Мы уже там?

Элайджа выходит с биеннале и направляется в лежащий рядом парк. Повсюду цветы. Элайджа понимает, что это мелочь, но все равно радуется. На скамейках сидят старики и громко разговаривают. Особенно впечатляют Элайджу женщины – американские старушки, кажется, совсем не такие громкоголосые, живые и свободные. На улицах Манхеттена они всегда кажутся одинокими, сгорбленными и думается, что они идут из магазина в какое-нибудь не более приятное место. А вот итальянки не кажутся брошенными бабушками. Они перемещаются стайками. Кажется, они знают что-то неведомое остальным. Элайджа неспешно идет по парку и видит, как прохожий фотографирует чью-то бельевую веревку. Как и все снимки, этот сделан украдкой. Мужчина щелкает затвором и с виноватым видом уходит. День сменяется вечером. На столиках кафе зажигаются свечи. Переулки становятся зловещими, толпы – беспокойными. Как будто в сумерки на поверхность выходит темная сторона. Элайджа чувствует, как день из задумчивого становится страшным. Улицы так узки, что как будто призывают отдаться клаустрофобии и никогда не найти дорогу. Они требуют скорости, лихорадочного бега по лабиринту. «Как в фильме, – думает Элайджа. – Фильме Джеймса Бонда». У пешеходов нет ограничений скорости. Нет таблички у бассейна: «Бегать запрещено». Элайджа, не отягощенный сумками и все еще под действием впечатлений дня, решает пробежаться. Окружающие удивляются. Только что он спокойно шел рядом с ними, а тут вдруг бросился бежать, как будто за ним гонятся агенты КГБ. Некоторые отличия от фильмов про Джеймса Бонда все еще есть: он осторожно огибает прохожих и торговцев фруктами. Он набирает скорость, и улицы как будто сужаются еще сильнее. Как будто дома смыкаются вокруг него. Углы заостряются. Куртка развевается сзади, как плащ. Элайдже хочется визжать от восторга: он бежит куда глаза глядят, перебрасывает свое тело через мосты, оставляя интригующие штрихи на фотографиях, которые проявят несколько недель спустя. Он устал, но свободен. Он живет, потому что жизнь – движение. Восторг. Ускорение. Восторг. Ускорение. Остановка. Он едва не врезается в людскую стену. Он летит вперед – и тут перед ним встает тупик толпы. Можно, конечно, развернуться и побежать в другую сторону, но любопытство само вырабатывает кинетическую энергию. Он вливается в толпу и постепенно пробирается вперед. – Врача! Medico? – кричит тонкий женский голос где-то впереди. Элайджа пробирается туда и наконец видит девочку и ее горе. У нее в руках тот же итальянский разговорник, что и у Дэнни. – Può chiamare un medico, per favore? По ее акценту заметно, что в старшей школе она учила французский. У ее ног истекает кровью парень. Элайджа замирает и смотрит на рану, а потом – на вытекающую на тротуар кровь. Парень и девушка, оба наверняка американцы, старше Элайджи от силы на год. Несмотря на кровь, парень пытается улыбаться. Элайджа тут же видит в нем своего и предлагает помочь. Он осматривает рану молодого человека. Кажется, ничего слишком серьезного: девушка объясняет, что он поскользнулся на мокром камне и ударился головой. Она не знает, можно его перенести или нет. Кажется, ни у кого в толпе нет ответа; многие начинают расходиться. Голова парня лежит на рюкзаке «L. L. Bean». Элайджа представляется и достает из кармана салфетку, чтобы попытаться остановить кровь. Молодой человек – Грег – ведет себя спокойнее, чем его спутница Изабель. Пока она отчаянно выпрашивает у владельца магазинчика носовой платок, он говорит Элайдже, что все не так уж серьезно. – Врун! – возражает Изабель. – Продавец сказал, врачи уже едут. Не знаешь, как по-итальянски «швы»? В этом тупом разговорнике нет! Тут прибывают врачи. Элайджа еле удерживается, чтобы не рассмеяться. «Скорая помощь» – это плетеное кресло на колесной тележке. Элайджа отходит от Грега, и два медика поднимают того на телегу. Кровь уже растеклась по переду его футболки, как капли детского питания. Даже в наряде от Эдди Бауэра Грег все равно напоминает окровавленного узника, которого тащат на эшафот. Изабель переходит от одного бока кресла к другому, не зная, куда себя деть. Элайджа отдает ей рюкзак и встает, чтобы поехать с ними. Но санитары уже трогаются, и Изабель бегом догоняет их. Грег оглядывается, одной рукой прижимая ко лбу салфетку, другую подняв в прощании в стиле Тома Хэнкса. Элайджа смотрит, как кресло исчезает за углом, и тут же начинает жалеть об утрате. Невероятно, как можно так с кем-то познакомиться и тут же навсегда расстаться. Он, конечно, мог бы пройтись по отелям Венеции и найти там всех Грегов и Изабель, но он знает, что не будет этого делать. Хотя хотел бы. Потому что хотел бы верить в судьбоносный случай. Толпа рассосалась. Люди слепо наступают на следы крови, оставляя от них пятна и следы ног. Те, кто не застал несчастного случая, смотрят на грязь с отвращением. Элайджа тупо смотрит перед собой – его скорость потухла, радостное возбуждение исчезло. На его плечо ложится рука. – Думаю, все с ним будет нормально, – произносит кто-то. Элайджа оборачивается, и перед ним стоит она – одна из прекраснейших девушек, каких он только видел. У нее короткие русые волосы – светло-русые – и волшебные бирюзовые глаза. У нее отличная фигура (Элайджа никогда не замечает таких вещей, даже под травкой, а вот сейчас заметил). На ней нет макияжа. Она выглядит лет на двадцать, плюс-минус год. И она за него волнуется. Он сразу это видит. Элайджа боится сказать хоть слова, боясь, что получится только: «Ну… Э…» – Ты сделал доброе дело, – продолжает девушка. – Спасибо. Повисает пауза. Элайджа опускает взгляд в землю, поднимает взгляд обратно, и она никуда не исчезает. Если молчать дальше, она уйдет. Элайджа хочет, чтобы она осталась, поэтому представляется: – Меня зовут Элайджа. – Очень приятно, Элайджа. Я Джулия. Звонит колокол. Потом три, потом пять, потом семь. Шесть часов. – О боже, я опаздываю! – глаза Джулии зажигаются чистейшей паникой. Потом снова фокусируются на Элайдже. Девушка касается его предплечья: – Еще увидимся. Обещаю. Тут мелькает вспышка узнавания. Элайджа даже еще не знает, что именно узнает. Только вспышка. Только чувство. Только ощущение: случилось что-то, что было предначертано. Два человека совпали в пространстве и времени. Пусть даже всего на мгновение. Джулия с извиняющимся видом улыбается и уходит. Элайджа застывает на месте. Джулия из тех людей, за которыми в воздухе остается след. Впиваются в память отголоски акцента. Аромат доброты и предвкушения. Странная уверенность. Элайджа не может этого объяснить. «Еще увидимся» можно принять за вежливое прощание, а вот «обещаю» уже нет. Джулия знает, что они еще увидятся. Главное, чтобы она была права.