Мы уже там?

Когда Элайджа возвращается в номер, его встречает тишина. Однако она не абсолютна. Можно расслышать дыхание Дэнни, такое же незаметное, как и движение его грудной клетки, то вздымающейся, то опадающей. Элайджа осторожно ступает по скрипучим доскам пола – и тут появляется более громкий звук. Под окнами отеля с бесконечной страстью запевает свою песню гондольер, и со всего канала ему аплодируют. Элайджа выглядывает из окна и смотрит, как другие гондольеры подгребают к лодке первого. И вступает хор. Элайджа широко открывает окно. Воздух пахнет одним только бризом. Хотя вода в канале мутно-бурая, на секунду Элайджа представляет ее бирюзовой и прозрачной. Он так чувствует. Гондольер проплывает дальше, оставляя за собой шум волн и откат воды от кафе Гритти. «Вот за этим мы и путешествуем, – думает Элайджа. – Дома таких моментов не бывает. Привычные вещи чудесны по-другому». Хотя солнце садится, хотя надо успеть занять забронированный к ужину столик и еще переодеться, Элайджа не будит Дэнни. Он пододвигает к окну стул и достает из рюкзака «Картины Италии» Диккенса. Прочтя пять страниц, на шестой он натыкается на такие слова: «В то Светлое воскресенье, о котором я хочу рассказать, стоял ясный день, и небо было ярко-синее, такое безоблачное, такое безмятежное, такое ясное, что заставило тотчас забыть о дурной погоде последнего времени». И думает: «Вот уж в точку». Вот она, серендипность печатного слова.