Мы уже там?

В каждом городе свои законы всемирного тяготения. В Венеции закон гласит: куда бы ты ни собирался пойти, тебя все равно притянет к площади Святого Марка. Даже если ты знаешь, что там огромная толпа, даже если тебе особенно нечем там заняться, тебя все равно притянет. Элайджа отклоняется от курса Дэнни у ворот отеля и немедленно чувствует притяжение. Он движется так, как будто уже здесь ориентируется. Это духовная близость. Он идет мимо кофеен и сквозь стаи голубей к базилике. Там людно, как всегда. Повсюду висят таблички, предупреждающие, что фотографировать запрещено. Некоторые туристы чихать на них хотели и не думают убирать камеры. Другие даже подумать не могут, что в таком месте можно снимать. Они торжественно стоят перед статуями и возносят благодарственные или измученные молитвы. Элайджа платит за вход и заходит внутрь. Его тут же очаровывают полы: мраморные треугольнички и квадратики всех оттенков сплетаются в немыслимые фигуры. Толпа смешит мимо, а Элайджа встает на колени и проводит по мрамору рукой. Другие останавливаются, удивленные его поведением, и только тогда тоже замечают полы. Элайджу поражает одно осознание, сколько людей до него прошло по этому самому месту. Наблюдая, как мимо скользят «найки» и туфли, он пытается представить, какие ноги ступали здесь века назад. Можно всю жизнь стоять на этом самом месте и повидать людей со всего мира. Но вместо этого все идут вперед и никого не видят. Продолжая сидеть на полу, Элайджа смотрит на потолок: золотая плитка и настенные росписи со сценами эпоса и божественного вмешательства. Потолок и пол говорят на разных языках. И там, и там искусство, но сверху история, а внизу – математика. Между ними идут люди, все до одного – иностранцы. Элайджа встает на ноги и снова вливается в поток. Он залезает в углы, к изящным гробницам, уравновешивающим монументальность здания. Он останавливается перед статуей незнакомой святой. У ее ног дрожит пламя свечей. Элайджа обожает ритуалы со свечами: как его мама водит руками над пламенем в Шаббат, или как зажигают две памятных свечи в Йом-Киппур. Здесь, конечно, традиции иные. И все равно Элайдже хочется привычным жестом зажечь свечку. Он кладет в ящик три тысячи лир и берет со стойки свечку. Он поставит одну за Кэл. Она христианка, может, так даже можно. Он думает, чего бы она пожелала. Что она рассказала бы святой. Он зажигает фитиль от другой свечи и гадает, переходит ли с огнем загаданное желание. Воск стекает ему на руку. Подбегает пожилая женщина и берет свечку себе. «Кэл. Кэл. Кэл». – Счастья, – шепчет Элайджа и ставит свечку на алтарь. Когда он убирает руку, воск на ней застывает. Пожилая женщина поджигает свою свечу, и на ее лице вспыхивает улыбка. Элайджа думает о днях рождения и гадает, почему на них желания загадывают, не зажигая свечки, а гася. Он хотел бы, чтобы свечки никогда не задумали. Несколько минут посмотрев на свечки, он кладет в ящик еще несколько монеток. Не за свою свечку, а за все сразу. Сдачи не надо.