Корень зла

Дневник Лауры Викториано, 20 марта, 2006 г. «Новый Руби принес мне любимые цветы. Прямо в день рождения, это так здорово! Мне пришлось целовать нового Руби. Это странно. Он грубый. Он слишком новый. От него не пахнет домом. А старый Руби боится цветов. Чихает и забавно бегает от них. Как ему может быть плохо от цветов, которые он мне всегда дарит?»

Напроситься на ночное дежурство не вышло: диспетчер проверила график Себастьяна и отчитала за сверхурочные. Объяснять ей, что иначе он — измордованный рутиной, холодностью жены и безразличием — не мог, сил не было. Поэтому Себастьян устало кивнул, пообещал выспаться и поехал домой. Он искренне нуждался в слове-замене для места, где они жили с Майрой. Здание, помещение, коттедж, просто дом, без всякого контекста и ассоциаций. Нет, скорее, это было что-то вроде ночевки у дальних родственников, которые не особо рады гостю, но как бы они обещали помочь. Как бы обещали. Как бы дом. Покачав головой, Себастьян все-таки зашел внутрь. На первом этаже явственно пахло осенью, а в распахнутые окна влетали порывы ветра, цепляющиеся за шторы. Прямо под вешалкой — черный мусорный пакет, полностью забитый чем-то мягким. Майра, похоже, снова искала утешения в уборке: мыла полы с хлоркой, остервенело стирала пыль и лак с мебели, избавлялась от старых платьев и тряпок. В такие дни Себастьяна встречал запах домашней химии и всего, что нанесет с улицы. Алгоритм действий был прост: вынести мусор, вернуться, приготовить нехитрый ужин и запереться с ним в спальне — уже который год как личной. Себастьян впервые задумался, что обратись он в «Маяк», стало бы полегче, пусть и дороже. Все сроки психотерапии давно прошли, и Майре нужна была фармацевтическая поддержка. С психологом у нее не заладилось, категорический отказ шел на все, и тратиться Себастьян перестал. Пытался, конечно, иначе — как и подобает хорошему мужу — и, измотавшись, отступил. Ему и самому было непросто. В какой-то мере так и оставалось, и разве что Джозеф проявлял дежурное участие. С усталым вздохом Себастьян потащил пакет к мусорному баку. Что раньше ему мешало обратиться в подобное «Маяку» место: нежелание признавать серьезность проблемы, зацикленность на собственных переживаниях или нечто, идущее из бессознательного? Но разве в лечебнице смогли спасти разум Викториано и Визерса? И есть ли гарантия, что та же участь не настигнет Майру? Одним словом тут не обойтись, ответы не сойдутся, а для большего нужен виски — который вместе с холодным бургером Себастьян протащил в спальню. Что-то искать, готовить он не хотел, слишком уж торопился пошарить в базе правонарушений и, конечно, скрыться от Майры. Рубен Викториано, Марсело Хименес, Татьяна Гутьеррес. Три имени в деле — значит, и козыря нужно три, для каждой партии. Однако сработало только с Хименесом: восемь неоплаченных штрафов за парковку, один отозванный иск о домогательствах от некой Джули Кидман. Отлично. К Хименесу, встреча с которым назначена на послезавтра, уже есть, как минимум, два вопроса. Гутьеррес Себастьян навестит в больнице завтра. Получит ответ от «Джей Пи Морган Чейз», перечитает отчет, даст задание Коннелли и вернет камеру мужчине из «Маяка». И постарается не сильно отвлекаться от Джозефа, загоревшегося теорией о сопричастности Фантома. Фиксируя все в блокнот, Себастьян не заметил, как съел бургер. Виски отхлебнул, поморщился и, нехотя спустившись, вылил в раковину, набрав взамен из-под крана воды. Под нее — или из-за повторного чтения? — отчет шел лучше, память подбрасывала нужную трактовку терминов, и около полуночи Себастьян выключил компьютер. Осталось переспать со всей информацией. Умывшись и почистив зубы, Себастьян спустился на кухню, поставил тарелку в раковину и прислушался: в гостиной невнятно бубнил телевизор. Поверх спинки дивана просматривались очертания головы Майры: волосы стянуты в тугой пучок, поверх плеч топорщится широкий ворот свитера. Ветер трепал шторы, царапал окна и нагонял малодушие, которое и погнало Себастьяна наверх. Едва замок щелкнул, как он с облегчением прижался к двери и ткнулся в нее лбом. Он смог. Впервые за несколько недель Себастьян провел вечер спокойно — и даже не потянулся к виски! Отпраздновал он это тем, что смыл накатившее замешательство горячим душем. Крошечная ванная, пристроенная на случай гостевых набегов, исчерпала воздух быстро. Повсюду налетел влажный пар: на зеркало, раковину, стенки душевой кабинки, впитался в скомканную одежду и слепил глаза. Себастьян, повязав на пояс белое махровое полотенце, распахнул дверь в комнату. Дышать стало легче, по необсохшему телу скользнула прохлада. Поправив ногой съехавший коврик — геометрический узор, скукожившись, съехал к самому унитазу — Себастьян вытер зеркало рубашкой. Отражение смотрело усталыми воспаленными глазами; от носа ко рту тянулись глубокие складки, въевшаяся в кожу линия рассекала и лоб. Себастьян видел свое лицо по кусочкам и собирал их в другое. Так проще избегать самообмана. Не нужно отмахиваться от неизбежных изменений, насиловать себя старыми привычками — нет, можно увидеть в зеркале не себя и вернуться к ночным дежурствам и виски. Но дело было совсем не в выпивке. А в том, что сгинуло до нее — в семье. В маяке, потерявшимся из виду после первой же бури. По крайней мере, других Себастьян не помнил. Вздохнув, он вытер лицо рубашкой, пропахшей потом и табаком; и зеркало, блеснув под лампой, отразило лишь кафель. Вернувшийся в спальню Себастьян растерся полотенцем, не глядя швырнул его на пол и рухнул на кровать. Ткнувшись лицом в подушку, он словно отрезал себя от мира, погрузился в душную темноту и, закашлявшись, повернул голову вправо. Он так и не погасил свет — ни в ванной, ни в комнате; мягкие полупрозрачные тени очерчивали немногочисленную мебель. Уюта стало намного меньше: пришлось убрать завядшие цветы, старые книги и детскую кроватку, которую сколотил Себастьян. Как оказалось, рубанок скользит по доскам не столь легко и ровно, как в рекламе. Вот они, планы на будущее — всегда обращаются против. Наверно, и с делом Викториано-Визерса выйдет также: неважно, какие доказательства соберет Себастьян, посадят явно не Рубена. Себастьян со стоном перевернулся на спину и убрал волосы со лба. Вслепую нашарил светильник, нажал на кнопку и выключил. В комнате и без того было светло, а темные шторы надежно удерживали за окном ночь. Усталое тело молило о спокойном отдыхе, но разум не переставал гудеть, вновь и вновь возвращая к Рубену. Он был слишком остро заточен, чтобы не порезаться: идеально отглаженный костюм, холодное, не подпорченное ничем лицо, продуманные до кажущейся небрежности движения и сардоническая речь. Во всем этом нет ничего правильного. Себастьян обязан найти хоть одну зацепку, хоть подозрение на мотив. Ну что-нибудь. Иначе зачем так клинит на нем? Резко, дико, необузданно — как в тупом фильме. Увидел один раз, встрепенулся и выбросил из жизни прочих, что ли? Так не бывает — кислород ему просто перекрыла сквозящая в каждом жесте Рубена гордыня. К которой пора искать отмычку. Себастьян почти было вздохнул — вымученно, разочарованно — но веки смежились первее. Подавленность накрыла жарким колючим одеялом, а следом пришел и сон: беспокойный, изодранный очертаниями лица, что столь усиленно старался разглядеть сквозь зеркало Себастьян. И оно, отделившись от тела, пыталось нагнать, просочиться сквозь поры и шрамы до самой шеи, с ее отчаянно пульсирующими артериями; измазанное сладкой и липкой смесью, оно ругало Себастьяна, холодило если не кровь, то кожу, и гнало прочь — до самого пробуждения. К рассвету Себастьян сдался и, кое-как собравшись — неглаженная рубашка, брюки, жилет, плечевая кобура, значок — спустился на кухню. По пути пришлось закрыть окна в гостиной и, шумно подышав на руки, растереть ладони. Просторная, с ведущей на задний двор стеклянной дверью кухня всегда нравилась Себастьяну. Он чувствовал себя правильно в окружении набора столовых ножей, гладкой поверхности плиты и гудения холодильника. Раньше были оловянные крючки с кухонной утварью и смех касавшейся какой-нибудь утвари Майры. Себастьян избавился от первых с год назад, но так и не заделал отверстия. Как и многое другое в их браке. Сглотнув скопившуюся слюну, он включил телевизор — старенький кинескопный «Самсунг» — и приступил к завтраку. Кофе, апельсиновый сок и тосты с ветчиной. Просто, быстро, сытно и что-то можно упаковать с собой. Горячий кофе взбодрил Себастьяна и дал что-то похожее на рабочий настрой. Он быстро упаковал пару тостов в льняную салфетку и выскользнул из дома, едва не забыв значок. На пороге вдруг показалось, что наверху хлопнула дверь, но возвращаться он не собирался. Просто удобнее перехватил салфетку с тостами и спустился к шоссе, чтобы поймать такси. — В полицейский департамент, пожалуйста, — бросил он, хлопнув дверцей. — И побыстрее. Двигайтесь по трассе CC-2, там редко бывают пробки. — Как скажете, сэр. Меланхоличный таксист даже не обернулся и вдавил на газ. Побитый временем «Форд Таурус» ловко свернул на соседнюю полосу, и Себастьян откинулся на сидении. Ридж-парк вливался в Кримсон-сити медленно и неуверенно, панически разбрасываясь цветами: с каждой милей отцветали вязы, наливались ржавыми пятнами тополи. Стирался, точно в небытие, частный сектор; фигурно подстриженный газон сменялся асфальтом и многоэтажками. Изменилось и небо: поблекло и затянулось облаками. — Будет гроза, — тоскливо заметил таксист и, выкрутив баранку, вписался в поворот на свежевспыхнувший красный. Себастьян отвернулся к окну — мелькнула неоновая вывеска ночного клуба, несколько мексиканцев, тащивших какие-то перетяжки, и лающая свора бездомных собак. Не лучший район города, прикрыть который мешала жалость к беженцам и животным. Им больше некуда идти, а городского сочувствия не хватит на что-то большее. В особенности на благотворительность. Поэтому из «Форда» Себастьян вышел не в лучшем настроении. Полицейский департамент Кримсон-сити — впаянный в многоэтажное здание куб, разделенный на два этажа и несколько секций, в которых с непривычки легко запутаться. Рабочий стаж с ориентировкой на местности не совмещался. Себастьян до сих пор не знал, как пройти к хранилищу улик, архиву и серверной — в отличие от Джозефа. И это характеризовало его как копа гораздо лучше, чем рапорты и награждения. Отметившись у дежурной, Себастьян выяснил, что Джозеф действительно взял отгул, и велел срочно вызвать Коннелли. Того, как безотказного офицера-новичка, выслали патрулировать центральный перекресток. Штрафов должно набраться с лихвой и, если не повезет, плюс пара-тройка пьяных водителей и погнутые бампера. — Тебе потом зачтется, — едва слышно бросил Себастьян, натянуто улыбнувшись дежурной. Она всегда была приветлива к нему лично и заслуживала минимальной вежливости. В другие дни Себастьяну было бы не по душе отмечаться первым, но не сегодня. Дело Викториано-Визерса его взбодрило, и даже подготовка отчетов по висякам не смогла испортить настроения. Себастьян свел все нераскрытые дела в единый документ и почти уже задумался о методе Джозефа — воспользоваться проектом ответственности за убийства — как наконец-то появился Коннелли с двумя стаканчиками из «Старбакса». — Американо на темной обжарке без ничего, верно? Себастьян кивнул и указал ручкой на стол. Стаканчик был осторожно помещен в узкий проем между рамкой с семейным фото и папками с текущими делами. — После брифинга отправишься в городскую больницу, допросишь Гутьеррес. — Дождавшись необязательного кивка, Себастьян протянул распечатки О’Нила. — Ознакомься. Сделай выводы. И собери информацию по Джули Кидман. Она подавала иск на Хименеса, врача Викториано. Коннелли согласился, выплюнул неловкую шутку об отношениях Себастьяна с мобильниками — всегда вне зоны доступа — и переместился за стол Джозефа, чтобы воспользоваться его компьютером. До брифинга оставалось с полчаса, которые не замедлил испортить Рубен Викториано. На связь вышел его адвокат, Патрик Хиггинс, выразил недовольство по беседе с клиентом в его, Хиггинса, отсутствие и предложил решить все вопросы полюбовно за чашечкой чего покрепче. Себастьян любезно согласился подумать — например о том, куда подальше послать этого законника. Желательно, чтоб с Рубеном по пути. «Джей Пи Морган Чейз» предсказуемо тянули с ответом — и выжидание было совсем не в духе Себастьяна. Он сделал повторный запрос, попробовал вернуться к висякам и снова был атакован Хиггинсом, решившим запросить копию дела. Себастьян снова пообещал подумать — над тем, как избежать обвинений за оскорбление человеческого достоинства. — И если вы будете допрашивать мистера Викториано в мое отсутствие... — угрожающе начал Хиггинс, однако утомленный им и плохим сном Себастьян невежливо попрощался и отключился. Как он и предполагал, брифинг был полностью отдан делу Викториано-Визерса или, по метко-научной ремарке О’Нила, поимке убийцы M63. Сначала Себастьян не понял логики, встрепенулся, припомнил все связанные с «Маяком» числа, прогнал в голове несколько федеральных трасс, но все оказалось намного проще и мудреней одновременно. И оно началось с Коннелли. — Эй, а разве мы не должны дать этому парню кличку как Фантому или, — он дернул плечами порывисто, неосознанно, — не знаю, Ледяному убийце? Себастьян неожиданно задумался, что Коннелли отчасти прав: все эти ярлыки помогают отстраниться и сплачивают их команду. Но здесь что? Парень с подсолнухами? Чертов импрессионист? Кровавый цветочник? Фрик с орбитокластом? Господи, да кто сейчас вообще им пользуется? — В созвездии Гончих Псов есть галактика Подсолнуха, — неожиданно сказал О’Нил, подняв руку. Его лысина, неравномерно обраставшая пушком, казалась матовой в свете электроламп; очки же наоборот вобрали весь доступный блеск. — Вы знаете, весьма характерная форма: ярко-желтый диск, от центра которого простираются лепестки. Спиральные такие, с огромным количеством космической пыли. Зрелище завораживающее, конечно. — Но, как это обычно бывает, земляне все опошлили бюрократией? — спросил кто-то из задних рядов. — Да, — кивнул О’Нил. — И теперь у нас есть галактика М63. Неофициальное крещение для явного профи. Он дал им множество подсказок, а не улик. ДНК и отпечатков пальцев не выявлено, по крови личность не реконструировать, а камеры наблюдения не дали зацепок. К разочарованию Себастьяна, Рубен в тот день не посещал сестру — и был официально вычеркнут из списка подозреваемых. Проклятье. Себастьяна, точно наяву, кольнуло холодным взглядом Рубена — в глаза и по вискам до подступающей мигрени. Поморщившись, он сгорбился, уперся локтями в бедра и полностью отстранился, зацикливаясь на недопитом кофе и лопнувшей версии. Бесперспективной, но заманчивой. Хотя... Кто знает, насколько хороши камеры «Маяка»? Но в чем, мать его за ногу, проблема с Рубеном? Он лез в голову настырно, без разрешения и бередил старые раны. И, чем бы все это не обернулось, стоит ли оно благодарности?

Дневник Лауры Викториано, 24 ноября, 2013 г. «Доктор Хименес сказал хорошую вещь. Он сказал, что если я хочу перестать винить Рубена, то я должна что-то для него сделать. Подарок. Он же всегда мне что-то дарил. Он всегда был ласков со мной… Может, я зря его виню? Может, нам стоило быть вместе и это я все испортила, заболев? (нетнетнет) Я нарисую Рубена. Я умею рисовать. Я нарисую его так, как вижу. Надеюсь, он поймет, что я вижу в нем его, а в Лесли – Лесли. Просто старые таблетки были плохие. Очень плохие. И доктору Хименесу было на меня плевать. Надо спрятать дневник. Я хочу сделать Рубену сюрприз».

Обязанности отступили ближе к вечеру, уступив место прелой листве, густому табачному дыму и влажным блестящим пятнам на парковке. Неподалеку крутились коллеги, один из которых держал в руках пустую полупрозрачную канистру. Закатанные рукава и перепачканные пальцы привлекли Себастьяна и буквально заставили присмотреться к лужицам: нет, бензин выглядит иначе, скорее, похоже на стеклоотмывающую жидкость или машинное масло. Просканировав взглядом парковку — две полицейских «Импалы», три личных «Форда» и раздолбанная «Ауди», — Себастьян швырнул в мусорку так и не съеденные тосты. Мрачно-ленивая атмосфера расползалась до самого шлагбаума и, кажется, оттеняла небо чем-то тусклым и безжизненным. Кримсон-сити заслуживал лучших копов, а те, в свою очередь, — зарплаты. Отличный пример замкнутой системы, где завязано друг на друге — просто, элегантно и совершенно невыгодно для тех, кто вне политики. Себастьян все-таки решил добраться до «Маяка» на общественном транспорте. Изначально планировав лишь разобраться с камерой и ее владельцем, он неожиданно взвалил на свои плечи Гутьеррес. Обратно. Она не стала брать бюллетень и вновь вышла на пост; за счет чего Коннелли и получил возможность отсидеться у монитора. Автобус выбрасывал пассажиров в двух кварталах от лечебницы, на исполосованную трещинами кирпичную кладку. Вытоптанная и побитая, она неуверенно жалась к бордюрам и зданиям, чтобы, вконец испортившись, вывести к перекрестку. Двойная сплошная разметка ловко входила в пешеходную и огибала повороты. Машины катили легко, словно по маслу, без заносов и промедлений. Среди высоток осени почти и не было. Ни ветра, ни палых листьев, ни характерного запаха дождя. Во всем этом присутствовала типично городская стабильность, даже стагнация. Но уже в Ридж-парке мир воспринимался иначе, свежее, и Себастьян не в первый раз задумался о мире, что простирался за Кримсон-сити. Он ведь есть — «Гугл мапс» не даст соврать — живой, насыщенный всем тем, что Себастьян давно или никогда не видел: густой жесткий снег, обжигающая хлеще, чем огонь, жара, мангровые болота с их вязкими почвами, завораживающий грохот водопадов. Всего и не пережить — не хватит денег и лет; но порой хочется. И этого Себастьян стыдился сильнее, чем алкоголя. С последним проблем не было, одни назойливые мысли. Но разве это не доказательство того, что ты еще существуешь? В окрестностях «Маяка» все еще роились журналисты, Себастьян дважды заметил вспышки камер, ловко увернулся от подскочившей женщины с диктофоном и проскользнул в лечебницу, едва не сбив с ног охранника. Поодаль стояло двое рослых, плечистых мужчин в форме — и где они были в день убийства? Быстро показав значок, Себастьян направился на второй этаж. Где-то вдали послышался голос Хоффман, отчитывающей кого-то за испорченные документы, и Себастьян невольно притормозил, прислушался. Мягкий, слегка неуверенный тон не звучал угрожающе, наоборот поощрял бежать и исправлять ошибки. Такое нельзя недооценивать, но можно нейтрализовать: двойным убийством без предупреждения. Однако с Татьяной Гутьеррес сей трюк не сработал: ее спокойствие граничило с равнодушием, точно она работала из снисхождения. Все тот же красный кардиган слегка топорщился, скрывая повязку, а тщательно отглаженная форма выделялась даже на фоне белых бланков. Густые волосы были аккуратно забраны в хвост, как и в прошлый раз. — Рада снова встретиться с вами, детектив, — мягко и отстраненно улыбнулась Гутьеррес. Она заметила Себастьяна быстро, однако не воспользовалась шансом на перерыв. Пришлось прошляться по коридорам и прочитать все информационные стенды и пару забытых газет. Наконец Гутьеррес отложила последний документ, убрала степлер и поманила Себастьяна. — Вы хорошо справляетесь, — отметил он. Гутьеррес, опершись локтями на приемную стойку, растянула губы в вежливой улыбке. Настенные часы за ее спиной мерно отстукивали последние минуты до конца смены. От них, прямо на стеллажи с папками, падала светлая расплывшаяся тень. Размеренная тишина вполне сочеталась с холлом — светлым, прибранным, лишенным ярких пятен, — но не с Себастьяном. Затишье всегда виделось ему предвестником бури, особенно в местах, похожих на «Маяк». Нахмурившись, он поскреб подбородок и придвинулся, также облокотившись на стойку. — Я бы хотел поговорить с вами неофициально, без протокола, мисс Гутьеррес. Она выжидательно глянула на него. Ее рука замерла над очередной историей, словно невзначай прикрыв имя. — В чью смену произошло убийство? — Эсмеральда Торрес. Была нанята по трудовому контракту на три месяца. — Гутьеррес сдержанно вздохнула и опустила взгляд. — Вы хотите с ней поговорить, детектив? — Да, — твердо сказал Себастьян. — Но только после того, как пообщаюсь с вами. — Голос ощерился запугиванием, стал громче; тело напряглось, выпрямилось. — Это ведь очень странно, не находите? Когда вам достается и укол, и орбитокласт, и кто знает, что еще. Гутьеррес выдержала и спокойно взялась за степлер. Легкие сухие щелчки, и каждая история чуть распухала, откормленная анализами и рецептами. Слева, в ярком пластиковом стакане с маками, теснились ручки и карандаши, за ними — крем для рук и пилка. — Вы меня в чем-то подозреваете? — А разве это не очевидно? — Себастьян начал злиться, и это отчетливо закалило голос. — Вы же могли видеть убийцу. Знать. И скрывать. Степлер, являясь почти естественным продолжением рук Гутьеррес, мерно щелкал, крепя листы. Стрелки часов двигались чуть быстрее, но в том же ритме. Прошлепали чьи-то ботинки за углом, споткнулись, плеснула вода, и человек прошаркал дальше. Мрачную мелодику лечебницы согнали весьма быстро. — Викториано и Визерса, — Себастьян напирал, ни разу не уверенный, что он сумел пронять Гутьеррес, — убили задолго до того, как закончилась смена Торрес. Не было никакого смысла в том, чтобы ждать вас. — Разве? Гутьеррес склонила голову набок. Невозмутимая и отчужденная, она вызывала смешанные чувства: Себастьяну импонировали ее красота, собранность, но равнодушие сбивало все к нулю. Гутьеррес он не доверял, понимал — то ли шестым, то ли еще каким чувством — что не стоит. Возможно, Джозеф бы с ней справился, нашел общий язык и выловил из скупой речи то, что спасет дело, но придется обойтись без него. Себастьян отклонился от стойки, сунул руки в карманы, полные катышков и торчащих ниток, и осмотрелся. Незаинтересованно, мрачно, с надеждой на озарение. Однако «Маяк» — светлый, просторный, тихий — упорно прятал подсказки, людей, звуки. — До ужина наши пациенты отдыхают, — неожиданно сказала Гутьеррес. Себастьян обернулся. Однако, она хороша: улавливает его мысли на ходу, почти как Джозеф, и подпитывает те, что ей выгодно. Навык, которого лишена Хоффман, наверняка срабатывал на всех больных. Параноики, шизофреники, агрессоры, социопаты и прочий цвет «Маяка», по мнению Себастьяна, имели одну общую черту. Они всегда мыслят и действуют шаблонами, загнанные в рамки своего расстройства. Самого Себастьяна к стереотипам склоняла работа, и делать ее приходилось если не правильно, то, по меньшей мере, хорошо. — Другие объяснения? — Он мог растеряться. — Гутьеррес пожала плечами и, быстро прикрыв рот ладонью, зевнула. Что это было: усталость или потерянный интерес? — Искать помощника или путать следы. Здравые мысли. Себастьян вытащил блокнот и быстро записал их. Любая зацепка пригодится — на крайний случай, как практика для Коннелли. — А что насчет пациентов? Кто-нибудь из них способен на преступление? Гутьеррес прищурилась и чуть вздернула подбородок. — Только те, кого держат в другом отделении. Снова увертка. От поясницы к подмышкам прогрел себе путь жар; стало неуютно и душно. Гутьеррес прокручивала его мозг сквозь лингвистическую мясорубку похлеще Рубена, слова из нее приходилось выдавливать почти буквально. Ее слабо оправдывала формальность вопросов, что задавал Себастьян. Особенно про пациентов. В прошлый раз их с Джозефом, под комментарии Хоффман, водили по «Маяку» и позволяли присматриваться. Они нашли, в какой палате — двухместный бокс, стеклоблоковая перегородка — было выбито окно, и реквизировали напильник, небрежно примотанный скотчем к батарее. Как оказалось, один больной, перепугавшийся в отсутствии близких, задумал побег и, кое-как раздобыв инструмент в хозблоке, начал распиливать прутья кровати. В день убийства он услышал взволнованные крики, глухой удар — и был атакован беспощадной паникой. Вот и вся история. Ну, почти: дежурная медсестра Торрес так и не явилась на шум, а вместо нее заглянул недовольный сосед. Тот велел успокоиться, нажал кнопку экстренного вызова медперсонала и, вооружившись камерой, выскользнул в холл. Спустя полчаса больной успокоился, отвлекся на книгу и вспомнил о Торрес только к ее новой смене. Дело рвалось точно нить над пламенем: волокна-зацепки пушились и расходились, ведя в никуда. Себастьяна удручало, что приходилось хвататься за все подряд, и он пожалел, что отпустил Коннелли и Джозефа. Он вытащил мобильник и быстро набрал по паре сообщений для каждого. — Где я могу найти Эсмеральду Торрес? — В сестринской. Прямо по коридору и в самом конце налево. Сухой ответ без зрительного контакта. Себастьян даже не стал кивать, отвлекшись на вибрацию мобильника. Джозеф. Он ответил сразу, пообещал запротоколировать показания персонала «Маяка» и напомнил об отчете по висякам. С силой пихнув телефон назад в карман, Себастьян зашагал к сестринской. По спине бил холодно-насмешливый взгляд Гутьеррес, так и не прекратившей щелкать степлером. Собственные шаги — неуклюжие, сбившиеся по прямой дважды — бухали по светлой плитке, сыпали подсохшей грязью и пылью. Все сильнее пахло лекарствами, а из окна, не скрытого шторами, тянулся тусклый свет. Информационные стенды на стенах перемежались массивными досками. Пластиковые магниты-цветы крепили к ним кривые рисунки — похоже, больных поощряли арт-терапией. На хобби галерея не тянула: мрачная, выдержанная в грязных тонах, скрупулезно пометившая каждого номером палаты и диагнозом. Себастьяну это не понравилось. Опыт общения с психологами, психотерапевтами и психиатрами у него был не особо большой — преимущественно, из-за Майры — но понятие профессиональной этики он хорошо усвоил. Разглашать информацию о пациенте можно лишь доверенным лицам, и подписи на рисунках говорят либо об уровне компетентности персонала, либо о его честности. Дверь сестринской решительно распахнулась, отвлекая Себастьяна, и в коридоре появилась медсестра. Крепкая, высокая, с оливковой кожей и мощно подкачанными икрами. Она двигалась одновременно по-мужски и плавно, без труда удерживая на весу большую стопку пледов. Сильно запахло стиральным порошком и цветочной отдушкой. На Себастьяна женщина бы и не взглянула, не прегради он путь и не предъяви значок. Весьма своевременно — Эсмеральда Торрес собранно кивнула и согласилась ответить на все вопросы, если, конечно, Себастьян не против знакомства со складом. Торрес перетаскивала оставшиеся от Викториано и Визерса вещи и была благодарна за помощь, особенно за коробки. Простая и честная в общении, она призналась, что в день убийства покинула пост после обеда — по семейным обстоятельствам. Заплатить ей пришлось двумя выговорами и крупным штрафом, но Торрес не выглядела расстроенной: кто знает, может, именно прогул и спас ей жизнь. Ни с Визерсом, ни с Викториано ей не довелось сблизиться: оба замкнулись друг на друге и не нуждались в поддержке извне. По мнению Торрес, дружба работает в разы сильнее психотропов, и если ее поощрять — появится шанс на социализацию. Себастьян машинально кивнул, но мысленно пошел дальше: реальны ли другие чувства в стенах «Маяка»? Любовь, ненависть, страсть — оно имеется или сжирается препаратами? И чисто мужская физиология — утренний стояк никто не отменял — идет в расчет? Однако Торрес он спрашивал о другом, и та вполне искренне делилась информацией. Да, по ее мнению, и Визерс, и Викториано демонстрировали хорошую динамику. Доктор Хименес? Кажется, он лечил их, но Торрес его не застала. Кстати, он никогда не нравился Хоффман. Что? Она говорит, что он использует чужие наработки. Конфликт с Рубеном Викториано? Сложно что-то сказать, ведь и Рубен мелькнул всего пару раз. Холодный, стремительный и надменный. Сестру, правда, безмерно любит и забирает домой на праздники. Визерс его вроде как побаивается, но ради Лауры Викториано старается быть храбрым. Точнее, старался, бедный мальчик. Их разговор оборвался вместе с лестницей. Последняя ступенька, окаймленная железом, оказалась ниже предыдущих, и Себастьян споткнулся. Равновесие и коробку удержать удалось — правда, под тихий смешок Торрес. На нее не вышло оскорбиться. Себастьян добродушно фыркнул и опустил коробку на пол возле тяжелой двери, обклеенной наклейками с символикой «Маяка». — Уф, ты меня очень выручил, — по-свойски выдохнула Торрес, мазнув ладонью по лбу. Она совсем не вспотела, удержала дыханье в норме и не пожаловалась на затхлость, сочившуюся отовсюду. На форменном платье проявилось несколько серых разводов, из хвоста выбились отдельные прядки. Торрес же было плевать, она загремела ключами и, все-таки что-то надумав, притормозила, обернулась: — Мне кажется, у Лауры был поклонник из местных. Он почти каждый день фотографировал ее, делал комплименты и, — она добродушно мотнула головой, — порой целовал в щеку. — Думаешь, он причастен к ее смерти? Грудную клетку передавило от напряжения — того самого, что на шаг опережает азарт, однако Торрес осадила его: — Нет, что ты. Стефано, конечно, неравнодушен к крови, он часто просит раздобыть для него бутафорскую. Но это еще не значит, что он убийца. — Стефано, значит, — пробормотал Себастьян. Он не сомневался, что знаком с ним. О’Нил так и не вернул «Хэсселблейд», затянув с проявкой негативов. Себастьян надеялся на новые улики и лишний кадр, потраченный этим Стефано. О’Нил обычно не разочаровывал, и от его перфекционизма экспертиза только выигрывала. Потерев подбородок — щетина привычно царапнула пальцы — Себастьян сунул Торрес визитку и, уточнив дорогу, поплелся обратно. Затишье в лечебнице не чувствовалось естественным, оно было насквозь пропитано транквилизаторами и осуждением, сквозящим с информационных стендов. Холл первого этажа несколько ожил, и к выходу продвигались люди — торопливые и безразличные — бегущие прочь от разрушенной психики. Они прятались за телефонами, шарфами и притворялись, что ошиблись зданием. А с Майрой он поступал бы также? Себастьян боялся, что почти подумал о «да», и, тряхнув головой, чуть ли не взлетел на второй этаж. Уверенности в действиях не было: Гутьеррес не прорабатывалась, к Хоффман идти не с чем, Стефано, особенно с повернутостью на крови, тоже не так прост, как хотелось. Место преступление успели очистить, вынести вещи и скоро заселят новенького. Вибрация мобильника заставила вздрогнуть. Диспетчер. Очередное убийство — в клубе «Крима», трое жертв, раны сквозные огнестрельные. Придется ехать, и опять такси за свой счет. Главный минус профессии. К тому же, нет шанса нырнуть в одно-единственное дело, всегда приходится тащить другие, порой не из своих отделов. Дорожные штрафы частенько скидывали новичкам, Джозефа звали на допросы, моля расколоть субъекта, и даже Майру часто просили взяться за подсчеты — глаз у нее был наметанный, дела о хищениях раскрывались быстро. До пробковой доски было гораздо ближе, чем до такси. Плотная матовая бумага держала, но не скрывала фантазии пациентов, порой сдавала крики о помощи, а надписи, издеваясь, бездумно врали. Диагнозы Викториано и Визерса не совпадали с реальными, обоим приписали пограничное расстройство личности. Смысл не вырисовывался совершенно. Рисунок Визерса — блеклый, испуганный: едва-едва заметные линии пытались собраться в пушистое животное с семью лапками и длинными, свивающимися кольцами, ушами. Пунктирная штриховка простым карандашом и несколько мазков серой акварели. Совсем невинный и детский рисунок. От него не перекручивало внутренности, как от творения Викториано. Но надо отметить: с красками ей удалось стать на «ты». Она использовала каждый мил [11], не пожалела темноты и густоты для фона. Разрозненные темно-зеленые мазки давали объем, и не хватало лишь теней. Пугала прорисовка лица: испещренное многими слоями, оно словно пузырилось и опухало. Из покрасневших глаз, распахнутых до предела, скатывались подсолнухи. За ними тянулись дорожки из лепестков, в светлых бровях застрялb нераскрывшиеся бутоны — и все это безумно не подходило Рубену. Ошибиться не получилось. Рубен был до смешного узнаваем — и напуган. Живой эмоции повезло прижиться на его лице и выдать что-то, похожее на правду. Себастьян присмотрелся к краю — дата свежая, от прошлого месяца, — и глупо поскреб по четко выведенному диагнозу. Прямоугольник, с визитку размером, крепился также магнитом, и был подписан вручную. Но только имя и дата не вызывали сомнений, диагноз, казалось, порочил имя Викториано. Будь у Себастьяна ручка — он бы попробовал все исправить. Сделать хоть что-то хорошее для Лауры Викториано, пусть и посмертно, — это ведь правильно? Возможно и не сейчас. «Маяк» сумел выбить Себастьяна с удобной колеи, и к «Криме» тот подъехал в весьма скверном настроении. Разыгрался дождь и усугубил городскую вонь: выхлопные газы, палая листва, брошенные бычки и жженная резина сбились в странное месиво. Оно разогнало прохожих быстрее, чем яркая оградительная лента в сопровождении двух сонных офицеров. Себастьян кивнул им, пролез под лентой и зашагал к следующей, натянутой поперек лестничного пролета. Своеобразный криминальный указатель — с его помощью и был найден нужный кабинет. Личное пространство управляющего, в котором уже без церемоний копошился О’Нил. Им удалось разобраться к полуночи. Предельно простой мотив — ревность. Управленца жена поймала прямо на танцовщице и разрешила все без компромиссов. Оружие любезно одолжил охранник, которому и придется отвечать за всех. Просмотрел, не подумал, позабыл — и заработал на год условного. Себастьян допросил его сразу, напоил кофе и ушел от сделки: охранник «Кримы» не тот, кто настучит на обнуленный срок. С поста на административном этаже услышишь лишь выстрелы. Покинув допросную — холодная серая комната с пластиковым столом и двумя стульями — Себастьян зевнул. Спать он хотел до жути, а тратиться на такси — не особо. Диспетчер же отозвалась предсказуемо и запретила брать очередное дежурство. Себастьян переработал за троих — и он вполне заслужил служебный автомобиль и сержанта, собиравшегося на автостраду. Маленькая, но серьезная победа немного взбодрила. Он быстро растер лицо, похлопал по щекам и прислонился к стене, без смысла пялясь в гезеллевское стекло [12]: без света допросная легко затонула во тьме. Себастьян скорее угадывал очертанья предметов и думал, как просто оказаться на той стороне. Вопрос доверия, не иначе. Ни управляющий, ни охранник понять убийцу-суицидницу и не пытались. Первый о ней не думал, второй — не заподозрил в дурном. Танцовщица могла, конечно, желать большего, чем секс, но с ней отношения строились без веры изначально, чисто на внешней красоте. Итого: четверо разнополых жертв. И трое лишились уже шанса на старость. Никто по-настоящему друг друга и не знал, искал легких развлечений и действовал на эмоциях. Супружеская пара утратила интерес, танцовщица — самоуважение, охранник — бдительность, все вместе — желание общаться. Близкая, понятная ситуация, Себастьян жил в ней третий год. Недоверие к Майре логично тянуло за собой непонимание и отчуждение. Не только с ней, но с коллегами и бывшими друзьями. Кто знает, может, это стопорит и его карьеру? Вдруг следует гораздо лучше разбираться в людях? В преступниках? Жертвах? А он совершенно не знает Лесли Визерса и Лауру Викториано. Отгородился фамилиями и экспертизой. Атаковал Рубена и Гутьеррес вопросами. Действовал заученно, не вдумываясь, и где результат? Шумно, медленно выдохнув, Себастьян стащил кобуру с плеч. Пистолет ложился в ладонь хорошо даже сквозь кожаный чехол, а телефон — нет. Звонки и сообщения никогда не были близки Себастьяну, и он не сразу набрал Джозефа. Длинные гудки быстро сменились автоответчиком. Себастьян сбросил звонок. Глупо рассчитывать на мгновенную поддержку. Еще хуже — без ведомой причины поддаваться эмоциям. И в голове, словно оспаривая, зазвучал когда-то любимый голос: — Я ведь влюбилась в тебя как раз за то, что ты никогда не сомневался. Просто брал и действовал. Как будто тебя ничего не могло остановить. Воспоминание упреком резануло по горлу. Себастьян резко двинул назад головой, удар макушкой — утробный на слух — помог. Он сорвался с места и почти побежал к столу, в одной из папок на котором и был нужный номер. Мобильник выдал двойную вибрацию: машина прибыла. Себастьян торопливо вырвал из старой газеты лист и переписал на поля цифры. Глотнул из кружки заледеневший кофе, вернул на плечи кобуру и поспешил к парковке. Глядя на продвигающийся за окном город, он чувствовал, что расслабляется. Межбровные морщины смазались, с губ ушло напряжение, а нагнетающие переговоры о сменах и патрулях не забивали уши. Себастьян пригрелся, закрыл глаза и продремал всю дорогу до Ридж-парка. Его высадили у сквера. Облетающие листья щелкнули по голове, плечам и захрустели под ногами. Часть уже скорчилась предсмертно, отмирая, и от них несло пылью. На фоне чернильного неба со вспыхивающими фарами редких патрульных вертолетов запах казался чужим. Пройдя вглубь, к крепким вязам, Себастьян задрал голову. Звезды прятались от него за смогом, облаками и расстоянием, но он в них не нуждался. Хватало и самого сквера: пустого, спокойного, с обитыми железом лавками. Устроившись на ближайшей, Себастьян выудил газету, мобильник и досчитал до девяти. — Детектив Кастелланос, — торопливо бросил Себастьян, едва услышал сухой щелчок. — Я хочу, чтобы вы рассказали мне о своей сестре. Тихое покашливание как легальный способ выиграть время. Гранит наконец треснул, и Рубен, едва не попавшись на человечности, наконец ответил — ровно, невозмутимо: — Я знал, что вы не сможете довольствоваться иллюзией знания, детектив. От его усмешки по ребрам что-то оглушительно бухнуло и, разбившись, забило легкие. Носа стало решительно не хватать, пришлось дышать и ртом. — Быть может, вы знаете, что именно я хочу услышать? — осторожно осведомился Себастьян. И Рубен его не разочаровал. Что-то приглушенно стукнуло, прошелестело, и сквозь мембрану послышалась музыка. Фортепиано. Невесомая, поначалу неуверенная мелодия набирала темп и — главное, чувства. Что-то сложное и личное транслировалось под пальцами Рубена. Словно он с каждой нотой разрывал душу. И пусть мелодию Себастьян слышал впервые, казалось, он угадывал звучание наперед — до резкой, почти сожалеющей концовки. Рубен ударил по клавишам и резко опустил клап. Взволнованные ритмичные пульсации затихли в ушах Себастьяна не сразу. Он бы не расстроился, прерви Рубен их разговор, не прощаясь, но вышло иначе. — Это... — Любимая композиция Лауры. — Она... — Себастьян напряжено сглотнул. — Хорошо звучит после тяжелого дня. — Правда? — Голос Рубена прозвучал ехидно и самодовольно. — Бергамасская сюита [13]? Себастьян не поддался, тряхнул головой и, упершись локтями в бедра, хмыкнул. — Нет. Исполнение. — Лаура играла намного лучше, — помедлив, ответил Рубен. Почти человечно. — Тоже клавишные? — Скрипка. Светящаяся точка в небе мигнула, приблизилась — чтобы стало возможно услышать рев мотора — и снова поднялась ввысь. Патрульный вертолет. Вместе с дурацкой иллюзией схлынуло безветрие. Лениво зашебуршали листья, точно влекомые по земле грызунами. От лавки и вдоль по извилистым дорожкам тянулись редкие фонари, утомленно давящие освещение. Оно опускалось на асфальт мягко, полупрозрачно и деликатно, точно бы не желая нарушать возможное уединение. Молчание Рубена оказалось неожиданно приятным. Редкие шорохи, если держать телефон не у самого уха, легко принять за вздохи — и посочувствовать. С Себастьяном давно такого не было. Оставался последний шаг — сорваться и позвать к себе, на холодную лавку и запах пыли. Но не Рубена же. Его имя пробило на нервный смешок. Наваждение схлынуло, вернув Себастьяна в реальность, как будто револьвер в кобуру. Он кашлянул, выпрямился — по ту сторону прошуршала бумага и скрипнул стул. — Это должно быть чертовски тяжело... Терять сестру. Себастьян посочувствовал искренне. Такие слова не следовало прятать. Внешне пустые и затертые, они создавали связи меж людьми и помогали цепляться за реальность. В отсутствие человека же схватишься за что-нибудь другое — и, словно в подтверждение, захотелось выпить. Рубен усмехнулся, и Себастьяну показалось, что тот поспешно прикрывает веки, пряча за тонкой кожей что-то живое и настоящее. — Мы все что-то теряем, — с нажимом, словно бы отрицая, произнес Рубен. — И с каждым днем себя все больше. Его хриплый голос проникал в самые барабанные перепонки и рвал те изнутри. Яростно, взбудоражив настолько, что Себастьян попробовал Рубена поддеть — и провалился, сказав правду: — Но без себя жить проще, чем без родных и близких. В одиночку годится лишь подыхать. Грубо, жестко, напористо. И Рубен вздохнул, побарабанил пальцами — по клапу ли? — и вновь отстранился. — Вам нужно отдохнуть, детектив. Идите домой. Себастьяна словно швырнули на асфальт, и мокрый битум содрал с щек кожу. А проведя замерзшей ладонью по лбу, он ощутил, как изнутри забил жар. Все одурение слетело без остатка, насмешливо мигнул под облаками вертолет, и ветер плюнулся в лицо листом. — Не стоит обманывать себя. Вам нужна информация не по Лауре, а доказательство того, что стоит вам попросить — и я стану частью вашего одиночества. — Рубен пробрался к самым мышцам, довел голосом до оцепененья, точнее, тем, что в нем таилось; всей ложью, что с жадностью вбирал Себастьян — и не отдал бы никому. — Что стоит вам разыграть сочувствие — и я сдамся, позволив убрать дело моей сестры в архив. Вам нужно столь много и мало одновременно, и я совсем не желаю вам это давать. Себастьян почувствовал, что Рубен вот-вот отключится, и порывисто вжал телефон в губы: — Постойте! Ты... Вы все еще здесь? Усталый, раздраженный вздох. — Да, детектив. — Вы же понимаете, что ваши слова можно расценивать как признание? — быстро и азартно проговорил Себастьян. Глаза его забегали от фонаря к фонарю, и мягкие светлые пятна слились в единое и без изъянов. — Пусть весьма косвенное, но я его дотяну до обвинения! Грубый перебор: короткие гудки категорично сменили хриплый тон Рубена. Неприятные и резкие, они заставили пожалеть о собственной недогадливости. Чуть менее года назад от службы федеральных маршалов поступила петиция, рассмотренная на всех уровнях правоохранения, и вот совсем недавно всем полицейским выплатили подобие премии — на качественную технику. Мобильники поголовно меняли все, а функцию записи разговора осваивали в первую очередь. Себастьян снова о ней забыл и поплатился — похоже, что спокойствием. Рубен что-то расковырял внутри него, но что, зачем и как сумел? Нечто похожее накрывало в колледже. Мужское общежитие давило теснотой и отсутствием личного пространства; границы стерлись неприлично быстро, и Робин-юрист... Нет. С Рубеном — совсем иначе. Старые прецеденты не воскресают после четырех лет брака. Хмурый Себастьян откинулся назад с такой злостью, что боль от встречного удара спинкой не стала рисковать, так и не появившись. Его не должно касаться мнение Рубена Викториано — о чем бы то ни было. Звонок же стоит списать на вечернюю усталость: рабочий день утомил их обоих, и избежать ошибок никто и не сумел. Лгать самому себе — занятие невероятно сложное. Однако двойной виски и нездоровый сон всегда выручали Себастьяна. Наутро он проснется как обычно — разбитый, критично недоспавший — выпьет две чашки крепкого кофе и сделает вид, что ничего не случилось. Майра его не заметит, дежурная молча пожурит, а Джозеф... При должном везении о нем позаботится ретривер — о нем и о его очках. _____________ [11] Мил – единица измерения расстояния, равная 1/1000 дюйма [12] Гезеллевское стекло – двухстороннее непрозрачное зеркальное стекло, используемое в допросных комнатах [13] Бергамасская сюита – сюита для фортепиано, написанная К. Дебюсси, включающая в себя 4 части, в том числе известный по игре «Лунный свет»