Корень зла

Ливень сбросил напор, вяло стучал в стекла и разбивал лужи. Несколько пациентов, укутавшихся в бежевые пледы, буквально прилипли к стеклам и тщетно пытались поймать капли. Кто-то счастливо улыбался и рисовал на запотевших окнах рожицы. Одна молодая девушка шумно хрустела зеленым яблоком и со смехом тыкала пальцем в Себастьяна. Стало безмерно неуютно. Непросохшая одежда сжалась, сковала движения, и каждый шаг давался с трудом. Но за первым же поворотом полегчало: появились посетители, медсестры, врачи и сам Валентини. Он вдумчиво рассматривал служебные плакаты и дергал двумя пальцами нижнюю губу. Хищный, неправильно сросшийся нос от этого мистически преображался. Дурацкое искусство и безо всякого монтажа. Себастьян чертыхнулся и пробился к Валентини. — Эй. Валентини повернул голову, скрестил руки и ухмыльнулся. Как будто он ждал Себастьяна — прямо сейчас, здесь и в тщательно отрепетированной позе. — Опаздываете, детектив. Насмешка сочилась вместе с акцентом и добавляла наигранности Валентини горечь. — Пришлось повозиться с проявкой, — раздраженно ответил Себастьян. Валентини хохотнул, недоверчиво покачал головой и поманил за собой. Он двинулся быстро, не оглядываясь. Пиджак обтягивал его торс подобно второй коже: никаких складок, пятнышек или ошибки с размером. Размер начищенной обуви по пяткам оценить сложно, а вот отсутствие носков — вполне. Работа выдрессировала Себастьяна отмечать мелочи, швырять их в сознание и ждать вердикта Джозефа. Напарник-костыль смотрел всегда в самую суть. Джозеф умел сдерживать беспощадную сухость аналитики и ловко извлекал все преимущества, Себастьян больше полагался на чутье и упускал разные мелочи. Одно из прошлых дел пробуксовало на целых шесть дней: преступник почти добрался до мексиканской границы — и все из-за ошибки в названии мотеля! Себастьян не расслышал, не разобрался и не уточнил, чтоб просидеть в напрасной засаде двое суток. И стоило сложить их со временем, затраченным на дорогу, как оказалось, что отпуск Себастьян провел внезапно и плохо. — Могу я получить камеру? — внезапно спросил Валентини, небрежно вытянув вбок руку. Ладонь, обращенная кверху, заставила Себастьяна поморщиться: красная вычурная кожа — не лучший выбор для перчаток. Заполучив «Хэсселблейд», Валентини любовно огладил его, прижал к груди и быстро развернулся, едва не сбив Себастьяна. Лицо его предвещало нечто безумное, и просто для спокойствия Себастьян пошевелил рукой, чтобы почувствовать под локтем револьвер. Валентини поднес камеру к лицу, сделал притворный снимок — он так и не снял крышечку с объектива — и осудительно зацокал языком. — Отличная фактура, но никакой подачи, детектив. Признаюсь, мне даже обидно. Себастьян, не расположенный к ерничанью, схватил Валентини за локоть и оттащил к ближайшему окну. Без занавесок и жалюзи, оно пыталось отгородиться от мира горшком с фикусом. Влажные набухшие листья с трудом удерживали свой вес и порывались зарыться в землю. Однако кто-то заботливо их подвязал и даже приукрасил марлевым бинтом. — Оставьте свой дешевый цирк. Попробуйте хотя бы сыграть, что вы скорбите по Лауре Викториано. Валентини скорчил недовольную гримасу, подергался и, спрятавшись на мгновение за камерой, все-таки соизволил облепить лицо скорбью. Тогда Себастьян отпустил его, вытер ладонь о штанину и указал на камеру. — Снимали ей до «Маяка», да? Простой вопрос, наивная попытка установить доверие, неожиданно сработал. Валентини сдул с изуродованного глаза челку — блеснули шрамы, повлажневшие то ли от гноя, то ли от слез, — заправил ту за ухо; черты его лица смягчились. — Моя вторая камера. Снял с шеи у одного протестанта в Марокко. Фотограф из него был отвратительный. Но вот последний кадр... — Валентини блаженно прикрыл глаза, лицо его словно изнутри налилось светом и спокойствием. — Настоящий шедевр. Ни фокуса, ни горизонта, лишь брызги крови и небо: пронзительно-синее, холодное и совершенно пустое. Бог бросил своего сына, а следом за ним ушла и камера. Он усмехнулся. Себастьян ответил тем же. Его религией не проведешь, к ней отношение давно сформировались — и явно не в пользу существа, решившего свалить правосудие на копов. — А с первой что? — Ничего. Полароид 635 Си Эл — вещь раритетная, с ней следует обращаться крайне деликатно. — Как с любимой женщиной, — едва слышно пробормотал Себастьян. В груди кольнуло Майрой. Застывшая в прошлом, она безмолвно корила — за то, что он так и не прервал попыток выжить. Себастьян барахтался на поверхности жизни как умел, но Майра пожелала пойти ко дну и оттолкнула его руки. Звучит все это смешно и жалко — до пустой бутылки. Себастьян ослабил галстук и расстегнул верхнюю пуговицу. Пытливый взгляд Валентини бесцеремонно попробовал пробиться ниже, но был жестко остановлен снимком — тем самым, с Гутьеррес. — Те двое, за ее спиной. Кто они? Что между ними произошло? Расскажите мне все. Валентини вдумчиво прищурился. Осторожно, но настойчиво вытянув фото из рук Себастьяна, он поскреб его по краям, повертел и наконец кивнул. — Я помогу вам понять, кто все-таки убил бедняжку Лауру и ее дружка. Но только не здесь. Он провел Себастьяна в двухместный бокс на втором этаже. Планировка, стиль, мебель — похоже, в «Маяке» все стандартное. Отличия, главным образом, в деталях: если у Викториано в шкафу теснились книги и блокноты, то здесь — пленки, зарядные устройства, съемные объективы и неизвестные Себастьяну устройства. На самой верхней полке, устланной старыми газетами, — три старые фотокамеры, к которым осторожно опустили и «Хэсселблейд». Себастьяна невольно передернуло. Учитывая военное прошлое Валентини, сложно представить, что он столь бережно хранит сами камеры — скорее, воспоминания. — Итак, бедняжка Лаура! — воскликнул Валентини, хлопнув в ладоши. Он заметно оживился, крутанулся на каблуках и взмахнул снимком. — И ее брат, конечно. Он действительно попал в кадр. В тот самый момент, когда пытался снова объяснить Лесли, что с Лаурой дружить не стоит. Сколько он попыток предпринял, я уже и не помню. Хм. Себастьян не был уверен, порадовался ли откровенности Валентини, но блокнот вытащил и начал его методично заполнять, едва поспевая за торопливой, полной грассирующих звуков, речью. — Бедный Лесли... Ему доставалось за всех, и он принимал это с такой покорностью, что было даже, м-м-м, красиво! — Валентини качнул головой и плюхнулся в ближайшее кресло. Ноги он вытянул, из-под слегка задравшихся штанин показались полосы светлой кожи. — Это его и сгубило. Уверен, он даже не сопротивлялся. — Конкретнее, мистер Валентини. Какие конфликты были у него с Рубеном? — Рубеном? — усмехнулся тот, резко подался вперед и прикусил нижнюю губу, готовый к сенсации — по крайней мере, в рамках своего мирка. — Однако вы весьма интересный детектив, Себастьян Кастелланос. Разве не проще ли спросить у самого, — нарочитая пауза, — Рубена? Больно, но справедливо. Себастьян сглотнул подкатившее раздражение, демонстративно почиркал ручкой по бумаге и, перевернув лист, сказал безо всяких эмоций: — Не отвлекайтесь. Рассказывайте о Лесли Визерсе и Рубене Викториано. Смотреть на Валентини сверху было спокойно: подобие превосходства помогало держать лицо. Чуть скошенные вниз и правее глаза проверяли сохранность пистолета, и становилось совсем правильно. Профессионально. Прислонившись к стене, Себастьян с нетерпением пощелкал ручкой, и Валентини среагировал ожидаемо: безжалостно порвал снимок, так и не сняв перчаток, обрывки же подкинул вверх — и несколько осело ему на плечи. — У нашего эксперта есть фотокопия. — И негативы, — не преминул подметить Валентини. — Но просто поймите: бывает, что снимок тебя разочаровывает. Почти как изображенные на нем люди. Безликие, пустые, скучные — их стыдно делать даже и фоном для шедевра. Однако брат бедняжки Лауры... Да, в нем что-то есть. — Валентини почесал подбородок, словно невзначай коснувшись губ один, два, три раза. — Как и в Татьяне, не находите? Вот только вся разница в том, что у Татьяны без ее кардигана ничего не останется, а Рубен Викториано, потеряв все, спалит мир дотла. В голосе его сквозило восхищение. Он явно желал увидеть описанный финал — и стратить на него все кадры. Искусство виделось, похоже, не в одной войне. Себастьян, однако, не впечатлился. С него уже хватило Рубена и его спеси, и если пытаться вытерпеть Валентини, то дело можно вписать в отчет по висякам. — Ближе. К сути. — Так разве вам этого недостаточно? — удивленно отозвался Валентини. — Или вы ждали от меня чего-то более, — он хмыкнул и развалился на кресле, словно вконец выдохшись, — пикантного? — Мистер Валентини... — Держаться, глаза не закатывать и не пытаться закурить. — Я ознакомился с вашей историей болезни. Ваше состояние — достаточно стабильное, чтобы пойти на сделку. Скажите, чего вы хотите, и я это вам достану. — Так достаньте, — томно, с придыханием попросил Валентини, вперив в Себастьяна нетерпеливый взгляд. — Меня из этой чертовой клетки! Здесь для меня уже ничего нет, и я начинаю слепнуть! Я уже... Почти не вижу красоту. Доверительные нотки звучали вполне искренне, и Себастьян дрогнул — задумался. Вполне осуществимая просьба, с погрешностями и ограничениями: почти как условно-досрочное, только на уровне психушки. Но стоит ли идти на риск? Довериться такому, как Валентини, — все равно что дергать гнилой зуб в диких джунглях: скорее, заразишься, чем почувствуешь облегчение. Непроизвольно проверив языком весь рот, Себастьян потер лоб: неравномерно впитавшая дождь кожа на ощупь была шершавой, неприятной. Или все дело в образе жизни и возрасте? Хотелось подозревать что-то другое, от него не зависящее, преходящее, — и он обратился к Валентини, избавившись от лишней вежливости: — Если ты больше не видишь красоту, то грош цена твоим шедеврам. Да и тебе как творцу. Бровь Валентини нервно дернулись, а руки напряглись, от запястий пошла мелкая дрожь. Ожидаемо, а, значит, правильно. — Так что оставь свои ультиматумы для — как ты там говоришь? — безликой толпы и помоги, черт возьми, следствию! Себастьян рывками стер расстояние между ними, придвинул вплотную второе кресло и плюхнулся на него. Ноги расставил широко, блокнот небрежно сунул в карман, взамен же — сцепил замком руки. — Или мне стоит быть плохим копом? Фраза прозвучала слишком дешево и наигранно, однако Валентини, выбитый из равновесия, купился. Сгорбился и судорожно вздохнул. — Ты, похоже, действительно не понимаешь, — он также легко избавился от псевдо-уважения, — поскольку никогда не любил кровь, как я. Иногда она помогала мне контролировать тот хаос, что творился в жизни, иногда, — он горько фыркнул, — она мешала жить. И вот я здесь, со всеми своими камерами. А что мне предложили? Симуляцию! Все эти вещи — кардиган медсестрички, платье бедняжки Лауры, мои перчатки — вообще ничего не значат. Точно смотреть на репродукцию и убеждать себя, что вот на ней краски лежат лучше! Себастьян молчал, стараясь не шевелиться. Он чувствовал, барьер эгоцентризма начал трескаться, еще пара фраз, и в дело можно вклеивать новые улики. — Бедняжка Лаура... Я так хотел ее запомнить другой! Ей удивительно не идет кровь. Лауру словно осквернили: и такой смертью, и кровью, и Лесли, и, наверно, похороны будут не лучше. Чистейшей воды профанация! Рубен не понимал сестру, а грубо впихивал ее в свою мечту. Неудивительно, что ей был нужен не я, — он все-таки скривился, выразил презренье, — а хлюпик вроде Лесли. И все-таки в итоге повезло мне, а не ему. Он хрипло, гортанно рассмеялся. Цинизм обнажился и извратил сказанное. Для Валентини все было не по-настоящему, а для эмоций ему всегда нужна камера. Странно и жалко единовременно. Насторожило, однако, больше другое. Себастьян также напрягся и пальцы сцепил сильнее, до острой боли в ушах. — В тот день ты нас опередил. Не вопрос, а утверждение. Валентини не стал спорить и начал заламывать пальцы. Он отстраненно всматривался в палас — светлый ворс без узоров — и словно на что-то надеялся. — Мы с Лаурой часто ужинали вместе. Притворялись, что посещаем какой-нибудь экзотический ресторан и давимся не рисом и картофелем, а чем-то поинтереснее. К тому же, столовый этикет — редкое, но все развлечение. — Он усмехнулся и тряхнул челкой. — Однако как удивительно и иронично: я думал, что зашел за Лаурой как обычно, а вышло так, что безмерно опоздал. Он снова рассмеялся: то ли с иронией, то ли искренне. С ним было совершенно неуютно находиться. Игра, сросшаяся с жизнью. Такое следует назвать отчаянием — и посочувствовать. — И что было дальше? — негромко спросил Себастьян. — А что я мог сделать? — Валентини улыбнулся, вновь тряхнул челкой и склонил голову так, чтобы его глаз — изуродованный, исполосованный шрамами — был виден отчетливо. — Только то, что умею. Знаю. И хочу. Последнее слово брошено с вызовом, гордостью профессионала, выполнившего работу. Себастьян невольно задумался, насколько сильны повреждения зрительных нервов у Валентини. Под переплетением полосок кожи вполне мог скрываться пульсирующий зрачок. На левом глазу тот расширился, сдавая возбужденность. Себастьян обернулся и увидел, что на прикроватной тумбочке стоит еще одна камера — уже современная, с громоздким объективом и внешней вспышкой. Отчетливо виднелся логотип, «Сони», а рядом — баллончик с дезинфицирующим раствором. Все стало совершенно очевидным. Себастьян устало откинулся на спинку и отвел взгляд к потолку. Что тут сказать: Валентини мог спасти жизнь Лауре Викториано, но выбрал красивый кадр и чужую композицию. Заметил ли он, что Викториано еще дышит? И если да, то почему сбежал? Что помешало ему поднять переполох, вызвать копов или, в конце концов, обратить внимание на соседа? Стоп. Сосед из второй комнаты, за стеклоблоковой перегородкой. Историю его Себастьян помнил смутно, за исключением прута, но чувствовал, она проседает — под тяжестью того, что вывалил Валентини. Но кто честнее: он или Гутьеррес? И почему Себастьян сам не додумался свериться с камерами: время, лица, передвижения? Из-за Рубена. Он слишком зациклился тогда на нем, азартный и разгоряченный, словно взявший след пес. Волчья квинта оказалась заразительной. Себастьян раздраженно впечатал кулаки в подлокотники, и мягкая обивка не сильно смягчила удар. Лопнувший под тканью воздух глухо щелкнул и получил по второму инстинктивному толчку. — Время, — требовательно бросил Себастьян. — Время ваших последних встреч с Викториано. Про Визерса он не спрашивал — и чувствовал за это вину. Отсутствие смысла не делало вопрос менее правильным, но это знание Себастьяну лишь мешало. Визерс заслуживал правосудия не меньше, чем Викториано, а, может быть, гораздо больше. Ведь по нему никто не будет плакать. — Бедняжку Лауру в тот день я видел только один раз и, как ты уже понял, поговорить нам не удалось. — Валентини вновь перекрыл собой лишние мысли; челка скрыла шрамы, и на него смотреть стало опять же неприятно. Пораженный глаз был гораздо честнее и человечнее. — В тот день мне разрешили съездить с моим врачом за фотобумагой, и я заставил его помотаться по городу! Он натянуто рассмеялся и, резко оборвав себя, соскользнул с кресла. Себастьян внимательно следил за его передвижениями и щурился так, словно в лицо забил пыльный ветер. — Согласно показаниям медсестры Гутьеррес, твой сосед услышал посмертный крик Визерса. Ты точно не стал бы терпеть его панику целый час — а именно столько потребовалось убийце, чтобы завершить ритуал. И вы бы столкнулись. Валентини замер. Его рука, зависшая над камерой, дрогнула, напрягшиеся пальцы распрямились. Он медленно повернул голову и вздернул подбородок. — Сколько всего я упустил! — воскликнул он. — А я бы построил композицию гораздо лучше. Дешевая пластмасса, бросовой фон и никчемный статист у ног бедняжки Лауры. Нет, я бы не сдержался. — Он замотал головой, касаясь камеры. — Да и сосед мой тоже... Если бы он слышал реальный крик, а не меня. Себастьяна замутило. В желудке разрослось что-то вязкое и пенящееся, поднялось к горлу и застряло, царапая слизистую. Он кое-как выдавил из себя кашель. Дело М63 обнулило всю карьеру. Брошенный на втором курсе юрфак, год полицейской академии и шестнадцать лет чистого стажа — от контроля за городским порядком до отдела убийств — не вызвали столько мерзости, как одно двойное убийство. Жалеть было решительно некого, и Себастьян не сомневался: в дерьмо он вступил пока лишь по колено. Каждый фигурант бил эгоцентризмом и равнодушием. Прямой выгоды никто не искал, но, мать их за ногу, и Рубен, и Валентини, и Гутьеррес явно ловили кайф от личного контроля над ситуацией. Они располагали информацией, вынуждая Себастьяна изворачиваться чуть ли не наизнанку, и, будь его воля, он бы соскреб их высокомерие и эгоизм каким-нибудь асидолом. Все равно пылится в гараже без дела. — ...Я бы все равно не дал тебе этого малыша. — Как оказалось, Валентини не замолкал; в его руках уже виднелась «Сони». Он царапнул крышку от объектива, однако перчатки сгладили звук. — Ты бы не стал докапываться до сути, отдай я все козыри сразу, верно? — Полиция Кримсон-сити следует закону и только. — Да-да-да, служить и защищать, — легкомысленно бросил Валентини и повернул «Сони» экраном к Себастьяну. Расстояние срезало всю резкость изображения, но цвет — рубина, вываленного в грязи, — не отняло. На фоне палаты экран выделялся как битый пиксель. Себастьян, перекрученный впечатлениями, почти надеялся на чудо. В горле пересохло, он резко вдохнул, и воздух, промахнувшись, прошел мимо легких. Кашель пробился сразу, мстительно выводя то ли мокроту, то ли слюну. Пришлось зажмуриться, чтобы быстрее прийти в себя. Валентини помочь не попытался. С его лица сошла тревога, а камера в руках — надежная защита от мира в целом. Оружие не для всех, радиус действия ограниченный, да и без навыка не прокатит. А если от кашля щиплет глаза, то защититься сложнее. Валентини сделал псевдо-фото и щелкнул языком вместо затвора, чтобы притворно изучать экран. Плевать. Его кривляния пошли по кругу, а, значит, цикл замкнутый. Главное — поймать нужную фазу. Себастьян машинально вытер ладонью рот и поправил галстук. Из кармана по бедру прошлась короткая вибрация — кто-то прислал сообщение. Украдкой глянув на имя отправителя, Себастьян помешкал, прежде чем коснуться экрана. «Ты был прав, Себ! Есть зацепка по Феррагамо, жду, пока пробьют базу покупателей». «Хорошая работа». Сухие короткие сообщения, столь высоко ценимые Джозефом — за емкость — адресатом редко понимались верно. Эмодзи, незнакомые, явно придуманные им самим аббревиатуры — все это Себастьяну было не нужно, он обходился минимумом слов. «Это я только начал! Еду на ужин к Брауну, дадим ему что-нибудь?» В отличие от Коннелли: того распирало энтузиазмом, он жадно впихивал меж букв эмоции и не срывался на идеограммы со смайликами только благодаря «Пепси». Пустая жестяная банка, примятая ближе ко дну, давно превысила норматив веса. Коннелли проштрафовался на добрую сотню баксов — и все по четвертаку. Последние монеты он запихнул с видимым трудом, вгоняя впритык под крышкой. Снаряд получился знатный, увесистый — и Коннелли, видимо, просчитав, как быстро им проломят череп, сдался. Избавился от эмодзи — но не от хвастовства. Себастьян покосился на Валентини — тот ткнулся в экран едва ли не самым носом — и все-таки оставил Коннелли без ответа. — Удаляешь снимки с места преступления? Вопрос в ожидании подвоха. Если Валентини и правда уничтожит снимки, придется угрохать на него остаток дня и выбить — то ли правду, то ли признание во лжи. Только чтобы вычеркнуть его из списка подозреваемых. Мелочь для отчета, мясорубка — для реального копа. Чертов Рубен! Себастьян вспомнил его внезапно и сжал ручку так, что пластик жалобно затрещал. Обнажился стержень, кожу царапнуло острыми корпусными краями. Дешевая канцелярия подводила не впервые: урок, что ломать выгодней ручки, нежели чьи-то руки, был усвоен с первым увольнением в отделе. — Белобрысый кусок говна, — процедил Себастьян, выудив стержень. Писал тот по-прежнему четко, и это позволило, проигнорировав непонимающее хмыканье Валентини, сделать заметки. Камеры, Хоффман, Браун. Как-нибудь он разберется. Сейчас же — снимки. Себастьян вытряхнул их себе на колени, перебрал и тем самым подманил Валентини. Глянцевая кровь буквально звала его и зачаровывала, меняя. Движения приобрели угловатость, шаги, наоборот, отвергли звук — и если сменить костюм на камуфляж, в такого фотографа посреди разгрома и крови поверить реально. — Так что, мистер Валентини? Справедливость сойдет за новый шедевр? Тот улыбнулся, точно проникнувшись, и подсел к нему — на подлокотник, бесцеремонно сдвинув руку Себастьяна и наплевав на частности. Валентини закинул ногу на ногу, картинно выпрямился и наконец-то изволил сотрудничать. Коллаборация Себастьяна и О’Нила — фотограф в силу обстоятельств и судмедэксперт с множеством навыков — не вырвала из Валентини откровений. Он сдержанно похвалил выбор деталей, качество проявки и отложил пару снимков в сторону. Короткий пикающий сигнал и вспыхнувший на экране его камеры логотип связали наконец былые неувязки. Вместе с графичностью «Сони» делилась информацией: размер фото, другие непонятные параметры, но самое главное — время и дата. Реконструкция без них была бы несовершенной. День смерти Викториано-Визерса — 21 октября 2014 года — камера Валентини сдала по часам. Большую часть снимков Себастьян пролистал, почти не глядя, за точку отсчета взял фото, сделанное в 15:58: стаканчик из «Старбакс» с пристроенными справа перчатками Валентини. Себастьяну кадр не приглянулся — заурядно и дешево — он перешел на следующий и дальше... В 17:05 появилась Татьяна Гутьеррес. Светло-желтый плащ, черные сапоги, кокетливый вязаный беретик. Значит, отпросившуюся Торрес сменила именно она, без тени сомнения солгав в лицо копу! Себастьян напрягся, с гневом принимая мастерство Гутьеррес, и вывел следующее фото. 17:20 — Гутьеррес, уже в форме, беседует по стационарному телефону и накручивает на палец шнур. На лице — голый румянец, эмоции ей снова были где-то позабыты. Непохоже на нервозность. Однако Себастьяну в грудь впился холод — от разъяренного ожиданием подозрения. Холод, жар, и если его ударит метафорический ток — значит, он снова в былой форме. Радоваться этому придется, правда, позже. 17:45 — вид из окна. Хоффман и незнакомый мужчина лет пятидесяти. Узкий подбородок, зализанные седые волосы и нарочито порченная осанка. Он с явной натугой горбился, чтобы казаться ниже и незаметнее. И после этого снимка неистово захотелось вымыть руки. 17:59. Знаковая минута. Одна из последних в жизни Викториано. Кровавая рапсодия, написанная вопреки морали. Валентини выбрал все ракурсы слишком умело, чтобы не восхищаться. Кровь заиграла новыми оттенками, отчетливее проявилась на платье Викториано и агрессивно вонзилась в бледную кожу Визерса. Палас визуально размок, и все — подсолнухи, кресло, тела — поплыло, но без волн и качки. Знакомый свежий скол на полке на новом кадре, а после — вид от самого окна. Свет изменился, картина тоже, и если не знать правды, то кажется все тривиальнее и поживее. Валентини сделал отличные снимки. Сразу видно набитую руку и стальные нервы. Следов он также не оставил — Себастьян прикинул, тот носит сорок четвертый, не меньше — и это не удивляло. Как бывший военный, тот мог бы стереть и чужие — при должном желании. Но возникло ли оно? Поддался ему Валентини? Или он безрассудно сдавал самого себя? Нет, ботинки мешают. И время последних снимков. Получается, Валентини говорил правду. Или старательно ее сымитировал — ради того, кто мог пообещать ему свободу. В голову мгновенно ударило имя, и зубы скрежетнули уже на рефлексе. С неприязнью нахмурившись, Себастьян прошелся языком по деснам и эмали и покачал головой. — О, неужели так заметно, что я не справился с перспективой? В голосе Валентини прозвучали и боль, и издевка. Он смело нарушил очередную личную границу, почти ткнулся носом в макушку Себастьяна, словно пытаясь заглянуть под череп и жарко выдохнул, отчего стало противно. Не от чужой близости другого мужчины — с толерантностью Себастьян проблем не испытывал — но от ее навязанности. Отстранив плечом Валентини, он сдвинулся ближе к краю и вывел новое фото. Смена ракурса лишила подсолнечные магниты дешевизны. Один из них, лежавший в отдалении, казался темнее прочих, и Себастьян, нахмурившись, увеличил изображение. Качество отступало через нажатие кнопки, и к восьмому щелчку угловатость странного подсолнуха стерлась, оставив прозрачный граненный всполох и гладкий, чуть ли не вылизанный цвет. Как у драгоценных металлов. Себастьян быстро потыкал увеличение, и форма прояснилась. Оброненная кем-то запонка. Та самая вмятина, что била по глазам. Улика, которой они не досчитались, — по прихоти Валентини. — Сокрытие таких вещей, — Себастьян щелкнул по экрану «Сони», — не перекроет даже твой диагноз. Особенно со всеми прогнозами. — Действительно, — согласился Валентини и выдержал очередную затянутую паузу, — как же ты вменишь мне сокрытие без ордера. Препараты ему давали явно неседативные: мозги Валентини работали быстро и свежо, и, будь он нормальным, Себастьян, не колеблясь, завербовал его. Без ордера и впрямь не обойтись, а выбить его — не проще, чем перехватить очередной рапорт Джозефа. Сблефовать или сыграть в открытую? Нет. Неправильный вопрос — особенно для самого себя. На экран очередной — он же последний — снимок Себастьян вывел не глядя. — Я выбью неделю за пределами штата, если ты дашь мне что-то стоящее, — жестко процедил он и, резко повернувшись, толкнул камерой Валентини в грудь. — То, с чего нельзя стереть следы. — Однако весьма... опрометчиво, — помедлив, с растерянностью отозвался тот. Его блестящий глаз, под зло нахмуренной бровью, сощурился. Ультиматум был выдвинут так, что оспорить его с ходу Валентини не мог — и снова сдался. Поджал, причмокнув, губы и быстро вывел на экран один из старых снимков. 21 сентября 2014 год. Лесли Визерс. Затравленный взгляд, брошенный куда-то в сторону, прижатое к голове плечо и россыпь аллергических веснушек на висках. Между сухих обкусанных губ зажата зубочистка — судя по цвету кончика, с мятным привкусом — а волосы буйно лохматились, пытаясь сбиться в космы. В мозгу Себастьяна что-то щелкнуло. Нос перекрыло резко потяжелевшим воздухом, и дышать пришлось ртом. «Хэсселблейд», «Сони». Разницы не было, обе камеры дали одно и то же — прическу Визерса. На старом снимке волосы длиннее, подстрижены ровно и с явной заботой — идеальный сборщик ДНК. В день убийства Визерса явно хватали за пряди и быстро, в панике, их же срезали. Чем? Остались ли на полу отдельные волоски? Внесли это в отчет или Себастьян упустил часть дела? Косвенная улика — подачка из жалости и чувства превосходства — ничего не меняла, но давала подсказку. Убийца имелся в одной из баз правонарушений. Осталось прогнать нужные имена и отпечатки. Себастьян не стал выпрашивать флэшку со снимками — извлек ту молча и сунул под обложку блокнота. Валентини насмешливо хмыкнул, соскользнул с подлокотника и потянулся — лениво, смачно прогибая спину. — Так значит, мы договорились, — вкрадчивое словесное ударение, — детектив Кастелланос? Забросив на плечо сумку, Себастьян кивнул. Вместе с поклажей он на себя взвалил гораздо больше, чем следовало. Кримсон-сити натаскивал его на убийства годами, но в логово психиатрии — толкнул лишь сейчас. Стаж вымыл из памяти детали последнего теста, и стоило поговорить с Хоффман повторно. Возможно, есть шанс заполучить улику без ордера, опираясь на какие-нибудь особые положения устава «Маяка». Или вписать их, прикрывшись законом и справедливостью. — Стоит замотивировать тебя сильнее? Шагнувший было к двери Себастьян замер. Ладонь, коснувшаяся ручки, хлопнула по бедру. Повисла столь жесткая тишина, что показалось, будто задрожал стеклоблок, нагнетая, — но нет, все разогнал Валентини. Его шаги — аккуратные, приглушенные паласом — быстро сменились выдохом в самое ухо: — Мужчина на фото, с которым говорила мисс Хоффман, пытался выкрасть мои снимки. Но знаете, чего он этим добился? — Вызова в департамент? — Вполне вероятно. Себастьян спиной почувствовал, как по лицу Валентини растеклась торжествующая гримаса. Сцепив крепче зубы, он ухватил-таки ручку и провернул ее. Внешне торопливый жест, адресованный Валентини. Он обогнул Себастьяна, уперся плечом в косяк и щелкнул затвором — на этот раз взаправду. Вспышка ослепила, заставила отшатнуться, закрыть лицо и выругаться. Валентини разочарованно цокнул языком, закрыл объектив и, точно сделав одолжение, добавил: — Доктор Хименес всегда напрашивался на неприятности, и уж поверьте, их обеспечивал не я один. — Хименес... Снова, — пробормотал Себастьян, действительно ошарашенный очередной петлей из фактов. Фамилии упорно держались в деле, цеплялись за даты, точно за камни, и то ли карабкались к статусу убийцы, то ли тянули к нему Себастьяна — сказать было сложно. А думать тем более. Он вышел, не прощаясь, попал в пропахший химической свежестью коридор и крайне устало растер лоб. Выжатый и перемолотый поочередно, Себастьян все же понял главное: Хименес был в «Маяке», когда убили Викториано и Визерса. Мотивы, возможность, помощник изнутри — все совпадало. Его подозревать логичнее, чем Рубена. Врач, сохранивший с бывшими коллегами отношения и, как следствие, доступ на территорию лечебницы, мог опуститься до убийства. Но в чем тогда смысл композиционного ритуала? Послание психопата Себастьян толком не расшифровал, оставил его О’Нилу и Джозефу — и, видимо, напрасно. Без этих кусочков не то что паззл, коробка к нему разваливается. На сотовый пришло еще три бессмысленных сообщения от Коннелли, стандартная рассылка от оператора и просьба перезвонить от Джозефа. Он попытался, однако связь сильно барахлила. Себастьян буркнул, что перезвонит, и зашагал на выход. Едва закончившийся пересменок заметно прошелся по «Маяку»: сменились запахи, медперсонал — ему махнула из-за стойки Торрес — и сами больные. Судя по времени и запаху жареной курицы, им предстоял ужин. Желудок среагировал сразу, и рот заполнился слюной, сглотнув которую, Себастьян твердо решил повременить со всем — до первого бургера. Реальность оспорила его планы без промедленья и вытолкнула к лестнице не только Хоффман. Встревоженная, нервно кусающая губы, она смотрелась нелепо и суетливо. Она не дотягивала до собеседника ни ростом, ни выдержкой, и вместе с ней напрягся и Себастьян, едва своего галстука коснулся Рубен Викториано. Его появление Себастьян не просчитал и тут же споткнулся. Не без доли шума. Хоффман вздрогнула и слабо улыбнулась, заметив Себастьяна, а Рубен... Рубен заставил шумно сглотнуть, поправить ворот рубашки и понадеяться, что от него не воняет потом. Холодные, подчеркнутые недосыпом глаза чуть потеплели и отпустили Себастьяна. По правой руке у того скользнула судорога. Гипноз, магия, фокусы — он осуждал это всегда, считал умелой мистификацией и ловкостью пальцев. Сейчас же случилось все сразу и с ним, и до него не сразу дошло, что он добрался до Рубена. Его ярко-красный галстук резал глаз, вынуждая щуриться. — Мистер Викториано пришел обсудить похороны, — сказала Хоффман, словно бы извиняясь, и отвела взгляд. — С Лаурой наверняка захотят попрощаться ее... друзья. — Да кто вам позволит сюда притащить труп, — ляпнул Себастьян. Не подумав, вполголоса — вполне достаточно, чтобы словить иск. Окружной прокурор его не выгородит: Себастьян исчерпал с ним дружбу задолго до женитьбы на Майре. То ли из-за нее, то ли вопреки — память отмыла детали, и их бесцветность легла гораздо лучше воспоминаний. Опомнившись, Себастьян тряхнул головой, увернулся от молчаливого осуждения Хоффман и ухватился за правое плечо, разминая. — Я могу, конечно, притворяться вежливым, но, мистер Викториано, давайте... Язык споткнулся о зубы, что те стиснулись машинально. Семи движений Рубена, поделенных на шаги, и руки, коснувшейся жилетки Себастьяна, хватило, чтобы перекрутило внутренности — без помощи жгута или чего похлеще. — Попробуйте не притворяться перед собой, детектив, — сказал Рубен, на удивление, без ехидства. — Поверьте, общаться мне с вами станет намного проще. За его речью последовало два небольших открытия. Во-первых, жилетка, обросшая катышками, лишилась одной из пуговиц, за нить от которой и потянул Рубен. Второй блеснула запонка — белое золото и прозрачный камень — на двойном манжете. Совсем не та, что была на снимке Валентини, но сделала она достаточно: вновь выбила Рубена в графу подозреваемых. Наконец-то. Себастьян поправил сумку, позволив ремню перекрутиться и впиться в плечо, и ответил Рубену сполна. Также нагло пересек границу, смел с лица любой намек на усталость и схватил того за ладонь. Навязанное жесткое рукопожатие заставило Рубена помрачнеть. Ноздри его нервно дернулись — и Себастьяну показалось, что его вот-вот уложат на лопатки. Однако Рубен ограничился холодной улыбкой. Классическое предбоевое напряжение, клише нуарного детектива и невидаль в реальной жизни. Себастьян понимал это, но ничего поделать не мог и тянул время. Пытался прочувствовать мотивы Рубена и как-то загнать того в угол. Сделать хоть что-то. Ради Визерса, на которого всем плевать. Он стиснул ладонь Рубена со всей привалившей силой — и тот выдержал, не дрогнул лицом и удержал улыбку. — Мистер Викториано?.. Хоффман вклинилась осторожно, одними словами, и их отпустило почти единовременно. Осторожно расцепив руки, они отступили — от Хоффман, но не от друг друга. От ее ровного, сочащегося теплом голоса и ледяных глаз Рубена Себастьяна перекрыло. Он вспомнил, что Майру все-таки не отбивал, она сама его выбрала — за импульсивность. Его импульсивность — главный козырь. Жадная двухходовка, не оставляющая времени между действием и противодействием.