Корень зла

Дневник Лауры Викториано, 19 июня 1998 г. «Сегодня видела Тедди. Тедди Уоллеса! По крайней мере, мне так показалось. Я не могу быть уверена, ведь мы не собирались, кажется, года три. Все изменилось с тех пор, как мама и отец купили дом в Элк-Ривере. Здесь совершенно другие люди! Они говорят о таких скучных вещах! Я уже сбилась со счету, пытаясь понять, как много они знают рецептов пустой картошки. Я даже не знаю, хочу ли общаться с кем-то, кроме Рубена. И, наверно, Тедди. Но я не уверена, был ли это он. На лице того мужчины, которого я встретила, было много страшных шрамов. И совсем свежих! Они меня очень напугали, я растерялась и… Не окликнула его. Если это действительно был Тедди, то что он делал в Элк-Ривере? Я не хочу быть ревнивой, но очень сильно надеюсь, что он не общается с Рубеном за моей спиной. Мы ведь дружили всегда втроем, вместе сбегали с воскресной школы и покупали лимонад. Матушка всегда говорила, что такие мелочи гораздо лучше запоминают женщины, а мужчины обычно забывают. Но я думаю, что она ошиблась. Рубен помнит гораздо больше меня. Порой мне кажется, что он нашел способ увидеть те годы, что я прожила до его рождения, и выяснить, какой я была. И когда я думаю об этом, то по коже бегут мурашки… Забавно, что я хотела написать о Тедди, но хочется писать о Рубене. И даже совсем немного надеяться, что он найдет этот дневник. Или уже нашел? Я хочу знать!»

Когда-то счастливые глаза Майры пересекала глубокая трещина. Себастьян задумчиво провел по ней большим пальцем, коснулся багетной рамки: он почти и забыл, какой могла быть Майра. Уже почти три года он возвращался домой и ужинал в компании малознакомой худой женщины, почти и не смотревшей на него. Их брак развалила внематочная беременность: скопившись, осложнения буквально сдавили плод — и тот выковыривали из Майры мучительно долго. Восемь часов. Шансов у ребенка просто не было, и Себастьян смирился, принял, пусть не без помощи бутылки. Но не Майра. Она замкнулась, стала уходить спать в гостевую комнату и так и не вышла на работу. Ее не волновали выговоры, штрафы, документы — казалось, жизнь отторгла ее вместе с плодом. И что бы Себастьян ни делал — ребенка вернуть он так и не смог. Пытался, конечно, уговорить Майру на другого, но столько отвращения и ненависти было в ее глазах... Сейчас исчезло и это. Спасибо так и не назначенным таблеткам. Себастьян решительно впечатал их с Майрой лица — счастливые, затерянные в прошлом, — в стол и бросил сверху несколько папок. Сидящий за соседним столом Джозеф кашлянул в кулак, поправил очки и придвинул к себе справочник криминалистики. Толстенный, испещренный заметками том открыт был явно наугад — закладка сдала бы реальный интерес Джозефа к книге — и Себастьян достаточно грубо бросил: — Ну что? — Дело Викториано-Визерса, — медленно произнес Джозеф. — Что думаешь? Себастьян недоуменно прищурился. Вопрос был задан неспроста. Сообразительный Джозеф подтасовал темы, прикрыл острые углы — жену, выпивку, безалаберность. Обычно Себастьяна это раздражало, но сегодня он почувствовал нечто, близкое к благодарности. — На первый взгляд, все очевидно: кто-то всерьез точит на них зуб. — Себастьян пожал плечами. Пояс кобуры, перекрутившись, впился в правую лопатку. Прогнувшись в спине, завел руку назад и, расправив узкую кожаную полосу, продолжил: — Скорее всего, хотят достать брата погибшей. — Рубена Викториано, — подсказал Джозеф. Себастьян кивнул. Он успел подготовить справку о семье погибшей: разослать необходимые запросы, выудить нужные факты из городских баз данных и дополнить материалами из интернета. Не хватало ответа из «Джей Пи Морган Чейз» [4] — на них Себастьян, не приложивший официальный, заверенный начальством запрос, не особо рассчитывал: банкиры редко любезны с копами, особенно с теми, кто обитает за пределами Большого Яблока. Им выгоднее защищать активы — и тех, кто их регулярно пополняет — чем ратовать за справедливость. Она ведь им ничем не отплатит. Меркантильный цинизм упрямо расшатывал полицейскую систему, втыкая в нее ежегодно с десяток, а то и больше, игл. Себастьяну обычно везло: в его отдел спускали дела, не оттягощенные бюрократизмом. Наверняка не без причины: Джозеф исправно строчил рапорты, уведомляя инспектора о каждом запое Себастьяна. Случались они редко — раз-два в квартал — на работу не влияли и отнимали лишь выходные. Других нареканий не возникало в принципе, но Себастьяна ненавязчиво отстраняли от сложных дел — до происшествия в «Маяке». Он понимал, что убийство Викториано попало к нему по недосмотру, и дело скоро передадут окружному департаменту — профессионалам под стать фамилии потерпевшей — но твердо решил в нем разобраться. Доказать, что бумагу и время Джозеф тратит напрасно. Выйти на прежний уровень доверия. И надеяться, что это поможет им с Майрой наконец разъехаться. Скверное, давно вызревшее желание, отрицать которое становилось все сложнее. Себастьян бросил очередную папку поверх старого семейного снимка и придвинул копии материалов по делу Викториано. Помимо нее была еще одна жертва — двадцатитрехлетний Лесли Уизерс, лежавший в соседнем боксе. Если принять на веру слова медсестры Гутьеррес, Викториано проводила с ним много времени и, пользуясь благосклонностью персонала, часто прокрадывалась к нему ночью. — Похоже, разница в возрасте не стала для них помехой, — подметил тогда Себастьян. Ремарка, брошенная в пустоту, неожиданно получила отклик. Гутьеррес, неловко пытавшаяся подписать протокол левой рукой, посмотрела на него с осуждением и постучала ручкой по папке-планшету, которую с трудом удерживала на коленях. — Вы ошибаетесь. У Лауры и Лесли были исключительно дружеские отношения, — твердо сказала она. Плотная повязка на плече практически парализовала руку, и та повисла бледной плетью. Гутьеррес, невозмутимая, со смазанной помадой, аккуратно устроила ладонь на коленях, прикрыв ей папку, и склонила голову набок: — Им давали сильнодействующие препараты, под которыми почувствовать физическое влечение... весьма затруднительно. Можете проверить по историям болезней. Себастьян так и сделал: ознакомился с карточками, уточнил действие лекарственных комплексов и убедился в правоте Гутьеррес. Мощные нейролептики дурманят не только разум, но и тело: реакции притупляются, период же адаптации к препаратам — крайне индивидуальный, а регулярное изменение дозировки — как это было и с Викториано, и с Визерсом — свидетельствует о нехорошей динамике. К диагнозам Себастьян решил подступиться позднее. Он ждал отчета криминалиста и заключения патологоанатома, на основании которых можно было бы поставить крест на одной из версий: либо это психотический комплекс «убийство плюс суицид», либо умышленное преступление. В последнем случае все упирается в семью Викториано. В покушении на Лесли Визерса смысла не больше, чем в обвинительных рапортах Джозефа. Визерс — сирота, получающий лечение по благотворительной программе, спонсируемой благотворительным фондом Викториано. Родители, младшая сестра, тетка — Фантом, терроризировавший Кримсон-сити в нулевых, не пожалел никого и вырезал целую семью. Визерса спасла случайность: в тот вечер он задержался, остановился поговорить с приятелем — и, что бы хорошего они не обсуждали, для Визерса это стало последней радостью. Во всяком случае, до дружбы с Викториано. Лаура Викториано, родившаяся 26 декабря 1972 года, была госпитализирована четырнадцать лет назад с сильной аффективно-шоковой реакцией. Согласно окружным отчетам, она на пару с братом стала свидетельницей убийства родителей. Время безжалостно содрало улики, подозреваемых, протоколы с дела — и то отправилось в архив. Папка, перевязанная посеревшими лентами, по заверению окружного шерифа, беспричинно лишиться содержимого, пусть даже на время, никак не могла, что для Себастьяна означало худшее: один из подозреваемых саботировал расследование. Шериф напрямую не соглашался, увиливал, сыпал законами, но все же чувствовалось: он боится рассказать правду. На нем висели ипотека, повторно беременная жена и тесть-паралитик — с таким грузом растопчешь немало принципов. Себастьян шерифа не осудил — кто знает, возможно, он поступил бы также — вежливо поблагодарил и сделал несколько заметок в весьма потрепанном, пропахшим растворимым кофе, походном блокноте. Кровная вражда — не самый редкий мотив для убийства, вопрос в другом: зачем так долго подбираться к Викториано и даже не предпринять ни одной попытки — ни к ней, ни к Рубену? Рубен. Себастьяна он покоробил сразу, на расстоянии: убийство родителей его словно и не коснулось. Шанс-милосердие он обменял на прагматизм и цепко перехватил семейный бизнес — фармакологический концерн «ЭрВик» — который... Просто раздробил на части и передал более крупным корпорациям, каким-то образом идеально просчитав самые выгодные дивиденды. При этом Рубен сохранил внушительный пакет акций, получил докторскую степень по медицине и занимался благотворительностью. Холодно-положительный Рубен не вызывал у Себастьяна симпатий — в отличие от Лауры. Исключительно красивая женщина была изуродована целым комплексом заболеваний: острое тревожное расстройство, синдром дереализации, панические атаки, мизонеизм [5]. Себастьян ни черта не понимал в психиатрии, но, словно специально для него, бывший врач Викториано — Марсело Хименес — оставил щадящие расшифровки. Особенно настойчиво он рекомендовал ограничить встречи с Рубеном. Себастьян так и не понял почему, но сделал очередную пометку. Себастьян почти не нашел информации о жизни Лауры Викториано до «Маяка»: она не работала, не занималась благотворительностью и не имела подруг. Проводила много времени в чтении, рисовании, игре на скрипке и прогулках с братом. Подобная замкнутость — редкость для красивой женщины, верить в нее не хочется, фантазия обрывает здравый смысл на полумысли и рисует иную Викториано — большеглазую, счастливую, затянутую в красный сатин и водоворот свиданий — ту, которой повезло больше, чем погибшей. «Маяк» же дал Викториано одного Визерса — несправедливый обмен с учетом потерь. Себастьян прикрыл глаза, начал массировать виски — мозоли кололи не хуже щетины — и пытался отгородиться от предвзятости. На пару с Джозефом атаковав медицинское сообщество Кримсона, он также поручил своим информаторам потолкаться среди иммигрантов и на черном рынке. Первые успешно клепают халтурки на любой вкус, второе место оккупировано настоящими профи, до которых копу не добраться. Таковы были условия сделки. Информация в обмен на выборочную слепоту. Легально данные по орбитокласту не достать. Инструмент редкий, вышедший из обращения, сохранившийся, скорее, по случайности. Себастьян не разбирался в тонкостях лоботомии, но справедливо полагал, что без причины ее как метод не отменят. Отправив несколько уточняющих сообщений — по размеру орбитокласта, — Себастьян нехотя сунул телефон в карман и подавил зевок. Ожидание умело быть убийственным, особенно на фоне чужих смертей. Он почти дошел до рубежа — последних слов Викториано, выдохнутых ей в машине парамедиков: «Где... Рубен?». Значит ли это, что Рубен был в тот вечер в «Маяке»? Видел ли он убийцу? И если да, то как сумел не столкнуться с ним? Или же — при этой мысли живот у Себастьяна крутило, как с голодухи — он сам решил избавиться от сестры и свидетелей? Но ведь Татьяна Гутьеррес смогла бы его опознать, не так ли? Вопросы топили Себастьяна в непонимании, будили забытый восторг — неопределенность фактов давала простор для ищейки — и он почти ощущал себя прежним. Губы дрогнули, точно перед улыбкой, взгляд выцепил значок — помутневший оцарапанный металл, спиленные нетрезвой рукой края — и, кажется, Джозеф это заметил. Он подошел к Себастьяну и вперил пальцы в столешницу. Под низкие, обнажающие запястья кожаные перчатки уходили две свежих несимметричных царапины. Джозеф недавно приобрел щенка ретривера — он говорил, для дочери — который только учился выражать любовь к хозяевам. Себастьян не сомневался: следующей жертвой станут очки. Та самая повседневная оправа — внешне тяжелая, почти не давившая на переносицу, чей вес шел за счет линз. Джозеф не расставался с ней даже в прикрепленной к департаменту душевой. Это уже не привычка, а нечто большее, но вряд ли щенок сейчас поймет. — Ты снова не купил футляр для очков, — сказал Себастьян. — А разве нужно? — Джозеф поморщился, поправил оправу и вновь оперся о столешницу. — Или ты так пытаешься сменить тему? — Да с чего бы? — пробурчал тот, отъезжая к стене. Дистанция выдерживалась машинально — не на инстинкте, но на вросшем в чуть ли не самые извилины рефлексе. Джозеф нахмурился, со свойственным только ему пониманием, но с места не сдвинулся. Его лицо, с мягкой линией скул и чуть приоткрытыми сухими губами, стало слишком знакомым: черты выучены настолько, что без проблем прогонятся по всему Faced.me [6]. Скверное открытие. Себастьян скрестил на груди руки и выжидающе уставился на него. — Я прав? — Да, но сейчас это не главное. — Джозеф отсек лишнее, опустил взгляд, передвинул копию истории болезни Лауры Викториано левее и поместил в центр заметку об убийстве семейства Визерс. — Я подумал, что эти смерти могут быть связаны. Смотри, — он щелкнул пальцем по очередной вырезке, — здесь поработал Фантом, так? Я поднял его дело. Как оказалось, судили его только пять лет назад. Семью Визерса убили в 2005 году, Викториано — в 2000. Состав преступления схож по всем признакам. Характер ран, последовательность их нанесения, расположение трупов — кто знает, возможно, это к чему-то приведет. — Думаешь, сообщники Фантома добивают тех, кому удалось выжить? — Себастьян нахмурился. — Но это же не имеет смысла. Викториано и Визерс уже много лет находятся... — Он сглотнул, поймав себя на старой ошибке, и поправился: — Находились в «Маяке». Визерс ничего не знал об убийце, Викториано сразу посадили на сильные нейролептики. Они не представляли никакой опасности. Джозеф медленно кивнул, отлип от стола и задумчиво почесал гладко выбритый подбородок. Из-за стекол его глаза казались гораздо уже — черные напряженные горошины, не иначе. Морщин меж бровей, на удивление, не возникало, точно кожа протестующе уплотнялась. Сей факт подметила еще Майра, готовившая заявление о выходе в декрет; ее живот был плоским, ничуть не изменившимся, но грудь начала болеть, набухать, на ней проявились первые растяжки. Майра тогда долго рассказывала о морщинах, растяжках, пигментных пятнах и о том, как они образуются. И, конечно, она хлопала Джозефа по щекам, восхищалась его гладкой кожей и, совершенно не таясь, вздыхала. Воспоминание накрывали Себастьяна помимо его воли, но он всегда держался: давился тем, что оставалось в кружке, и разбирал бумаги на столе — в общем, прятался от прошлого, непрожитого и непрожеванного, как умел. Но Джозефу об этом знать не следовало. — На самом деле меня беспокоит кое-что другое, — наконец произнес тот. — Насколько случайно эти убийства оказались похожи. Фантом, конечно, признался во многом, но вдруг не во всем? И... Себ, — Джозеф вскинул руку, прося времени буквально на пару слов, — я знаю, что напрямую это не связано с делом Викториано. Но дай мне возможность развеять последние сомнения. Я хочу быть уверен на все сто процентов. Хочу понять... Он замолчал. Почему убийство Викториано столь хорошо вписывается в почерк Фантома, расправившегося с Визерсами. Джозеф наверняка уже провел дела по проекту ответственности за убийства [7], но его врожденная педантичность требует стопроцентной уверенности. Прямых улик. Материала для анализа. — Не буду тебе мешать, — хмыкнул Себастьян. — Тебе еще отчитываться за эти теории перед лейтенантом. Джозеф искренне, но коротко рассмеялся и кивнул на кулер. — Воды? Себастьян мотнул головой. Тепловатая вода была залита в бак, наверно, двумя днями ранее и пользовалась не сотрудниками отдела. Себастьян предоставлял кулер всем малочисленным желающим: паре подозреваемых по грабежам с тяжкими телесными, малолетнему правонарушителю и его озлобленной мамаше, перепутавшим этажи. Джозеф, однако, пил воду, не морщась, аккуратно придерживая пластиковый стаканчик за донышко. Сейчас в отделе было только двое, и Себастьян пользовался благословенной почти-что-тишиной, расслабленно растекшись по креслу и представляя, как бы допрашивал людей в отсутствии и Джозефа: закинув ноги на стол и пафосно сбрасывая поверх клавиатуры папки. — Когда должен прийти брат Викториано? — чуть позже спросил Джозеф. Не по-американски аккуратно смяв стаканчик, он опустил тот в мусорное ведро и вернулся к справочнику — на этот раз по-настоящему: хрустнув переплетом и выудив темную закладку. — К трем. — Себастьян откинулся на спинку кресла, потянулся и покосился на часы. Выпуклый, словно бы рвущийся сквозь стекло наружу циферблат, меланхолично отмерял секунды. — Хорошо, — кивнул Джозеф, перелистнув страницу. — Не забудь о протоколе. Он должен обязательно расписаться. Генетический заложенный педантизм — не то, с чем желал сталкиваться Себастьян. И да, он совершил несколько оплошностей, но ведь прошло много времени! Видимо, лишь для Себастьяна. Однако он сдержался — и сгреб материалы в стопку. Сверху — по дурацкой случайности — легла газетная вырезка, с которой напрасно улыбалась Лаура Викториано. На фото ей было под тридцать: свежая кожа, распущенные волосы и закрытое платье, подчеркивающее высокую грудь. — Красивая была женщина, — сказал Джозеф. Просто отметил, без особого повода, эмоций — почти как Себастьян. Джозеф снова отрешился, нырнув с головой в аналитику. Поиск сходств с сериями Фантома, пересмотр дела четы Викториано — все это не более чем перезагрузка. Джозеф — отличный коп, но его часто сбивают с толку эмоции. Возможно, что жалобы на Себастьяна — особый способ отвлечься. Но это сейчас не главное. Все то, что нужно Себастьяну, — вопросы, пометки, планы — есть в блокноте. А окружной департамент может отсосать. Однако. Себастьян хмыкнул и, щелкнув авторучкой по блокноту, подавил зевок. В кружке почти не осталось кофе; он осушил остатки и потянулся. Смачно хрустнули позвонки, привычно кольнуло под ребрами. Сонливость накатила снова, Себастьян все-таки зевнул и прошелся пальцами по ободу кружки. Пассивная агрессия всегда вскрывала дремоту — почти как нарыв, да и последствия были схожи. — Опять не спишь ночами? — Джозеф, отмечающий страницы цветными стикерами, тревожно глянул на Себастьяна. — Из-за Майры? Сухой кивок. Как будто Джозеф не знал, что происходит. Насколько измочален Себастьян. Потерян. Одинок — в доме, где его ждет жена. — Прости, — помолчав, сказал Джозеф. К его запястью прилип назойливо розовый стикер, почти закрывший просвет кожи меж перчаткой и манжетом; и, незамеченный, так и не застрял под переплетом. — Я не должен о ней так часто спрашивать, но я переживаю за вас. За ваш брак. — Мы справимся. — Себастьян жестко оборвал его и шлепнул блокнот поверх улыбки Викториано. — Сейчас важнее другое: Рубен Викториано. Он явно что-то знает. И это что-то вредило его сестре. По крайней мере, так говорил ее лечащий врач. — Вы можете спросить об этом меня лично, детектив. Хриплый голос донесся от двери и, казалось, проник под кожу, мгновенно леденея. Руки облепили предательские мурашки, и Себастьян напряженно сглотнул. Он запоздало разобрал стук, скрип шагов и наконец сам голос, который, как зачем-то всплыло в памяти, называли «с песком». Рубен Викториано вошел на территорию департамента и словно извратил пространство, обнажив его до самых балок. Теплое, почти уютное помещение, отделанное осиной и белой краской, резко оголило старые шрамы: нуждающийся в побелке потолок, погребенный под грязью кафель, поспешно сбитые, кривые столешницы, подклеенная горячим клеем кружка. Казалось, даже на очках Джозефа сбликовали пятна. Вид Рубена, в безупречно отглаженном костюме, действовал удушающе, и Себастьян непроизвольно ослабил галстук. Он издали ощутимо смахивал на Майру! Тот же типаж внешности, отстраненность от мира и... Черт. Он просто красивый мужчина. Поднявшись, Себастьян коротко кивнул и указал на ближайший стул. — Прошу. Себастьян краем глаза отметил, что Джозеф тоже внимательно изучает Рубена Викториано — столь непохожего на сестру. Холодные светлые глаза — неожиданно, но как у Майры! — почти утонувшие в темных кругах, гладкие пепельные волосы. На контрасте — черная рубашка и костюм в тон. Черты лица почти подходили аристократу, но, по мнению Себастьяна, нос Рубена был из другого комплекса: слишком тяжелый и длинный. — Вам разве не кажется, что физиогномика в достаточной степени устарела? Вопрос Рубена Викториано согнал наваждение почти мгновенно, безжалостно срезал и словно на деле толкнул Себастьяна в грудь. Тот поморщился, отчего едва не свело переносицу — точнее, залегшие под кожей мышцы — и придвинулся вплотную к столешнице. По ней скребнула одна из пуговиц жилетки; звук получился излишне громкий, противный. — Вы ни черта не знаете о нашей работе. Агрессии хватило с лихвой, чтобы затопить любой намек на сотрудничество. Рубен высокомерно вскинул подбородок, а прямо за ним — за ровной линией плеч и отглаженного костюма — накрыло тенью лицо Джозефа. Игра не света, а настроения: мимический контакт сбился, ошибка была выявлена, и Себастьян, молча выругавшись, постарался сказанное смягчить — на свой лад. — Как там ни было: сейчас нам нужно работать сообща. Ради вашей сестры. — Ради моей сестры? — медленно, с каким-то вызовом переспросил Рубен. — Или ради показателей в ежемесячных рапортах? — Мне нет дела до того, что думают там. — Себастьян неопределенно мотнул головой, определенно подразумевая виду начальство, попрятавшееся по кабинетам на втором этаже. — Я хочу найти убийцу вашей сестры и жду, что вы хотя бы не будете мне мешаться. — Ни в коем случае, детектив, — процедил Рубен. Линия его челюсти напряглась и заострилась. К лицу, бледному и выдохшемуся, изнутри пробивалась волчья квинта. Именно так Себастьян называл аффекты на грани — когда уже почти готов сорваться, но споткнулся о самоконтроль. Определение, конечно, не было правильным, но оно вполне подходило Себастьяну. Той же секундой Рубен порывисто пригладил волосы, пусть непослушные прядки все равно рвались ко лбу, и, казалось, сумел овладеть собой. Для беспокойства имелись основания: Лаура скончалась прямо на операционном столе, до которого дотянула, скорее, по случайности, нежели по прогнозам. Врожденная патология — транспозиция внутренних органов [8] — только продлила мучения. Лучший хирург Кримсон-сити не смог ничего сделать: сильная кровопотеря ослабила организм, и окажись рана сквозной — как изначально казалось — Викториано было бы легче. Порой милосерднее истечь кровью за считанные минуты. Но не для Лауры Викториано. Себастьян сжал кулаки, пересчитал для успокоения костяшки пальцев — по-прежнему десять — и напомнил себе, что Рубен потерял сестру. И он заслуживает если не сострадания, то хотя бы снисхождения. — Я знаю, как работает ваш департамент, — внезапно сказал Рубен, — и вы, в частности, детектив Кастелланос. Вы полагаетесь на статистику, выстраиваете нелепый пьедестал из фактов и частоты повторов, но процент раскрытых вами преступлений все также преступно, — холодный, сухой смешок, — низок. Вы никогда не думали пересмотреть рабочие паттерны? Взорваться помешал Джозеф. Он шумно захлопнул справочник; под ним жалобно скрипнуло кресло, и Рубен неодобрительно приподнял бровь. — Мистер Викториано, давайте попробуем продержаться до официального запроса из окружного департамента, — торопливо произнес Джозеф. — Уверен, шериф возьмется за него лично и избавит вас от... — Окружной департамент? — Рубен перебил его плавно, почти удивленно. — Вы думаете, их методы сильно отличаются от ваших? Он исподлобья глянул на Себастьяна; светлые глаза, казалось, вспыхнули злобой — и пот снова толкнулся Себастьяну подмышки, ударил жаром по лбу и обездвижил пальцы. Но стоило царапнуть кожу на запястье, поверх голубоватых вен, как наважденье спало. Заставив взгляд сфокусироваться на Джозефе, Себастьян, не глядя, выудил газетную вырезку, с которой улыбалась Лаура Викториано, и швырнул ее прямо в Рубена. Тот вздрогнул, поднес ее к лицу и прикрыл глаза. Вдох, выдох, вдох — пора. — Кто-то осознанно убил двух невинных людей, мистер Викториано, — негромко сказал Себастьян. — И я пойму, если вам плевать на Лесли Визерса, но ведь Лаура.... С ней все было иначе, не так ли? Рубен действительно был привязан к сестре. Себастьян видел старые газетные вырезки, и те говорили о многом. Нежные объятья, всегда бок о бок и настоящие улыбки, которые не испортила и черно-белая печать. Однако сейчас Рубен был на взводе: поджал напряженно губы и заторможенно вернул газету. — Если у вас есть хоть какие-нибудь догадки, то поделитесь с нами. — Себастьян старался говорить проникновенно и одновременно ненавязчиво. — Кто мог навредить вашей семье? Или конкретно вам? — Разве вы можете быть уверены, что целью убийцы была именно Лаура? — Рубен холодно взглянул на Себастьяна; и темные круги словно сильнее врезались в кожу. — Нет, конечно, нет. Без заключения судмедэксперта, предварительного расследования... Вы совершенно напрасно тратите время, детектив. Он поправил узел галстука — явно дорогого, всего на тон светлее рубашки — и вытащил визитницу. Безыскусный кожаный прямоугольник, по-странному плоский: ведь у таких, как Рубен, контактных карт всегда немало. На часах позади него рвано скакала секундная стрелка. Они потратили уже семь минут, и Джозеф почти готов вмешаться: повторно поднялся и сделал пару шагов навстречу, однако Себастьян остановил его. Едва заметно качнул головой и сцепил в замок пальцы. Идеальный преступный типаж — прямо напротив него, буравит холодными глазами и выбивает из равновесия одним своим существованием. Рубен Викториано так и просился в подозреваемые. Скользкий, закрытый и эмоционально пострадавший. Носитель волчьей квинты. Как же хотелось его обвинить в убийстве! Себастьян видел мотив — и не один, и не два — но если выдвинуть обвинения без доказательств, то неприятности накроют всех, кроме Рубена. — Ладно, — наконец процедил Себастьян, — я вас услышал. Отрицать было нельзя: в какой-то мере требования Рубена справедливы, и подчиниться им — не значит прогнуться. Скорее, наоборот: Себастьян получил шанс вычислить уязвимость Рубена и обратить ее против него же. Просто копнуть нужно чуть глубже. Упершись в стол так, что пуговица жилетки снова скребнула по дереву, Себастьян приготовился к прыжку. — Когда ваших родителей убивали, вам было также плевать? Джозеф успел первым, выплюнул обвинение в спину Рубену и — Себастьян не сомневался — вцепился под столом в колени. Эмоции ударили ему в голову, почти как хмель по мозгу, и это словно перекинулось на Себастьяна. В горле пересохло, он вскочил, уперся руками в стол — и Рубен остановил его. В четыре слова. — Не также. — Нехотя обернувшись, Рубен качнул головой. — Гораздо сильнее. Он вытянул из визитницы карточку и сунул ее под газетную вырезку. Почти незаметно, но все же коснулся лица сестры, поджал пальцы и, не прощаясь, покинул отдел. Ни Джозеф, ни Себастьян его не остановили. Они смотрели друг на друга, пытаясь найти ответы. Позади — двенадцать с половиной минут, проведенных с Рубеном Викториано, а показалось, что целые сутки. Себастьян успокоился первым, добил воду из кулера, разлив по последним стаканчикам, и оба отдал Джозефу. Тот пил быстро, шумно, почти давясь. — Зря ты на него наехал. — Себастьян с недовольством скрестил на груди руки. — С ним и так не все просто. — Понимаешь... — Джозеф резко выдохнул. — Он сильно отличается от Лауры, и внешне и, похоже, внутренне. И это меня очень сильно фрустрирует. — Поморщившись, он прижал пальцы к вискам, точно стараясь удержать череп, едва не расколовшимся надвое от мыслей о Лауре Викториано и о работе в общем. — Мне жаль, что я сорвался, Себ. Себастьян кивнул. Да и что еще он мог сделать? — Не возражаешь, если я возьму отгул до завтра? — продолжил Джозеф гораздо спокойней. Он даже вернулся к стикерам и начал отмечать ими строки в блокноте. — Возьми сразу два. Я пока справляюсь. И не соврал. Горело только дело Викториано, с остальными торопиться бесполезно: улики осели на полках хранилища, следы были смыты дождем, а капитан на летучках не вспоминал о них. Джозефа вполне можно отдать на растерзание Фантому, и если привлечь офицера, с которым они выезжали в «Маяк», почти не придется гореть на сверхурочных. Себастьяна действительно накрыл былой азарт. Убийство сплотило множество лиц — Викториано, Визерс, Гутьеррес, Рубен — и ввяжет в себя наверняка еще многих. У каждого найдутся свои мотивы, оправдания. Но ставить пока нельзя даже на Рубена. — Ты говорил с О’Нилом? — внезапно спросил Джозеф. — Нет пока. А что? — Я попросил его отдельно проверить следы от орудия убийства. Вдруг что-то похожее всплывет. — Он пожал плечами, пытаясь выглядеть невозмутимым. — Помнишь того парня, вьетнамского ветерана? Он ведь почти не брал заказов, и мы долго не могли связать череду трупов. Себастьян сухо кивнул. Старое дело, не нуждающееся в подражателях, его не воодушевило: орбитокласт гораздо хуже армейского ножа, придется втираться в совершенно иные круги. Джозеф бы в них вписался, но у него отгул. И, проводив его почти разочарованным взглядом, Себастьян откинулся на спинку, забросил ноги на стол, едва не смахнув свою же кружку, и прикрыл глаза. Рубену не то что можно — должно пришить хоть что-то. Себастьян чувствовал это. Чем Лаура Викториано могла спровоцировать брата? Отсутствием позитивной динамики — вряд ли, иначе бы Рубен не ждал так долго. Он смог бы обойтись малым — без Визерса, подсолнухов и крови. Тогда что, ревность к Визерсу? Это абсурд. И рана на плече Гутьеррес — открыто неучтенный фактор, паника и... Себастьян резко открыл глаза. Потолок резанул по глазам узором трещин: те шли словно не по известке, а по первой, пусть и весьма сырой, версии. Гутьеррес выжила! Другое ранение и никакого желто-красного символизма — его убийца приберег для жертв. Зачем? В чем смысл подсолнухов, расположения тел и нанесенных ран? Смысл, похоже, имело все, и без отчета по вскрытию не обойтись. Им с Джозефом удалось реконструировать события: первый труп рухнул у шкафа, второй — прямо по центру, все остальное было сделано позже. Гутьеррес атаковали прямо на посту, крови почти не пролилось, но в чем смысл наносить удар после укола? Паника? Нет, такие типы не поддаются тревоге. Мозг, и без того перекрученный сбором данных, выдохся быстро. Себастьян шумно выдохнул и запустил пальцы в волосы: жесткие, не чесаные с самого утра. Наверно, их стоит укоротить. Хотя Майре теперь все равно, она и не смотрит на него. Рука дрогнула, легла поверх мобильника, но, глянув на заставку, Себастьян так никому и не позвонил. Не было ни смысла, ни желания, ни даже чертовой обязанности. По-хорошему, ему следует набрать того офицера, Коннелли, дать задание, повторно прошерстить базы данных и... Рабочий телефон встрепенулся и едва нашелся в кипе бумаг. — Кастелланос, слушаю. — Я выслал тебе отчет на е-мейл, — раздался голос О’Нила. — Извини, но бумажки будут только завтра, иначе я опоздаю на игру. — Все еще надеетесь не вылететь из турнира? — усмехнулся Себастьян, прижав трубку плечом. Сонливость отступила, изморенная в одно мгновенье. Клавиатура словно сама толкнулась под ладони, и пальцы нетерпеливо выстучали пароль. — Иди ты, — проворчал О’Нил и, прочистив горло, беззлобно добавил: — Все это очень подозрительно, Себастьян. Обрати внимание на время смерти. — А что с ним? — Себастьян напрягся, сжал мышь — пластик возмущенно затрещал, напряглись пальцы — и дважды промазал мимо значка почты. — Неужели Визерс тоже?.. — Увидишь. О’Нил, не прощаясь, отключился. Как и всегда. Он не особо ладил с коллегами и делал все возможное, чтобы не стараться. Сухая субординация и профессионализм, винить его не за что, но всякий раз Себастьян хотел плеснуть ему в очки горячим кофе. Отчет загрузился быстро. Печатать его Себастьян не стал и жадно всмотрелся в монитор. Правда загнала восприятие в угол. На первый взгляд картинка сложилась неверно, как те простые оптические иллюзии: при определенном ракурсе можно увидеть принцессу, но стоит повернуть изображение — и локоны обратятся в обрюзглый подбородок ведьмы. Так вышло и с делом Викториано-Визерса. Первым действительно убили Визерса: его схватили за плечо — остался густо-фиолетовый синяк, но не отпечатки — и вогнали в шею орбитокласт [9]. Были проколоты две сонные артерии, трахея; контрольный в сердце — никаких шансов. Смерть наступила примерно в пять вечера. Все остальное, однако, не вписывалось: на Лауре Викториано преступник дрогнул, пробил шею менее, чем на дюйм, и чудом не задел сосудов. Кровопотеря некритичная, дающая шанс на спасение, который Викториано упустила. В грудную клетку орбитокласт воткнули позднее, вторую рану на шее, чтобы создать эффект колотой сквозной, добавили позднее. «Ювелирная работа, — подчеркнул О’Нил. — Жертву выводили из жизни медленно, предположительно, минут тридцать. Существовал высокий риск возникновения воздушной эмболии [10] из-за транспозиции внутренних органов». Тяжелый, густой слог — кажется, этим недугом страдают все эксперты — вызвал дикую сухость во рту. Себастьяну пришлось установить новый бак с водой, прежде чем утолить жажду. Он пил медленно, вода отдавала солью и железом — но только из-за игры воображения. Значит, Визерс не был основной целью. Его вывели из жизни слишком хладнокровно, чтобы утверждать иное. Но если охота шла на Викториано — не стоит пока гадать, из-за чего — в чем смысл лишней жертвы, ранении Гутьеррес, в конце концов, дурацких подсолнухов? «Под левой смешанной костью S-образной формы были обнаружены старые кровоподтеки, оставленные на теле жертвы приблизительно шесть дней назад, — ага, это о Визерсе, — что может свидетельствовать об определенных особенностях нападавшего. Имеется разница в росте и общей комплекции примерно на 6-8 показателей по каждой системе отсчета». Кому, черт возьми, мог насолить безобидный псих? Может, он получил ударил по случайности? Играл в какой-нибудь баскетбол для душевнобольных с особенно нездоровым парнем? И еще было время, чертова ошибка, в которую ткнул О’Нил. Визерса убили около пяти вечера, в течение получаса добили Викториано. Затем убийца — высокий, с сорок вторым размером ноги, как показали отпечатки на крови, — выстроил композицию. Это плюс полчаса. Он мог вполне уйти, воспользовавшись пересменком, и не пачкать руки, но он чего-то ждет. Тратит транквилизатор, наносит несмертельный удар — все тем же орбитокластом — и исчезает, уверенно обогнув камеры. — В этом нет никакого смысла, — пробормотал Себастьян. Вернувшись к столу, он быстро нашел оставленную визитку. И ожидаемо она принадлежала не Рубену. Слегка помятая, глянцевая бумага с закругленными углами и крупными простыми буквами: «Марсело Хименес, доктор психиатрических наук, ведущий научный сотрудник исследовательского центра при психиатрической лечебнице «Маяк». Чуть ниже и мельче — е-мейл и номера сотовых, один из которых был записан от руки. Стало очевидно, с какого номера начать, пусть даже это визитка — ошибка Рубена, а не подсказка. Но ведь такие, как он, не ошибаются столь глупо. — Алло, — хриплый, выдохшийся голос раздался у самого уха, и Себастьян вздрогнул. Впервые за долгое время он быстро набрал номер, даже не думая. — Алло! Кто это? — Вы знакомы с Рубеном Викториано? Вопрос был задан, ставки — сделаны. Дышать резко расхотелось, и, чувствуя, как в грудной клетке разрастается черная по ощущению тяжесть, Себастьян крепче сжал трубку. Ответ заставлял себя ждать, отгораживался помехами и вынуждал терпеть, отсчитывая секунды. — Рубен Викториано? — Злобный выдох, чуть ли не по слогам, и шумный вдох. — Да он полностью погубил мою научную карьеру! ____________ [4] «Джей Пи Морган Чейз» – американский финансовый холдинг, образовавшийся в результате слияния нескольких крупных банков США [5] Мизонеизм – ненависть к новшествам [6] Faced.me – специальное приложение для сравнения черт лиц и их распознавания [7] Проект ответственности за убийства был разработан Т. Хэнгроувом с целью объединить открытые данные по дате и месту преступления, способу убийства, а также полу, национальности, возрасту жертву – и сужать поиск, используя любой набор этих параметров [8] Транспозиция внутренних органов – едкий вариант биологически нормальной анатомии, в котором основные внутренние органы имеют зеркальное расположение по сравнению с обычным нормальным положением [9] Орбитокласт – специальный нож для лоботомии через глазную орбиту [10] Воздушная эмболия – закупорка кровеносного русла пузырьками воздуха, попавшими в кровоток из внешней среды