Корень зла

Дневник Лауры Викториано, 20 октября, 2000 г. «Похоже, что скоро уютный особняк перестанет таковым быть. И дело не в его убранстве, наоборот, все очень здорово и красиво, а летом такие красивые подсолнухи растут на заднем дворе! Всего этого мне будет очень не хватать, если придется съехать, но, кажется, выбора у меня особо не будет. Я всегда пойду за Рубеном, а он… Сегодня он пулей вылетел из кабинета отца, держась за правую скулу. Он пытался пройти мимо меня в сторону кухни, но я остановила его. Его скула была обезображена! Она разбухла, была залита кровью, и хорошо, что все кости остались целыми. По крайней мере, ни я, ни наша экономка не обнаружили признаков перелома, и Рубен сказал, что в таком случае ни в какую больницу не поедет. Когда мы остались наедине, он сказал, что отец швырнул в него мраморным пресс-папье за то, что у Рубена было какое-то свое мнение по ведению бизнеса. Мне показалось это странным, но отец часто срывался на Рубене. Я подозреваю, у них был какой-то другой конфликт, как у отца и сына, и очень надеюсь, что когда-нибудь Рубен мне доверится. Я хочу помочь ему еще до того, как отец попробует убить его снова. Потому что не знаю, что об этом скажет матушка, но пресс-папье и правда способно убить человека! Рубен сейчас заглянул в дневник и сказал мне не волноваться. Да, я буду записывать все, что ты мне говоришь! Это же так весело! И ты так смешно хмуришься, когда притворяешься недовольным. Говоришь, что завтра меня ждет сюрприз?.. А на ушко расскажешь? Ну по секрету!»

Кримсон-сити — ненужное пятно по краю одного из крупных штатов — пытался за себя бороться. Старательно косящий под Большое яблоко, Город Святых, Эл-Эй, Гранд-даму Дельты и Американские Афины [18], город вбирал все и ничего. В попытке отразить лучшее уникальность растворилась, и экономика на туризме рухнула, так и не поднявшись. Ее подвинула элитарность, едва коснувшись центра и предсказуемо побрезговав окраинами. Себастьяну она открылась весьма нехотя, под явным давлением Рубена, и здание ангобированного кирпича, всего лишь в квартале от мэрии, приобрело наконец значение. Два внешне скромных этажа, подземная парковка и приторная услужливость охраны. Камеры пялились на них открыто, вспыхивали красными огоньками, а им вторило неодобрительное покашливание с поста. Отделанная под металл парковка давил прохладой и дискомфортом; казалось, вот-вот заскрипят каталки и прогрохочут катафалки. Люминесцентные лампы, яростно разряжающие свет, вызывали дискомфорт. Под ними предметы обесцвечивались, и кожа казалась буквально восковой, готовой сплавиться под первыми же искрами. Расслабиться в подобной атмосфере — весьма проблемно, хотя на ужин его, пожалуй, хватит. Не уровень «ДжиДжи» [19], конечно, но Рубен не признавал компромиссов. Он принял приглашение Себастьяна, пусть не без удивленья, а за собой оставил остальное. Средство передвижения — демократичная «Хонда» с простым номером — проложенный без навигатора путь, радиостанция и ресторан — «Пейл Ноан». Себастьян поддался выборам Рубена и высвободившееся время посвятил Джозефу. Не без досады тот все-таки согласился на Хименеса и сообщение с планом допроса. И даже на Коннелли. Взамен — ожидаемо пригрозил Фантомом, от упоминания которого уже сводило скулы. Себастьян машинально зевал, тер глаза и, выбравшись из «Хонды», так и не прекратил. Рубен спокойно поставил машину на сигнализацию, кивнул одному из охранников и только хмыкнул, заметив очередной зевок. — Вы слишком рано разочаровываетесь, детектив. — Пожалуй, за чертов американо я бы еще немного продержался. — Уж постарайтесь. Планы на вас я подготовил большие. Себастьян глухо заворчал, нащупал для успокоения кобуру с пистолетом и двинулся вслед за Рубеном, уверенный, что все-таки на входе их обыщут. Закрытый клуб-ресторан — привилегия не для него. Лифт — бесшумный, с большим зеркалом и лакированными дубовыми панелями — поднял их до второго этажа почти мгновенно и вытолкнул в просторный холл. Такие Себастьян видел только в кино: шикарно обставленное пространство, золотая американская классика, пропахшая сигарным дымом, еловыми дровами и умопомрачительно дорогой едой. Себастьян сглотнул, стараясь не думать, насколько божественный здесь могут подать стейк, сильнее ослабил галстук и решительно зашагал выбирать столик. Не менее твердо путь преградил метрдотель — или плевать, как их зовут в таких местах? — и вежливо остановил Себастьяна. Весь прилизанный, пропахший душным парфюмом и с проколотым левым ухом, он буквально напрашивался на равнодушный толчок в плечо, вскинутый значок и брошенное вслепую «Детектив Кастелланос, не мешайте расследованию». Однако местной элите плевать на полицию — также, как и финансовым воротилам. Несвоевременно вспомнив, как ловко «Джей Пи Морган Чейз» вставлял палки в колеса, Себастьян действительно не стал разыгрывать карту копа. Метрдотель все равно отвлекся на Рубена: просиял, почтительно склонился, заведя за спину руки, и был готов, наверно, сразу слизать тому с ботинок грязь. Напыщенный подхалимаж, чтобы остаться в тени элиты. Это Себастьян проходил не раз — на примерах коллег — и реагировал всегда одинаково: терял уважение если не полностью, то уж точно частично. И с этой позиции метрдотель стал выглядеть даже убого. Рубен, похоже, был с ним солидарен. Он отмахнулся, представил Себастьяна как «очень важного гостя» и велел не вмешиваться в ужин. Лицо метрдотеля пронзило неприкрытым разочарованием, и он кое-как удержался на грани профессионализма, пообещав, что напитки им подадут сразу. Начало все-таки вышло неплохим. Себастьян немного расслабился, и, стоило им усесться за угловой стол, скинул с плеча сумку. Выудил из плетеной корзинки бриошь — горячую, влажную от растаявшего масла — и откинулся на кожаную спинку дивана. Не забывая держать рот набитым, Себастьян бегло оценил зал. Деловито-мягкая зона — сплошь обтянутые темно-зеленой кожей диваны и кресла, дубовые столы, панели на стенах в тон. Освещение — приглушенное, больше напоминающее о потухающем костре, нежели о лампах. Людей было немного, и все, как один, в деловых костюмах, с алчными взглядами и умением цедить алкоголь часами. Медленно, сквозь фильтр из зубов, чтобы раздразнить вкусовые рецепторы и с умным видом сослаться на год, выдержку и прочую ерунду. Противно и наигранно. Себастьян сжевал последний кусок — и к этому моменту подали напитки. Обычная фильтрованная вода, свежевыжатый апельсиновый сок и барная карта. Себастьян бы предпочел начать с чего покрепче, но лучше сыграть в джентльмена и пропустить вперед Рубена. Если удастся его напоить, считай, положишь в карманы ответы. Рубен, сидящий справа от Себастьяна, у другой стены, тянущейся не к выходу, а к другим столикам, коснулся пробивающейся челки. Без яркого света круги под его глазами стали гораздо глубже, сливаясь с рубашкой по цвету. От пиджака он успел избавиться и аккуратно сложил тот рядом. Себастьян поймал себя на мысли, что был не против, ослабь Рубен галстук и закатай рукава, — и сразу же поспешно запил ее соком. Неужто Джозеф добился успеха и приучил Себастьяна выискивать отголоски красоты во всем подряд? Югэн, мияби, сибуми — или как это все звучит? О написаниях и значениях упоминать не стоило — их выучить Себастьян даже не пытался, пригрозив Джозефу испанской грамматикой. Зря. А вдруг сработает с Рубеном? Однако в голове просвистел пустой ветер. Голодный вакуум отбил куцые познания, а бунт в желудке вынудил уткнуться в барную карту. — Здесь каждый коктейль стоит дороже, чем месяц ночных дежурств, — пробурчал Себастьян, скользя глазами по строчкам. — И они пытаются сэкономить на меню с едой? — В таких местах не принято торопиться, — спокойно ответил Рубен. — Особенно если приходишь до начала танцев. — Танцев? По губам Рубена скользнула слабая усмешка. Себастьян напрягся. В грудную клетку словно вбили кол, мешающий расправить плечи, и торс одеревенел, мешая нормально осмотреться. За ближайшими столиками, рассчитанными на двух-трех посетителей, сидели мужчины и женщины, беседующие определенно о личном. От дальних мест повеяло дорогим табаком, и с ходу Себастьян не определил: кальян или сигары. Он потянулся за второй бриошью, на которой уже подсохло масло. Рубен задумчиво цедил сок и не претендовал на выпечку. Он успел откинуться на спинку и забросить ногу на ногу. С ним стало несколько комфортнее, и Себастьян переставил сумку. — Вам ведь не нужно этого делать, — сказал Рубен внезапно. Себастьян замешкался и поперхнулся бриошью. Не сразу дошло, что речь шла не о перекусе, и он едва не вернул надкушенную бриошь в корзинку. Мимо проскользнул официант с подносом, заполненным грязной посудой, и Рубен подал ему короткий знак. Он не уточнял, не притворялся, что ждет ответа Себастьяна, и это выводило из себя. Как будто у Рубена нет за душой грехов, а в полицейском блокноте — записей. Хмуро откусив очередной кусок, Себастьян вытянул тот из нагрудного кармана и быстро пролистал. — Не стоит вечно цепляться за блокнот. Устоявшиеся реакции ведут к деградации. Невозможности приспособиться под новые условия, — отрешено произнес Рубен, как будто вывалился в студенческую аудиторию, на какой-нибудь семинар. — Попробуйте действовать не на автомате, детектив. Себастьян скрежетнул зубами. Двух бесед хватило, чтобы оставить представление о том, как разговаривает Рубен Викториано — тот действует вопреки своему же совету: из раза в раз сбивает собеседника с мысли, но смог ли хоть кого-то дослушать до конца? — Надеюсь, вам выдали тело сестры без проволочек, — буркнул Себастьян, ведя пальцам по рваным записям с вопросами. — Да, — коротко и холодно рубануло в ответ. Сбоку повторно маякнуло черно-белое пятно — официант — на стол легли две тяжелые кожаные папки, одной из которых Себастьян толкнул Рубена в грудь, но не отпустил и глянул тому прямо в глаза. В слепой надежде вырвать признание. Хоть на что-то. — Должно быть непросто потерять сестру во второй раз. — Лауры, которую я любил, уже давно нет, детектив. — Рубен выхватил у него меню и крайне недобро прищурился. — За четырнадцать лет ничего не осталось. Ни души, ни тела, ни того, что нас связывало. Как бы Себастьян не противился, он понимал это. За почти три года апатии Майры сменились все пять стадий принятия горя, но облегчение так и не пришло. Безучастность окутала самого Себастьяна, вела его по тошнотворно знакомой колее — работа-дом-работа — и, наверно, добила бы в ближайшие годы. — И пытаешься что-то исправить уже по инерции. Спасибо физике за ее дурацкие законы. — Физика — слишком примитивная наука для описания отношений. — Рубен качнул головой и отложил меню, так и не открыв. — В какой-то момент все выходит из-под контроля, и приходится принять простой факт. Равнодушие от лютой ненависти отделяет всего несколько слов. — Или же двойное убийство, — жестко сказал Себастьян, выкладывая перед Рубеном, прямо на белую, натертую до блеска, тарелку, панорамное фото с места преступления. Вокруг в два ряда толпились столовые приборы, добрую часть которых Себастьян никогда не видел. Как, впрочем, и орудие, что оборвало жизни Викториано и Визерса. Он шумно втянул воздух и ткнул пальцами в кровавые пятна, оставшиеся от шей. — Аффект налицо. Аффект и мастерство — так точно пройтись по венам смог бы только хирург. Немного приукрашенная правда, чтобы нагнать эмоций. Не только Рубену это дозволено. — А после убийцу накрыло раскаянием, и ваша сестра за это расплачивалась! — Себастьян гневно ткнул пальцем в силуэт Викториано; треск плотной бумаги буквально лопнул громче остального зала. — Она видела буквально все: смерть Визерса, убийцу и этот проклятый ритуал с подсолнухами. Он не сразу заметил, как подсел к Рубену почти вплотную и пнул того под столом. Пальцы усиленно вбивали фото в тарелку, и от них, вверх по кисти и под рубашку, вздувались вены. Себастьян снова не рассчитал время, доверился инстинктам раньше, чем те активизировались, и вывалил данных с избытком. У Рубена нервно дернулась бровь и шевельнулись — два слабых слога — губы. Склонив чуть набок голову, он всматривался в фотографию под пальцами Себастьяна. Невозмутимый внешне, он умудрялся вызывать столь много вопросов, что почти не хватало терпения дождаться хоть одного ответа. — Кто-то хотел уничтожить ее лучшие воспоминания, — негромко сказал Рубен, касаясь узла на галстуке. — Все те, что подарил ей я, по крайней мере. Себастьян внимательно посмотрел на него. Опять увертки или наконец успех? Сразу и не понять. Их прервал официант, тревожно попросивший озвучить заказ. Он так косился на Себастьяна, что сразу все стало понятно. Рубен все это словно не волновало: прикрыв салфеткой снимок, он произнес несколько слов, из которых понятны были всего три — салат, картофель и вино. Рисковать, прося то же самое, Себастьян не стал и выбрал темное пиво и бараньи ребрышки. — Какие именно? — вежливо уточнил официант. — С желе «порто», айвой, рукколой, гранатовой подливой, соусом «бель-а-донне», овощами или... — Овощи, — безапелляционно вмешался Рубен, передав ему меню, — желательно без цветной капусты. Добавьте фирменный пряный соус. Себастьяна накрыло благодарностью, но он ее не озвучил. Не посчитал нужным — как и официальный допрос под запись и протокол. Назавтра его прополощут на брифинге — стараниями Джозефа, очевидно — но некоторые вещи судебная система просто не дает увидеть, применить или доказать. Беседа с Валентини не значит ничего — спасибо диагнозу, с Хоффман есть результат и подпись, но нет улик. Так что додавливать Рубена придется любой ценой. Себастьян устроил на столе локти, пригнулся к Рубену и выложил на салфетку очередное фото — та же сцена, другой ракурс. Акцент на Визерсе: обкорнанные волосы, запуганное лицо, синюшная — от избытка бледности — кожа и грубые босые пятки. — Он тоже делал вашу сестру счастливой, не так ли? Глубокое, заполнившееся до краев — всеми способными возникнуть сложностями — молчание повисло над ними. Оно давило на плечи вместе с усталостью, и Себастьян, невзирая на напряженность, кое-как сдержал зевок. Он запоздало прикрыл рот ладонью и кашлянул. — Мистер Викториано? Мне стоит повторить вопрос? Плечи Рубена дрогнули, и он сгорбился, нерешительно коснувшись фото. Его пальцы отчетливо избегали Визерса, цепляясь лишь за кровь на паласе и красное платье. Себастьян чертовски героически отмалчивался и не спрашивал. Об истинных отношениях Рубена и Лауры, о ссоре с Визерсом в коридоре, о надоедливом Валентини, о запонках, в конце концов. Честность настолько бы все упростила. Себастьян молча покачал головой и растер лицо. Горячие ладони жестко прошлись по коже, собрали налипшую грязь и пот, отчего и правда полегчало. — Сильная аллергия парня на цветы — вот, с чего начался конфликт. — Рубен наконец заговорил, спокойный, устало прячущий эмоции, взвешивающий каждое слово. — Я всегда дарил Лауре на праздники букеты. Три подсолнуха, пять маргариток, поросль пятилистных клеверов и несколько аистников. Все то, что росло у нашего старого дома в Элк-Ривере. Мы провели там не одно хорошее лето. А потом все резко оборвалось. Раз, два — мгновенно; третий — тянулся долго, с болью и надрывом. Его пальцы прошлись по краю снимка, точно по нотной гамме. Себастьян, однако, разглядел под словами Рубена совсем другое — людей. Подсмотрел и едва не отхлестал себя по щекам. Паранойя — не лучший советчик, и если так хочется упечь Рубена Викториано за решетку, нужно искать доказательства, а не пытаться подогнать под вскользь оброненную фразу. — Вы читали историю болезни Лауры и знаете, что с ней случилось. Я же — видел и пытался прочувствовать. Но она... — Рубен едва удержал голос, не позволив тому сорваться. — Начала отдаляться. Видеть во мне врага. Считать, что меня поразила anaesthesia dolorosa [20]. — Похоже на ревность, — достаточно бестактно заметил Себастьян. — Нет, детектив, не похожа. Это она и есть. Рубен осторожно, все также не касаясь Визерса, передвинул фото обратно к Себастьяну. Подлил сока в стакан и, прижав тот к губам, просканировал взглядом зал. Себастьян дал Рубену перерыв, тем более, что им принесли напитки. Пивной стакан, высокой, приятной пальцам формы, весь запотел. Густая, словно взбитая пена опасно колыхалась на краях и чуть не капала на подстаканник с логотипом «Пейл Ноан»: темное лакированное дерево, на котором был выжжен символический мужской профиль. — «Погружение в Бисмарк» [21], Шотландия, — сказал официант с дежурной улыбкой. Перед Рубеном поставили пузатый бокал. К удивлению и некоторому разочарованию Себастьяна, представления с торжественным откупориванием бутылки и долгой вдумчивой пробы не случилось. Официант продемонстрировал этикетку, вежливо улыбнулся и наполнил бокал до удовлетворительной — но явно не для Себастьяна — отметки. — И что было дальше? — спросил тот, явственно ощущая, как быстро пересыхает рот. Напитки без градуса потеряли смысл с появлением одного стакана, но и его следовало заслужить. Себастьян выдержанно сцепил руки в крепкий надежный замок. — Вы ведь знали, что доктор Хименес чинил препятствия. Знали и устранили его. — Для этого были все поводы, детектив, — усмехнулся Рубен. — Введение «карантина Викториано», кража чужой интеллектуальной собственности, недвусмысленные поползновения в сторону моей помощницы. Вдобавок, — он брезгливо дернул плечом, — я сомневаюсь в его методах лечения: излишнее новаторство и отсутствие апробаций. Ему действительно повезло, что обошлось без последствий. — Так. Стоп. Начнем по порядку. — Себастьян тряхнул головой, поплыв среди вороха открывшихся фактов. — Какой еще, к черту карантин Викториано? Нелепый сарказм, не иначе. Вводить отдельный термин для представителей такой фамилии — слишком жирно. Да и что, седьмое пекло, под него сводить? Благотворительные взносы? Язвительно-точные замечания? — Достаточно безвкусное определение, обозначающее недовольство Хименеса. — Рубен сдержанно хмыкнул и пригубил вино. — Его медицинская импотенция причиняла вред моей сестре. Лаура показала хорошую динамику по базовым показателям. Настроение, реакция на раздражители, уровень тревоги, адекватность суждений — все по нормативам. С учетом финансовых влияний моей семьи, было бы опрометчиво выходить на другие результаты. — Не очень-то вы и понимаете значение слова «карантин». Да и нормативы весьма сомнительны. Себастьян отметил, что Рубен отчистил воспоминания от эмоций. Сестра отпустила его меньше, чем за неделю. Вполне реально для столь расчетливого типа, особенно на фоне кассетной записи. Она вполне объяснила карантин и беспокойство Хименеса, пусть Рубен и не подозревал о ней. Ему так будет гораздо легче признаться. — Назначенные Хименесом препараты были нацелены не на заболевания моей сестры. Ее сложный комплекс, своеобразная тревожная триада, требовал более деликатного подхода, который работает на перспективу и требует гораздо больше времени, чем пара лет. Что ж, в словах Рубена имелся смысл. Без таблеток Майра поправиться и не пыталась, но если взглянуть на сроки Викториано, Визерса и Валентини... Похоже, избавить кого-то от сумасшествия — затея для терпеливых. — Аффективно-шоковые состояния в дальнейшем выходят на астению, детектив. Скачок напряжения для организма. Рекомендуется назначение атипичных нейролептиков, в частности, арипипразол с дозировкой приблизительно в двадцать миллиграммов в сутки. Себастьян, разумеется, не вспомнил назначения для Лауры Викториано, как и само действие арипипразола. Ему гораздо проще вызубрить все отпечатки из базы правонарушений, чем разобраться в фармацевтике. И Рубен уверенно грузил вторым, как будто проверял его на прочность. Себастьян слушал его вполуха, реагируя на весьма ограниченный круг слов. Короткий и в то же время затянувшийся монолог Рубена звучал красиво и чисто. В других обстоятельствах Себастьян бы проявил усердие и интерес, сейчас — был доволен и тем, что даже по версии Рубена препараты у Лауры Викториано менялись достаточно часто. Если когда-нибудь придется вернуться к психотическому комплексу «убийство плюс суицид», то этот факт станет исходным. — Хорошо, допустим. Но как в это вписывается доктор Хименес с его новаторством? — Неприятное слово, с которым в мозг точно вошли сотни игл, давящие на отвращение. — Он что, калечил пациентов? Отставив бокал, Рубен кивнул. — Хименес проводил опыты по фармакокинетике [22]. Точнее, пытался. — Он не сдержал самодовольной усмешки. — Заключал договора с мелкими компаниями, производящими дженерики, и менял назначения. В настоящее время препараты четвертого поколения только синтезируются и не имеют показаний к тестированию даже на смертниках. Этот кретин решил, что создаст препарат сам, основываясь на изменениях внутри организма, но выбрал не того субъекта. — Вашу сестру, — уточнил Себастьян. — Что с ней в итоге стало? Взгляд Рубена — ледяной, колкий — вперился в него, вынуждая чувствовать себя нелепо и глупо. Что бы ни делал Хименес, Лаура Викториано мертва. Да и по тому, что выслал О’Нил... Черт! Никто не брал кровь на проверку — ни у Визерса, ни у Викториано. Как доказать действие любых препаратов? Основываясь на показаниях Рубена? Себастьян ударил ладонью по столу. Льняная скатерть под кистью скомкалась, сдвинула вилки, одну из которых он и ухватил. Бездумно царапнул пустую тарелку и шумными мощными глотками осушил с полстакана пива. Неужели Рубен прав, и Себастьян утратил сноровку? Где шестнадцать лет выслуги? Неужели все схлопнулось? Исчезло, раздавленное сильным контролем со стороны Джозефа? Последнее для самолюбия как фатальный удар — без шанса на воскрешение. Следовало срочно что-то исправить, и Себастьян без колебаний вытащил служебный мобильник и сообразил рассылку на троих — Джозеф, О’Нил и, чисто для страховки, Коннелли. Однако дальше логотипа «Блэкберри» не продвинулся, сообразив, что упустил все сроки. Департамент мог рассчитывать только на тело Визерса. Но стоит ли рисковать временем и деньгами, если почти доказано, что сам Визерс — побочная жертва? Или же он попал под негативную динамику Викториано? Невозможно. Это же очевидно! Влияние нейролептиков не распространялось на экспертизу. О’Нил подчеркивал характер каждой нанесенной раны, а, значит, и самого убийцу. Лаура Викториано была ниже Визерса, что отразилось бы на силе и угле ударов. Не стоит забывать об орудии убийства. Достать его гораздо проще совсем другому Викториано. Себастьян мрачно уставился на Рубена. Собранный, практичный, способный продумать многое. Да, Рубен вполне способен пойти на дополнительные сложности. Не стоит забывать и о его навыках игры на пианино: развитая мелкая моторика сдается с каждым прицельным ударом. — Об этом я и говорил, детектив, — иронично произнес Рубен, вмешавшись в подозрения на свой счет. — Привычный алгоритм действий не позволяет заметить очевидных ошибок. — Никто не идеален. К тому же, до вас на мою работу никто не жаловался. Кроме Джозефа, О’Нила, инспектора Брауна, Майры и нескольких стажеров из хранилища улик. — Интересная интерпретация чужих слов, — вежливо отозвался Рубен и покрутил запонку на правом манжете. Его усталый взгляд скользнул в сторону. Казалось, он потерял интерес к разговору, ужину и самой реальности. Себастьян выловил очередную бриошь и принялся за резьбу: мягкая, пропитанная маслом выпечка, не крошилась и легко пропускала сквозь себя нож. Сначала напополам, потом — на четвертинки и повторял, пока в голове не прояснилось. — Мне нужно раскрыть это дело, — сказал Себастьян, зажав между указательным и средним пальцами один из мягких кубиков. — Не только ради правосудия для вашей сестры и Визерса, но для себя. Я чертовски затрахался напрасно лезть из кожи! Отбросив мякиш, он вновь накинулся на пиво, на этот раз без сожалений опустошив стакан. По подбородку стекли две тонкие струйки, легко затерявшиеся в щетине. Себастьян слизнул пивные капли — горькие, отдающие пряностями, — с губ и, вернув снимки под кожаную обложку, захлопнул блокнот. Вытесненный на кожзаме знак полицейского департамента впервые воспринялся как уродливый. Рубен ничего не говорил и весьма неумело притворялся, что цедит сок. Наверно, сейчас Себастьяну хватило бы любой мелочи, чтобы взорваться, но пронесло. Терпкий и выдержанный аромат горячего, едва снятого с огня мяса отвлек его. На большой плоской тарелке, устланной салатными листьями, раскинулись зажаристые блестящие от жира ребрышки. Под ним напитывались соком и подливкой тушеные овощи, среди которых явственно различались картофель, морковь, лук. Отдельно подали посыпанные петрушкой пикули и еще одно пиво. Заботливо, сытно, без излишеств. — Спасибо, парень, — сказал Себастьян, начав посыпать еду останками бриоши. На мнение официанта ему было плевать. Он и так ощущал себя пещерным варваром, который ворвался на светский раут в поисках мамонта. Крайне неуместно и безграмотно. Однако Рубен, которому подали жареный картофель и замысловатый салат с вареными яйцами, зелеными оливками и тонко нарезанным мясом, его не осудил. Он также выбрал одну из бриошей и срезал верхнюю корочку. — Надеюсь, отсутствие мишленовских звезд не станет плохой рекомендацией для этого места. Продавливать слова сквозь сочное мясо было бы излишне. Рубен слабо улыбнулся и присоединился к нему. Молчание, прекрасный вкус блюд и длительные, выдержанные в любопытстве взаимные взгляды — портить все это было грешно даже по меркам нерелигиозного Себастьяна. Он действительно почувствовал себя лучше, расслабился и согласился на третье пиво. К лицу постепенно приливала кровь и теплели конечности. Приглушенный свет зала смягчился и обрисовал силуэт Рубен несколько иначе, чем раньше, — с таким бы Себастьян мог наладить отношения. Не факт что дружеские, но точно терпимые. Себастьян улыбнулся уголками губ, поднял стакан и пригубил пену. Простой вежливый жест Рубена не впечатлил. Он подозрительно сощурился, поджав на мгновение губы. — Так, значит, Хименес в списке подозреваемых? — Почетное второе место, — хмыкнул Себастьян, откинувшись на спинку. Было лень даже смотреть в потолок. Он зевнул, провел по лицу ладонью и кое-как расстегнул верхнюю пуговицу. — Мне чувствовать себя польщенным или оскорбленным? Рубен подцепил вилкой салатный лист и ловко отправил его в рот. У Себастьяна так ни разу не получилось за ужин — все хрустело и переваливалось через губы. Он повторил за Рубеном, закрепив салат очередным мякишем, и запоздало пожал плечами. — Решайте сами. Главное, не мешайте моей работе. — Вы с этим и так неплохо справляетесь, — процедил Рубен. — Дело было возбуждено три дня назад, по прошествии которых полиция установила, что?.. Вы до сих не допросили главного подозреваемого. Пошел бы этот белобрысый ублюдок куда подальше, но... Они едва обработали косвенных свидетелей и пару хлипких зацепок. Джозеф зачем-то откопал дело Фантома и, может быть, расколол Хименеса. Польза была и от Коннелли — тот вытянул из бутика нечто более ценное, чем броская обувь. Но каков вклад Себастьяна, бегающего по «Маяку» с результатами экспертизы О’Нила? Ход делу не давал именно он. Тянул на буксире предчувствия, связанные с Рубеном Викториано, но ведь и не проверил, чего они стоят, — уже два раза обернулся, но и только. Тяжкое преступление для любого копа. Тряхнув головой, Себастьян отставил тарелку. Он действительно расслабился — и не благодаря пиву — да по уши погряз в дерьмовых вопросах. Сколько их не вываливай — легче не становится. От этого сравнения во рту появился мерзкий привкус, Себастьян б отбил его пивом и ухватил последнюю бриошь. — Допустим, что вы правы, — нехотя признал он, медленно, словно бы сомневаясь, срезая корочку. — И что теперь? Передать дело профессионалам из округа? Или у вас на примете есть кто покруче? — Устраивающий меня вариант, к сожалению, умер, так и не родившись. Себастьян с непониманием глянул на Рубена. Похоже, на лице все отразилось с избытком, иначе с чего вдруг Рубен рассмеялся? Негромко, хрипло, раздельно, точно с трудом вспомнил, каково это. И, самое странное, Себастьяну это понравилось — до нервно вцепивших в кожу мурашек. Он кашлянул, зачем-то срезал с булки боковины и резко переменил тему. — Что стало с вашим домом в Элк-Ривере к 2009 году? Выдержкой Рубена стоило восхищаться. Бокал с вином в его руке и не дрогнул, а по губам не скатилось ни одной темной капли. — Сгорел. Себастьян неловко поскреб подбородок. Беседы с такими, как Рубен, — не его конек, подход «на инстинктах» не работал. — Мне очень жаль, — искренне сказал он, и Рубен, поморщившись, остановил его плавным жестом. — Не стоит. Продать участок без дома с привидениями было проще. Какой практичный цинизм. Или за минувшие годы вся боль наконец ушла? Два года и девять месяцев — ничтожно мало для так и не родившегося ребенка, но, может, четырнадцати вполне достаточно, чтобы отпеть родителей? Себастьян сглотнул и повертел в руках оставшийся мякиш. — Кто вел их дело? — Дуглас Стром, из окружного департамента. — Рубен выпрямился, завел руки за спину и чуть прогнулся, разминая торс. — Насколько я помню, Стром претендовал на капитана и все усилия бросил на подготовку к тесту. А после нашел повод спихнуть дело в архив. Теперь Себастьян понял, с чем были связаны увертки шерифа: тот неумело прикрывал коллегу. А дело никто не саботировал, его спустили без проволочек и давления с потерпевшей стороны. Та редкая лазейка в системе, которую Себастьян не одобрял. Неродственный, но все-таки непотизм. Хотя — Себастьян не мог отрицать — шанс на то, что Рубену все это было на руку, оставался. Его отношения с родителями не задокументированы; газетные вырезки давили непроверенными фактами, архивные записи — сухими, деленными на цифры. — Я слышал о Строме, — сказал Себастьян. — Он не самый плохой коп. Хотя на вашем месте я бы копнул под него. — На тот момент меня волновала только Лаура. Ее состояние было крайне нестабильным. Родителей убили в нашем присутствии, и кто-то должен был их оплакать, а кто-то — позаботиться об остальном. Выбора, как понимаете, мне не предоставили. Лжец. Конечно, предоставили, просто невыгодный. — Не у всех есть выбор. У того же Строма никогда и не было. — Безобидная ложь, чтобы заполнить грозящую возникнуть паузу. — На фоне борьбы с терроризмом его портреты часто печатали в «Кросс» [23]. Обросшая слухами история об изворотливости Строма послужила отличным фоном для размышлений. Если принять за рабочую версию виновность Рубена, то у него имелись все поводы, чтобы расправиться с родителями. Себастьян не особо копался в биографии семьи Викториано, часть данных попросту забыл, но вряд ли бы сын разваливал фармакологическую империю отца без причины. «Джей Пи Морган Чейз» давал Рубену гораздо больше, чем требовал Кримсон-сити, а, значит, проценты от распила концерна вполне внушительны. Но не в сравнении с целым, постоянно растущим капиталом. Ведение бизнеса вполне по зубам такому как Рубен, а он выбрал гораздо меньшее. Конфликт с отцом, погрязшим в бизнесе, многое объясняет. А если абсурдная в своей мерзости теория — нет, слишком громко, мысль, просто мысль, — о противоестественной природе отношений Рубена с сестрой верна... Остается всего один вопрос. Как удалось настолько детально воссоздать почерк Фантома? Ни проект ответственности за убийства, ни Джозеф разом не ошибутся. Серийные убийцы могут выбрать единый шаблон, однако проколются в мелочах. Фантом, насколько Себастьян помнил, специализировался на семейной резне. Он выбирал большие семьи, живущие преимущественно в пригороде, орудовал заточкой и тяжелым позолоченным крестом, больше напоминавшим молот, и находил оправдания для каждой жертвы. «Смерть искупит все их грехи, а я возьму на себя то, что останется». Чета Викториано подходит под критерии Фантома, наверняка сошлись и способы убийства. Мирное, почти безболезненное устранение. Религиозная атрибутика имеет свойство оседать в пригороде, и кто знает, какие орудия скрываются на чердаках Элк-Ривера? — ...Так что последнюю разнарядку ему никто и не подписал. Себастьян закончил историю скомкано и сразу же предложил повторить напитки. Рубен, так и не расправившийся с вином, пожал плечами и все-таки приспустил галстук. Когда он наклонял голову, то под его глазами, казалось, тонули все тени зала. Измотанность поразительно шла Рубену, подчеркивала аристократизм черт, и, чтоб ему провалиться, зачем Себастьян все это подмечал? Вскипающий на поверхности ответ он старательно не замечал. От Рубена ему нужно совсем немного. Ничего личного, разве что — подпись на протоколе и отпечатки. Точно, дактилоскопия! Стром должен был снять пальцы Рубена и Лауры Викториано — как единственных претендентов в свидетели и подозреваемые. Отпечатки Лауры в любом случае хранятся в «Маяке»; а Рубен... База нераскрытых преступлений, DMV [24] или «случайно» стертые. Если в деле М63 такая улика не принесет пользы, то с Фантомом и убийством четы Викториано может сработать. Хоть что-то должно сохраниться в архиве или в базе нераскрытых преступлений. Стройный, лишенный огрехов, ход мыслей взбодрил Себастьяна и впервые за день позволил расслабленно улыбнуться. Он сунул в рот остатки разделанной бриоши и почти сразу вздрогнул от накативших звуков джаза. Музыка, мягко сновавшая по залу, стала громче, дважды прервалась режущими слух помехами и сменилась хорошо поставленным баритоном, объявившем о начале чьего-то выступления. Как понял Себастьян, пытать их будут классикой. К такому он не был готов. Не отошел. Не прожил. За время беременности Майра включала только Бетховена, Шопена, Моцарта, и вслушаться в знакомые ноты — значит, нырнуть в старый омут. Себастьян чувствовал, что третье пиво ему не помогло. Совсем. Он напряженно сглотнул и хотел было выманить Рубена прочь — парковка, улица, «Маяк», куда угодно — но тот оказался проворнее. Отставил недопитое вино, подал официанту какой-то знак и выбрался из-за стола. Себастьян заметил, что Рубен забыл пиджак, потянулся за ним и был остановлен. Цепкая холодная рука перехватила запястье и заставила подняться как есть. Себастьян напрасно загреб воздух, пытаясь ухватить брошенную сумку, но выбор пришлось делать в сторону равновесия. — Что за?.. Возмущением пришлось подавиться, поскольку запястье ему скрутил Рубен, и, судя по блеску в глазах, не без удовольствия. Себастьян мгновенно напрягся и потянулся к кобуре. На полпути кисть обмякла; он вспомнил, что в этом месте вступятся точно не за него, и ограничился гневным выдохом: — Отпусти. Сейчас же. Хватка ослабла, Рубен спустил ладонь ниже — уже не требуя, а прося. Себастьян все-таки вырвал руку, завел за спину и отступил. Бедро зацепило спинку дивана и узорчатый выступ на стене. — Кажется, мы угодили в ловушку недоразумений, детектив, — сказал Рубен с такой обыденностью, что Себастьян разозлился сильнее. Он что, издевается? За такую хватку в приличном баре как минимум плеснут в лицо, и хорошо бы не перцовкой. Разгадывать тут нечего — проявленная агрессия и плохой намек. Именно это Себастьян и хотел выбросить на Рубена. Подготовился и сжал кулаки, враждебно расставив локти. — Вы хотите, чтоб я сознался в убийстве Лауры? Вопрос прилетел неожиданно, вошел прямо в кадык и заставил зайтись сухим, расходящимся по всему черепу, кашлем. Себастьян зажмурился, схватился за горло и кое-как выровнял дыхание. Невозможно. Рубен не сознается, будь он трижды убийцей. В этом нет ни смысла, ни логики, ни выгоды, и, значит, он добивается чего другого. Или... Кого-то? Себастьян с недоверием покосился на Рубена, за которым накатывало, потопляя зал, немое и многоликое осуждение. Конечно, их столкновение заметили — если не все, то многие — и сделали из него неплохое развлечение. «Пейл Ноан» — закрытое сборище заскучавших людей, готовых клюнуть на малейший шорох, лишь бы найти повод поглумиться. Себастьяну, в принципе, плевать было процентов на девяносто, остаток, увы, поглотила работа. Ему нужны показания Рубена Викториано. Особенно, когда он столь беззастенчиво напрашивается.. — Станцуйте со мной, детектив, и я расскажу вам правду. Рубен шагнул ближе и протянул руку. Ладонью вверх, пальцы расслаблены и слегка согнуты, плюс запонка, поблескивающая с манжета. Не зная его, легко согласишься и порадуешься своему успеху. Себастьяну было сложнее: он относительно понимал, что скрывается за изворотливой вежливостью Рубена. Кроме того... Танец? Серьезно? Это дезориентировало, вгоняло в смятение и ставило под сомнение собственную ориентацию. Себастьян впервые столкнулся с такой проблемой — и спасовал, ухватив Рубена за ладонь. Он попытался оправдаться, что идет на сделку ради информации — заведомо неточной — но как верить себе, когда сбивается нервно пульс? Себастьян сглотнул, напрасно дернул и без того ослабленный галстук и последовал за Рубеном. Один широкий лестничный пролет, темные лакированные перила, сочные пейзажи на стене и личная скованность, замедляющая шаг. Воздух, пропитанный густой смесью табака, парфюма и алкоголя, забивал нос, и, почесав его, Себастьян словил неодобрительный взгляд мелькнувшей слева женщины. Он тихо выругался. Насколько же он здесь чужой. И уязвимый. Рубен слабо улыбнулся, поправил выбившуюся на лоб прядь и затащил Себастьяна в очередной зал, казавшийся более просторным — из-за отсутствия лишней мебели. Темно-ореховый паркет, дорогие портьеры на окнах, редкие высокие столики для опустевших стаканов и пепельниц. Среди посетителей сновали официанты, разносящие напитки и дамские клатчи, — видимо, забывать их в туалетах умеют женщины с любым достатком. Невысокая, буквально с десяток дюймов, сцена точно сошла с какого-нибудь фильма о пятидесятых: пара обтянутых кожей стульев, на которых устроились саксофонист и виолончелист. Их дуэт разбавляла худощавая скрипачка, меланхолично выводящая смутно знакомую мелодию. — Звучит так, словно она доигрывает последние минуты своей жизни, — хмуро отметил Себастьян, высвободившись. Рубен вежливо усмехнулся и начал просачиваться сквозь толпу по направлению к сцене. Мелькнула слабая, полная разочарования, надежда на то, что просьбе Рубена не суждено сбыться. Почти никто не танцевал: то ли из-за музыки, то ли по другим причинам. Исключение составила влюбленная пара, мерно покачивающая друг друга в объятьях у стены. Они совсем не нуждались в мелодии, и, черт возьми, Себастьян хотел бы также. Но Рубен Викториано? Не объяснить, не понять, не оправдаться. Себастьян совершенно запутался — с делом, с Рубеном, с жизнью. Всего четыре дня назад он отмечал опутавшую Кримсон-сити осень очередным виски, злорадно топтал хрустящие листья, осматривал трупы и избегал разговоров с Майрой. Особо ничего и не планировал, ну разве что не вылететь с работы и все-таки достучаться до Майры — пусть чужими руками и словами. Теперь все это казалось поблекшим, потерявшим смысл, и, надо отметить, Себастьяну стало легче. Хоть и совсем не проще. Унылая мелодия стихла, на смену ей пришла другая: меланхоличная, неуверенная в самой себе, пытающаяся подобрать верные ноты на ходу. Та самая, что ему наигрывал Рубен. Какая-то там сюита. Себастьяна с ней связывал только Рубен, и это позволило сдаться. С сомнением, но двинуться навстречу, порой касаясь чужих плеч. Было почти забавно нервничать. В горле застревали сомнения, которые не ушли даже с кашлем. Окутавшая зал мелодия не терпела резких движений, и он решил поддаться ей, Рубену, моменту. Они сошлись спустя девять с половиной шагов. Себастьян неловко поймал ладони Рубена и озадаченно шагнул назад и в сторону. Вальсовый квадрат идет как-то так. Или в другую сторону? Дурацкая простая последовательность, где же ты? Себастьяну припомнилось несколько движений, и он попробовал вовлечь в них Рубена. Шаг влево, завести одну назад и крутануть партнера. Не вышло, его замысел не был понят. Рубен вопросительно приподнял одну бровь и притянул Себастьяна ближе. Он выглядел спокойным, уверенным и... наконец-то заинтересованным? Так чего ждет он, Себастьян? Подсказки, как правильно устроить руки на мужской фигуре? — В последний раз я танцевал в паре, наверно, еще в школе. — А как же свадебный вальс? Рубен, поддразнивая словами, издевался движениями. Переместив левую руку Себастьяна к себе на талию, он сделал первый шаг — и оставалось лишь не отставать. Раз, два, три — Себастьян ожидаемо споткнулся и сбил ритм. Он чертыхнулся, выхватил взглядом обручальное кольцо и все-таки помрачнел. — Не сложилось. Когда впахиваешь в отделе убийств, можно рассчитывать лишь на дешевое шампанское и пончики. — Надеюсь, ваш брак распался не из-за пончиков? Наглая бесцеремонная насмешка, изящный поворот — и Себастьян снова пропустил ход. Следить за темпом, шагами и разговором было сложно. Он вспотел, растерялся и кое-как заставил Рубена свернуть — по направлению к сцене. Мелодия почти потерялась в их диалоге, стерлась до неразборчивого шума, а без нее Себастьяну мгновенно терял ритм. — Не стоит изображать сочувствие. — Разумеется, — не стал спорить Рубен. — Все сроки давности давно прошли. Он выбрал такую формулировку неспроста: та резанула слух, и Себастьян повторно споткнулся, едва не ткнувшись в подбородок Рубена. — Но не по делу Викториано-Визерса. Ты обещал правду, и я с нетерпением жду ее. Себастьян запоздало отметил, что опустился до «ты». Отсутствие дистанции обычно он выбирал, когда имел дело с преступниками другого сорта. Простыми ребятами из гетто, зарвавшимися наркоманами или отчаявшимися домохозяйками. Другого обращения они не понимали и зажимались. Был, правда, еще и Валентини, но с некоторыми условностями Себастьян приписал бы его к наркоманам. Наигранное уважение по отношению к Рубену было выбрано осознанно. Как показатель профессионализма для удержания дела в родном отделе. Всего три дня назад Себастьян желал вернуться к работе с былым азартом, однако успел сорваться и совершить множество ошибок. — В свое время я тоже ждал правды, но оказался совершенно не готов к ней. Ни я, ни Лаура, — намеренная, под стихшую на пару секунд мелодию, пауза, — ни наши родители. Отец сильно разозлился, пытался меня ударить: сначала рукой, потом схватился за пресс-папье... И все закончилось быстро. Осознанно или нет, но Рубен пошел на честность. Его последняя фраза прозвучала искренне горько, и в голове Себастьяна мгновенно выстроилась сцена: четыре фигура, из которых знакомы лишь две, а у оставшихся не разобрать и лиц. Свежий, пропитанный солнцем и пшеницей воздух Элк-Ривера пробился сквозь окна и свежесрезанные подсолнухи на столе — и кто их сорвал, когда, для чего, Себастьян не знал, но видел их также отчетливо, как Рубена перед собой. Испуг и слезы на рисунке Лауры Викториано, пластиковые цветы, окружающие ее тело, букеты, что ей дарил Рубен, видение с пресс-папье и женскими криками — все наконец-то связалось. Яркими и сочными подсолнухами, что расшифровывались так просто. — И что было дальше? — хрипло, взволнованно спросил Себастьян. — Ты убил родителей? Не так ли? Как и свою сестру? — Вы так желаете услышать мое признание, детектив Кастелланос? — Рубен придвинулся, его щека мазнула по щетине Себастьяна. Довольный смешок обжег ухо, и неправильно приятно потянуло в паху. — Неужели вы раздумали втягивать меня в свое одиночество? — Нет! — отрезал Себастьян. — Я просто хочу закрыть дело. — Так почему вы здесь: без диктофона, блокнота, напарника? Он был сто тысяч раз прав, и Себастьян зло сдавил ему кисть. Выдержка с Рубеном отказывала, давилась гарантией и тренированностью, и все эмоции проходили почти без стоп-барьеров. — Или вы желаете от меня другого? — Рубен толкнул его в плечо сдавленной кистью, словно случайно. — Еще одного признания? Грубый намек-проверка. Себастьян поморщился, неуклюже вписываясь в поворот. — С меня хватило никчемных признаний еще в колледже. По уху снова прошелся горячий воздух, и Рубен вернул прежнюю дистанцию. Но чувство безопасности к Себастьяну не вернулось. Напротив: мелодия вошла в фазу, где каждая нота била как в последний раз, и кто-то случайно коснулся спины Себастьяна. Он, обернувшись, заметил официанта с пустым подносом и разочарованно сглотнул. Он обязательно выпьет позже. Все будет хорошо, спокойно и подписано. — Так что там за правда? — нетерпеливо спросил Себастьян, толкнув Рубена бедром. — Она хоть касается твоей сестры? — Я потерял сестру давным-давно, детектив. Стараниями Хименеса и Визерса вернуть ее я не сумел, за что в конечном итоге мы все расплатились. — Что значит «давным-давно»? — Внутри Себастьяна всего перекрутило, как в ожидании желанного признания, а между ребер вонзилась тревога. Он локтем поправил кобуру и тряхнул ладонь Рубена. — Мне нужны хотя бы даты! — 21 октября, 2000 год. Нет никаких сомнений, что моя дорогая, — особо подчеркнутое обращение, — Лаура оставила меня в тот день. Печально, но людям с психическими расстройствами не дано умение лгать. Они могут видеть искаженную и абсурдную реальность, однако не усомнятся в ее существовании. Даже под гипнозом. — Он снова склонил голову к Себастьяну, который непроизвольно сглотнул. — Но стоит повторять то, что вы наверняка прочли в дневниках Лауры? «Клиник», романы Даниэлы Стил, «Моби Дик» и нотные тетради. Себастьян вспомнил заставленные полки и запоздало удивился, что, несмотря на весь букет расстройств, Викториано пыталась жить прежней жизнью. Ему казалось, таблетки отбивают волю ко всем занятиям в мире. Да и голос на записи — напуганный и повторяющийся — не помогал сложить два и два. Но кто сказал, что нет дополнительных слагаемых? Чертыхнувшись, Себастьян мстительно пережал ладонь Рубена и грубо потянул его в сторону. Два лишних шага стали неожиданностью для другой пары. Толчок она восприняла с возмущением и, стоило женщине гордо задрать нос, сдвинулась ближе к стене и столам с пепельницами. Скрипка стихла, передав последние ноты саксофону, а вместе с ней сошло и наваждение — от близости с человеком, которого жаждешь засадить. Рубен первым разорвался их пару, завел правую руку за спину и поклонился, насмешливо благодаря за подобие танца. — Как будто я все еще в «Маяке». — Себастьян хмуро затянул галстук. — Все то, что происходит здесь, — он обвел рукой зал, — рядом с тобой — это такая бессмыслица. Ложь, на которую он имел право. Такую беседу под протокол не подгонишь, однако тянуть из Рубена большее Себастьян сегодня уже не мог. Он только сейчас признал, что вымотался до полной непригодности. — Жаль, что у вас нет образования психиатра, детектив. Уверен, тогда бы наш разговор закончился иначе. Себастьян растер лицо горячими ладонями и, проглотив ответ, решительно направился вниз. При виде опустевшего — от грязной посуды и корочек — стола он хлопнул себя по лбу. Идиот! Он посмел бросить не только сумку, но и блокнот с уликами и всеми заметками! Прямое нарушение закона о конфиденциальности — так можно и значка лишиться. Голову мгновенно забило матом. Себастьян яростно смел блокнот в сумку, сверху зачем-то накидал льняных салфеток — одним счетом Рубену не отделаться! — и залпом осушил бокал с вином. Чокнутый белобрысый хрен! Себастьян резко дернул сумку, а после — и кнопку вызова лифта. Он краем глаза заметил, что Рубен заторможено спустился следом, с таким окаменевшим лицом, что, казалось, ударишь, и оно пойдет трещинами. Рубен виноват во всем сам. Убийца он или нет — неважно. Если он строит общение на одной взаимной лжи, то рассчитывать на что-то — глупо. Он притворяется человеком, который ищет спасения, однако так ловко и изощренно топит других, что будь Себастьян мудаком — он бы восхитился. И не стал вслушиваться в лопающиеся барьеры волчьей квинты. _______________ [18] Большое Яблоко – Нью-Йорк; Город святых – Солт-лейк-Сити; Эл-Эй – Лос-Анджелес; Гранд дама Дельты – Новый Орлеан; Американские Афины – Бостон [19] GG’s – популярная бургер-закусочная во многих городах США [20] anaesthesia dolorosa – в перевод с латыни отсутствие любых эмоций и переживаний [21] Пиво «Погружение в Бисмарк»– крепкое, сравнимое по градусу с водкой, пиво стоимостью 80$ за 375 мл [22] Фармакокинетика – раздел фармакологии, изучающий кинетические закономерности химических и биологических процессов, происходящих с лекарственным средством в организме животного или человека [23] «Кросс» – бесплатная газета Кримсон-сити [24] DMV – департамент транспортных средств, в котором содержатся фотографии и отпечатки пальцев большинства жителей США