Богоматерь цветов

— Матильда, за что ты ненавидишь моделей? — Честно? Они глупы, тщеславны и эгоистичны. — Полностью согласен. А что скажешь про мужчин-моделей?

Фильм «Образцовый самец»

Когда он читал книжку Сен-Мегрена, лирический герой оплакивал смерть возлюбленной. Он смотрел на покойницу, и ему казалось, что она смотрит на него. Какое говенное фальшивое соплежуйство, подумал он. Покойник не может создать ощущения, что он смотрит на тебя. Трупы пусты, как коряга, изъеденная жучком. Он видел это собственными глазами, когда умер брат. Это случилось мгновенно. Тело — с ороговелостями, мозолями, черными жесткими волосами — сохраняло черты человеческой анатомии. Но он был не более человеком, чем позолоченный фанерный стул на театральной сцене был троном. Ничего никогда не шокировало его сильнее. Во время войны он научился игнорировать смерть. Она порхала мимо него, как бабочка, и жалила, как пчела. Он едва замечал ее, чтобы сохранять сознание. Но смерть брата определила его, создала его, как ничто другое. Пустота заставила замереть, но он не отшатнулся — он посмотрел. И он понял. Большинству нужно даже не обещание рая, похожего на онейроидную галлюцинацию, как описывают это священники. Они хотят чувства наполненности мироздания. Неслучайности. Им нужно знать, что есть план. Он выстроил себя из того, что плана нет. Сместим себя с философского пьедестала. Я прокручиваю в голове краткое содержание моей биографии, потому что я еду в машине с принцем, который пялится в телефон. Что ж, если он хочет продолжить игру, кто кого переигнорирует, то я получу первый приз. Если пережить столкновение с пустотой, выколупливая из нее онтологию, столкновение с безлюдьем дается легко. Я достаю собственный телефон. Наслаждайтесь тонкими нюансами общения нашего времени, монсеньор: все ко всем равнодушны. Хотя он мог бы что-нибудь и сказать, пошевелив чертовски пухлыми губами, например, объяснить, куда мы катимся по шоссе за тонированными стеклами. Блин, я завис на его губах, что просто неприлично, глупо и не свойственно мне. Погрузимся в наше спутанное политическое бессознательное, это лучшее средство от смятенного либидо. Либидо? Ну, от легкого конфуза перед лицом… его лица. Шико пролистал новости и остановился на репортаже, о котором никто не мог и мечтать полгода назад. Король открыл мемориал солдатам, погибшим в войнах последних десятилетий, — католикам и гугенотам. Он произнес речь о том, что ему безразлична религия подданных, если они верно служат ему. Все аплодировали не потому, что речь была хороша — король всегда говорил суховато, универсально; позже поворошив слова в памяти, ничего и не вспомнишь. Но в этот раз у всех опрокинулся мозг. Может, я ошибаюсь? Мы движемся к миру? Сначала случилась резня в Васси под предводительством старого герцога Гиза. Гугеноты дали симметричный ответ: резня католиков, которая увенчалась смертью Гиза. Достаточно посмотреть на гранитное лицо нового Гиза, чтобы понять: он ничего не простил. Но, возможно, есть призрачный шанс, что мы распустим лицевые мышцы, расслабим ягодицы и перестанем истреблять друг друга, к радости испанцев. Нам нужно сразиться с доном Филиппом не во Фландрии, а здесь, остановив спуск в ад. После короля на трибуну поднялся Наваррский с упругими кудряшками, жизнерадостными интонациями и блестящими черными глазами, за которыми не просматривалось ничего, кроме категорической бодрости духа. Мадам Екатерина отравила его мать, но он держится молодцом. Его речь запоминается. Он остроумно и тактично пошутил. Король рассмеялся, вслед за ним королева-мать, вслед за ней остальные. У него сокрушительная улыбка, к которой хочется присоединиться. Восемнадцатилетний Наваррский с его безмятежным золотистым свечением — растение мимоза в ботаническом саду, очаровательно цветущее на перепаханном поле политической географии. Я бы с ним затусил. Придворные аплодируют. Они бы тоже с ним затусили, несмотря на то, что он гугенот. Но какой миленький, маленький гугенотик, который никогда ни на что не бычится, даже если уложить в землю его мать. Полагаю, он в курсе своей плюшевости и нещадно ее эксплуатирует. В змеиной яме невинность может стать оружием. Есть ли оружие у меня? Историческая перспектива. В остальном я беззащитнее полевой ромашки. Монархи пошли фотографироваться. Король обнимает Беарнца за плечи, как брата. Полгода назад мадам Екатерина чувствовала бы то, что сегодня изображает. Но сегодня короля окружают Наваррский, Колиньи, принц Конде и толпа гугенотов. Она едва попадает в объективы, и на короткий миг я вижу, как благодушие улетучивается с ее лица. Она смотрит на Наваррского, как будто обливает серой из котла, а затем мелькает внезапная удивительная улыбка: очень много глаз и мало губ. С такой улыбкой ее легко представить на шабаше, зажигающей черные свечи в пентаграмме. Но Наварра женится на ее дочери и присоединится к семье Валуа. Вряд ли ему что-то угрожает. Ага, как и остальным членам семьи Валуа, которые вставали у нее на пути. Но, похоже, королю Беарнец нравится… — Что, ты тоже будешь на него дрочить, как мой брат-король? Как и оба моих брата. Франсуа тоже одержим им. Шико рассеялся от невнимания и вздрогнул под напором взгляда, в котором опять выпекся интерес. «Дрочить». Какой тщательно подобранный лексикон. Он меня проверяет, выбирая между опциями: подстилка или ханжа. — Не знаю, как насчет мастурбации, но я бы выпил с ним, — сказал Шико. Губы Анжуйского разъехались в насмешке футбольного комментатора, который видит, что сейчас кто-то промажет. — Моя мама называет его «крестьянином». — Народу это нравится. — Тогда люди такие же глупые, как и ты, — сказал принц в тональности, которой Шико еще не слышал. Она была не холодной, но какой-то… старой. Будто заговорила безглазая каменная статуя из античных времен. — Отдаю должное Анрио, он изобрел эту игру: правитель из народа. В нее еще не играли. И он кажется безобидным. Но в нем течет королевская кровь. Он был крещен католиком и воспитан протестантом. Он раскачивается на качелях, которые могут свалить в грязь, но могут и подбросить его в небо. — И как называется это небо? — осторожно спросил Шико. — Смена династии. У машины тихий, невозмутимый ход; наружные звуки отрезаны. Салон заполнили слова принца, создав между ними неприятный диссонанс. Не стоит забывать, что я говорю с сыном Екатерины Медичи. Она должна была чему-то научить своих детей. Если, конечно, он не повторяет ее слова, как попугай. Он повторяет ее макияж. — Время покажет, — сказал Шико. — Глубокая мысль, — фыркнул принц. — Она всегда оправдана. — Тогда ты всегда прав? — Принц закинул ногу на ногу, сделав волнообразное, непристойное движение пахом. — Это скучно. Никаких загадок в жизни. — Отгадки интереснее. — Почему? — Не знаю, — он пожал плечами. — Вот вам и загадка. Принц усмехнулся близко к одобрению: — Умно. — У вас есть блокнот, где вы ставите мне плюсы и минусы? — Шико тоже закинул ногу на ногу. — А я буду отмечать в своем: «Принц улыбнулся мне два раза». — Ты высокомерен, потому что думаешь, что мне это нравится? — сказал Анжу человеческим, а не стервозным тоном, без черт змеелова. — Я ничего не буду делать только потому, что вам это нравится, — твердо сказал Шико, ставя галочку напротив пункта, который, вероятно, его беспокоил. Принц вздернул идеальную бровь. — Гордый? — Я называю это по-другому. — Как? — Вы будете вести себя хорошо, скажу я вам однажды, мой юный падаван. У него десять типов смеха, и этот приятен моим ушам. Глубокий, насыщенный, переливающийся. Почему я решил, что его голос противен? Ах да, ведь у него десять типов голосов, один из которых действительно противный. — Сигареты подай, — сказал Анжу без перехода между приятным смехом и приказной интонацией. Шико развел руками. — Я не курю. — У водителя. Шико стучал по перегородке минут пять, прежде чем принц указал на кнопку вызова. Маленькая сволочь. И глаза блестят, как у сволочи. Шико протянул ему сигареты и зажигалку, рассекая половину расстояния между двумя сидениями. — Кто же так делает? — Анжу цокнул языком. — Ты что, никогда не общался с дамами? — Это та самая дама, у которой вылезает щетина? — А если так? — Принц качнулся вперед к нему. — Женщины бывают разные. Вот это уже интересно. Известны по крайней мере несколько светских мероприятий, на которых принц появлялся в платье, беря высоты нетрезвости. Репортеры трактовали это как шутку, оправданную экстравагантностью его высочества, который весь такой блескучий, и мы прощаем ему маленькие слабости. Это может быть игрой, но не шуткой. Мальчики-проститутки на берегах Сены носят платья. Они манифестируют принадлежность к определенной когорте мужчин: разговаривают высокими голосами, красят губы, вышагивают на шпильках прочь от ролей, определенных биологией, церковью, миром. Они даже не педерасты, они… мужчины-девочки. Выводы об Анжу делать рано. Может, он упаковывает свою жемчужность во все это ради эпатажа, чтобы позлить августейшего братишку. Шико вытянул руку с сигаретами и зажигалкой как можно ближе к Анжуйскому. Принц покачал головой. — Я возьму сигарету сам. Ты подходишь ко мне с зажигалкой, чтобы я прикурил. — Почему? — с интересом спросил Шико. — Никогда не следует тянуться за зажигалкой. Это очень вульгарно. — Солнечно-льдистая ухмылка удалилась вглубь сиденья. — Воспитанные женщины так не делают. Они провели ритуал. Рука принца словно опиралась о воздух: что-то из его коллекции жестов мертвой кинозвезды. Анжуйский поблестел на него взглядом сквозь голубую вуаль дыма. — Ты представляешь меня в платье. — Вовсе нет, — ответил Шико, как будто выдернул руку. — Я думаю: почему вы это делаете? Принц кивнул: — Концептуальный взгляд на вещи. Хорошо. Шико посмотрел на него, как из параллельной прямой. На губах появилась улыбка. Странное ощущение проковыляло в нем. Смятение. Радость. — Что, — сказал Анжу с некоторым напряжением. В ответ на его туманное покачивание головой: — Отвечай. Шико взвесил последствия и решил послать их к черту. — Я думал, вы идиот. Вы производили такое впечатление. Не обижайтесь. Обычно все идиоты. Взлет идеальных бровей под корни волос. — Это даже не наглость… Пухлые бархатные губы (бархатные?) сжались на полпути от гнева к презрению; лицо стало неприязненно жестким. Взгляд склонился к пустоте бойцовского пса. Шико развел руками. — Я предупреждал, что это может быть похоже на удар бейсбольной битой по голове. На самом деле я пытался сказать, что вы определенно не идиот. Я рад. Анжуйский почувствовал его любопытство и смущение с гранью робости, расслабился и отвернулся к тонированному окну, которое дружелюбно показало ему его отражение. — Bestiame, — пробормотал он. — Un giorno potrei ancora tagliarti la lingua. Профиль так же красив, как и лицо в анфас. Странная монета, у которой аверс сделан из другого металла, чем реверс. Герцог затушил сигарету и вернулся к тактике игнорирования. Интересно, чего он ждал? Что я заохаю, заахаю и задифирамблю его до смерти? Я даже сделал ему высший комплимент в моем понимании: «Вы не идиот». Для остальных похвал у него есть группа поддержки. А панегирики внешности ему возносят зеркала. Я не стану хвалить парня: «Ой, ваше высочество, у вас такие пухлые бархатные губы». Блин, дались мне его губы. Я уже дал ему прикурить, как девчонке. Хорошо, что я ему также дал понять, что на этом все и закончится. Лучше сразу расставить точки над тире. Извините, монсеньор, я нормальный мужчина, в задницу не трахаюсь. Надеюсь, он это понял. Предполагая, что ему интересно, хотя это, конечно, не так. В нем слишком много перепадов. Когда он говорил о Наваррском, казалось, что передо мной глубокий старик, которого тошнит от собственной заплесневелой мудрости. Возможно, я никогда не пойму его мелодию, а просто буду развлекать его, потому что я не такое ничтожество, как остальные. Некоторым нравится сыр с плесенью, соленый шоколад и собаки с жесткой шерстью. Он так пресыщен, что все это ненадолго зацепило его внимание. Принц набрел на музыку в телефоне, и в салоне материализовался профессиональный тусовщик. — Ты тащишься от моей попы и пресса, и клипа «Promiscuous». Мой стиль — чистый кайф, немного безумный… Шико заухмылялся. Анжуйский заухмылялся в ответ. — Ты головой качал. И ногой. — Оно так сделано, чтобы раскачивать. — Под гангста-рэп не будешь качать головой. — Да, эта музыка для другого. — Для чего? — А вы как думаете? — Сократ нашелся, — хмыкнул он, но беззлобно. — Кстати, о голове, которой ты качал. Можно ли что-нибудь с этим сделать? — кивнул он в не совсем конкретном направлении. — С чем? — удивился Шико. — С волосами, торчащими во все стороны. Вероятно, они очень жесткие. И снова стервозная интонация, рассеивающая невольную хмурость по моему лицу. — А, — сказал Шико. — В армии с этим машинка неплохо справлялась. Вообще они такие от природы, ваше высочество. Прямо как цвет моей кожи. Я всякое в жизни слышал о своей внешности, но почему-то стало неприятно. Хотя вроде на что обижаться. Рядом с ним просто нужно выглядеть более гладко, быть собакой с более мягкой шерсткой. Несколько секунд Анжу на него не глядел. — Машинка нам не понадобится, — сказал он мягко. — Думаю, обойдемся стрижкой и укладкой. Он извиняется передо мной? Всей своей белоснежной жемчужностью. — Вы жестоки, — сказал Шико. Принц улыбнулся. — Вы знакомы с гелем для волос? — Я знаком с мылом и шампунем. — Боюсь, этого уже недостаточно. У вас появятся новые знакомые. — Мне взять блокнот, чтобы всех записывать? — Лучше, да. Вы не запомните сразу. Шико сделал вид, что собирается записывать. — По алфавиту. На «а»: «Ахуенно высокая самооценка». На «б»: «Бесконечное количество времени перед зеркалом». На «в»: «Вот ты сегодня на свэге», должно быть сказано в мою сторону не менее десяти раз… В улыбке Анжу появилась грань лучезарности, которой Шико тоже пока не видел. Не ослепительный телевизионный блеск, не надменное сверкание для обложек, а неуловимая летучая субстанция — между детским и вечным. — Какой ты прикольный, — повторил принц, и голос его прозвучал глухо и нежно. Спасибо за цвет моей кожи, иначе он бы увидел, как я краснею. Пора сделать неутешительный вывод: что-то в нем пробивает мою броню. Нужно укрепить ее, пока это не зашло слишком далеко. Я не встречал таких, как он. Бесстыжих педерастов, выставляющих напоказ свои склонности. Другие (один или два, о которых я это знал) сидели в раковине и не высовывались. Где им самое место. Мне все равно, чем вы занимаетесь на заляпанных простынях, только не посвящайте меня в свои дела. Мне не противно, мне безразлично. Я держу дистанцию со всеми и с вашим странноватым миром переливания из пустого в порожнее — тоже. Хотя тогда я очень сильно не на месте с принцем Содома, как в тайне зовут его высочество. Ну, я просто буду держать дистанцию. В конце концов, я знал это о нем, когда опустился на колено в туалете, чтобы поцеловать его руку. Каково прозвучало! Я сейчас лопну со смеху. Какой у нас следующий пункт развлекательной программы? Я стою перед ним на коленях в туалете, чтобы сделать что?.. Блеск экрана отпустил внимание Анжуйского. — Почему ты хихикаешь? — спросил он. — Анекдот вспомнил. — Какой? — Дурацкий. Установилось тяжелое мгновение, когда Шико чуть не начал ерзать на сиденье. От Анжу искры. Спину обливает мурашками. — Я буду ставить минусы в блокноте, когда вы будете мне лгать, — сказал принц. Голова склонилась к другому плечу; тусклый свет зажелтил перламутровую скулу. — Я полагал, мы обо всем договорились. Я хочу, чтобы вы говорили мне правду. Даже если вы считаете, что я идиот. Или… Кем вы меня считаете? Шико усилием воли не отвел взгляд. — Это ваша прихоть? — Это не ваше дело. — Я подумал о том, что вы предпочитаете мужчин. — Он произнес это и услышал в себе горячий стыд. Он утвердил обе ступни на полу, но не ощутил устойчивости. — А я… Почему меня корежит внутри? Если я сужу книгу по обложке, чем я лучше других? И кто сказал, что я лучше? Может быть, лучше он. Он не притворяется, для этого нужна смелость. Отражение принца нефтяной рябью скользнул по тонированном стеклу. Какой-то тернистый цветок меланхолии в нем, выросший в отравленной воде его вен. Веки кажутся уставшими. — Я знаю, — сказал принц.