и хочет отдохнуть. Хотя бы один день без этих мыслей, без этих чувств!.. — Я знаю… Одно… — Но!.. — Даниэль. Если тебе нужна моя помощь, то мы просто обязаны взять с собой моего мужа. — Что?! — Дэн кричит так громко, что парень отшатывается и недовольно трет ухо. — М-мужа?.. когда ты успел?.. Стой! Виктор — твой муж?! Не может быть… — Ты мне вот что скажи, — перебивает неверящие крики друга парень, не желая вдаваться в подробности. — Не знаешь ли ты человека (эльфа, вампира или полукровку), которого зовут Левиафан?.. Он любит рыб, возможно, ходит в плаще с узором из скелетов, которые… — Двигаются?.. — продолжает за него Дэн, и парень почти уверен, что он бледнеет. — Что?.. — Бледный, зелёные глаза, острые уши и клыки (прямо как у Виктора!..), зеленоватые волосы… И он все время… — Плачет?.. — Да… А как ты… Узнал?.. — Мне Виктор рассказывал… — А, твой муж. — О своем брате, Дэн. И твое описание полностью совпадает с тем, что про него рассказывал Виктор… Ты понимаешь? — у Ивана замирает дыхание, он почти не может дышать. — Понимаю что?! — Виктора шантажировали. Он должен был привести сосуд для какого-то то ли Бога, то ли короля, которому поклонялись отступники, и тогда… Тогда он воскресил бы мёртвого, как он думал, младшего брата… — Но этот Левиафан жив. И даже здоров, — добавляет на всякий случай Даниэль, тоже понизив голос до шёпота. — Но?.. — у Ивана не хватает терпения, и он чувствует, что скоро у него взорвется сердце, если ему не ответят на все его вопросы. Он начинает ходить вокруг небольшого дуба и скамейки, не замечая пристального внимания Виктора и того, что на дисплее телефона высвечиваются десять минут разговора. — Но он… Хей, он был одним из семи смертных грехов… Но потом он вспомнил о брате (значит, это он про Виктора?..) и решил помочь ему. Но Виктор жил почти двести лет без него!.. — Он выживал, Дэн, — прошептал Иван, теряя терпение. — Он столько лет винил себя, работал, лишь бы воскресить единственного дорогого ему человека, которого не нужно было воскрешать. Ведь Левиафан жив! Наверняка его… Боссы знали об этом! Знали и молчали… А почему? Потому что им нужен был сильный маг, который точно сможет найти идеальный сосуд… Им был необходим Виктор, поэтому они и нашли его слабое место… Семью… А у кого есть данные об абсолютно всех богах?.. — У историков или преподавателей… Да у того же Виктора должны быть сведения (хоть какие-то) о том, кого они должны были воскресить! — подхватывает Даниэль, уже больше напоминая прежнего себя. — И возможно, что эти два ритуала связаны! — вставил Даниэль через несколько минут молчания. — Ведь тот, кто был там за главного… Он тоже говорил что-то о воскрешении… Скорее всего, те, кто это затеял (очередные предатели!), решили подстраховаться и на всякий случай создать две группы, которые будут пробовать воскресить этого Короля… — И возможно, что этих отступников и групп гораздо больше, чем мы думаем, — задумчиво тянет Иван, поражаясь своим догадкам. — Да… И если мы правы, то всему придет конец. — Мы выезжаем, — хрипло отвечает Иван и сбрасывает. Потом он спешит к ожидающему ему Виктору и пытается начать, но… — Я все слышал, — мужчина сжимает его ладонь и не может сдержать радости и волнения. — Но как ты?.. — Ты недооцениваешь вампирский слух, дорогой, — Виктор целует ладонь с кольцом, и мальчишка улыбается. — Мы едем. — Конечно. С тобой — куда угодно. И пусть они почти ничего не знают друг о друге, это нормально — у них вся вечность впереди, вместе.