Богоматерь цветов

Существует иерархия зрительного восприятия. В любой группе людей кого-то всегда замечают в первую и последнюю очередь.

Кристофер Прист. Гламур

Он вошел в комнату и швырнул сумку на кровать. Он чуть было не бросил шпагу, но она принадлежала еще отцу. Он положил ее на широкий подоконник, не зная, куда пристроить. С шипением переведя дух, он подошел к окну. С высоты Париж казался серым маревом, изборожденным верхушками башен. Море без кораблей, электрическая путаница ночью. Он прищурился; сложил руки на затылке. Ощутил свою ничтожность и надменность. Он был самым умным человеком, которого он знал, но это ему ничего не принесло. Помимо проблем с Майенном. Город поманил хрупким серебристым свечением. Он гипнотически шагнул к пуленепробиваемому стеклу и положил ладони. Если однажды он захочет выпрыгнуть, его легко потащит вперед. Самоубийцы не должны жить так высоко. Но он не был склонен к самоубийству. Он не умрет. Он… В животе заклокотало. Он взглянул на часы и с экзистенциальной тоской обнаружил, что до обеда осталось еще два часа. С его стороны было чрезвычайно глупо не купить поесть в городе. Первое, что он сделал, — узнал, как кормят в Лувре. Информация его не обрадовала. Во дворце была кухня, предназначенная для королевских трапез. И кухня, где готовили еду королеве-матери. Остальным приходилось выкручиваться. Он выяснил, что герцог Анжуйский иногда приглашает свиту разделить с ним завтрак, обед или ужин. Но когда именно это произойдет, заранее никто не знал. Пока его лучшей надеждой была кухня для слуг, в которую было относительно легко проникнуть и договориться о приготовлении для него еды, или просто спиздить что-нибудь. Кухня для прислуги напоминала обычную столовую с расписанием, которое появляется на белых листочках со скучным черным шрифтом, упорядочивая если не хаос мироздания, то процесс питания. Он был готов довольствоваться простым салатом, супом, мясом с картошкой или макаронами плюс яблочный или вишневый пирог на десерт. Но пока до этой обыденной роскоши оставалось еще два часа. Он задрал голову в оглушительно белый потолок и взвыл. Потолок был таким высоким, что ему практически ответило эхо. Его комната была великолепна. Он чувствовал себя пацанчиком в полудохлых кедах, который забрел в хороший район. Из всех людей, снующих по Лувру, единственной с более темной кожей, чем у него, была мавританская карлица в пестром разноцветье — скорее всего, она была чьей-то шутихой. Скорее всего, я тоже чья-то шутиха. Анжуйского? Кажется, в нем нет той остроугольной жестокости, которая заставляет смеяться над уродствами. Хотя кто знает. Возможно, мы разыгрываем первый акт злого пранка. Может, он ведет треш-стрим для элиты. Он принц, он должен презирать нищих. Раздражение выплеснуло его к разбору вещей. Он расстегнул молнию сумки и решил включить музыку. Пиксельное панно на стене транслировало правительственные каналы, где можно было услышать только церковные песнопения или что-то в этом роде. Он порылся в телефоне, выкрутил громкость на максимум, и по комнате заколтыхались биты. Он закачал головой. Он не знал, что здесь делает. Он не знал, кто он такой. Он не знал, кто такой Анжуйский, с кем ему хотелось поговорить, но он не знал, о чем. Он начал петь. Запрыгал, размахивая руками. Схватив мысленный микрофон, он перенесся в мысленный зал. Его приветствовала мысленная толпа. — Куплет засадил, как по статье УК Мысли в пустоте, тузы под рукав Ждали новое демо — солнышко в руках Мой рэп — волкодав, этот город — вулкан Этот рэп снова в топе, бля, как так?! В микрофон орут орки, сука, Warcraft… Бит качает. Он пел: — «Американские горки на семи холмах», — и было в этом какое-то удовольствие. Он пел: — Ыыыыыынннннн, — и в этом было. За правым локтем покачалась фигура. Он обернулся и увидел Анжу, который… угорал над ним, пока он гримасничал, подпрыгивал и создавал шум. Ну, охуенно мы прогарцевали, ваше высочество. Шико подошел к телефону, поставил трек на паузу и посмотрел на принца. С языка соскочило: — Чё надо? В смысле… Доброе утро, монсеньор? Последнее слово запнулось о смех, даже губам стало щекотно. Он хамит принцу крови, как будто за это платят. На Анжуйском было что-то ослепительно белое, с чем он слегка сливался, и бриллианты, сверкающие в такт глазам. Шико еще не встречал кого-то, кто выглядел бы так, будто его нарисовали. Этот идеальный фильм, который он смотрел, однажды должен был закончиться. У герцога вскочит чирей на глазу или прыщ на щеке. Он курит, значит, посереет или пожелтеет. Или пробурит третью ноздрю кокаином. Или его сожжет самопожирающий пожар. Но пока Анжу существовал, чтобы блистать, а не влачить груз жизни. Принц сверкнул белоснежными зубами, которые сопротивлялись биологическому процессу. — Так вот ты чем занимаешься, когда тебя никто не видит? Первая подача, которую легко отбить. — А чем вы занимаетесь, когда вас никто не видит? — Шико сделал манерный жест, окарикатуривший изящество Анжуйского до отвратительности. — Ой, девочки! Он закатил глаза и унес свой шум по тропинке высокомерного, визгливого смешка, который он тоже подслушал у Анжуйского на кокаиновой вечеринке: — Пусть не забывают, кто тут королева Я раскидываю бабки направо и налево Это моя манера, жена миллионера Мне платят за концерты, я читаю под фанеру. Яркий, переливчатый смех принца вскипел под потолком. Он немного наклонился вперед (округлость плеч напряглась под белым шелком). — Ты такой прикольный. Солнце поболталось на его лице; кажется, сегодня нет ни грамма косметики, только его собственный фарфор и перламутр, пухлые розовые губы, большие блестящие глаза расхлябанного цвета, то ли серо-зеленые, то ли карие. Мой взгляд совершает разграбление его лица. Блин, пухлые губы. Он что, девушка, что я о нем так думаю? Он парень: широкие плечи, узкие бедра, чертовски пухлые губы… Блин, я не той дорогой иду? — Мы пропустили собеседование, — Анжу сопроводил слова ухмылкой, похожей на солнце и холод. — Насколько хорошо ты стреляешь? Шико пихнул кулаки в карманы джинсов. — Нормально. — Нормально — «хорошо» или нормально — «плохо»? — Нормально — «хорошо». — Пистолет? — Глок. — Почему? — С детства в руке его держал. У моего отца был. — Вы служили в армии? — спросил принц, как будто был его полевым командиром. Но он был полевым командиром. Его белые крылышки морщат красные полосы. Шико сказал: — Как и все. В пятнадцать и восемнадцать лет. — Почему вы не остались в армии, чтобы сделать карьеру? — Это не мое. — Слишком много правил? — Слишком много правил, — согласился Шико, пораженный его аналитической системой, позволяющей быстро делать выводы. Хотя об этом нетрудно догадаться. Свое главное свойство он демонстрирует с того момента, как Анжуйский соскреб его с асфальта. Принц кивнул на подоконник, где Шико положил шпагу; солнце косо легло на лицо, увенчав короной шелковое полотно его волос. — Вы владеете этим искусством? Шико затаил дыхание, забыв, что не дышит. Фехтование — искусство дворянства. Это означает, что Анжу продолжает считать его одним из своих. Это означает, что он тоже игнорирует иерархию. Но по-своему, в каком-то смысле, которого я пока не знаю. — Да, — ответил он, и солнце из окна ослепило его, нагрев косточки под глазами. Как будто заря взошла над городом и отпечаталась на лице. Все замерло в нем под оттиском синего июньского неба — головокружительно, как чувство дежавю. Человек перед ним, с любопытством склоняющий голову набок, что-то растрескивал в нем. Ой божечки, помогите. Ах да, я уже это говорил. Вот снова эхо. — Мы поедем в одно место. — Анжу направился к двери скользящей, быстрой походкой. — Посмотрим, на что ты годен. — Но… — сказал Шико в замешательстве. — Обед? — Обед? — Герцог обернулся, потерявшись в свете. — Через два часа. Герцог улыбнулся, вылетая за дверь. — Пообедаете со мной в городе. Я окажу вам эту честь. — И когда меня ждет эта честь? — В какой-то момент, — бросил герцог через плечо, судя по всему из чистой вредности. — Обед нужно заработать, верно? — Вам нравится морить голодом своих людей? Принц посмотрел на него искоса. — Нельзя сказать, что ты ешь много и часто. — Все идет в дело. — Повезло тебе. — Больше всех, — сказал Шико. Анжу еще раз ужалил его взглядом разведчика, но ничего не сказал. Его белые одежды скользят в золотом полумраке. Его музыка вбирает тебя. Во всяком случае, эта вихляющая мелодия с ее лабильностью лишает меня приема пищи. Похоже, еда — не самое любимое занятие его высочества. Интересно, из чего он строит мышцы? Протеиновые батончики и коктейли? Но я не его мать, чтобы думать об этом. А его мать, судя по ее внешнему виду, тоже никогда ничего не ест. Мадам Екатерина питается от сети, а внутри у нее клубки проводов. И титановые штыри. Ей подстраивали две автокатастрофы, после которых хирурги собрали тело по кусочкам. Она элегантно хромает, опираясь на трость. Все боятся этой маленькой тощей женщины в черном. Если бы мы когда-нибудь встретились, разговор состоял бы из моих безнадежно натянутых Надеюсь, я никогда с ней не встречусь. Хотя это может произойти, если я не отобьюсь от стаи белых лебедей гордым черным лебедем так же внезапно, как и прибился. Мы идем по коридорам Лувра, бесконечным, как заевшая пластинка. Встреченные люди выглядят так, как будто только что начался понедельник и одновременно шальной пятничный вечер. Герцогу кланяются. Он отвечает легкими движениями уголков губ. Я чувствую себя невидимым, как тень, но меня это не раздражает. Я наблюдатель. Лифт поблескивал зеркалами. Сухой воздух зернился ароматом Анжуйского, состоящим из глубоких сложных аккордов. Пока они спускались вниз, принц срастался взглядом с телефоном, излучая ауру человека, находящегося в полнейшем одиночестве. Это был не первый раз, когда Шико это замечал. «Ну, это логично», — подумал он. Принцы живут посреди столпотворения, каждый день обуреваемые сотнями взглядов. Если он не будет бродить по своей внутренней Монголии, то сойдет с ума. Я такой же. Я никогда не понимал тех, кто соприкасается с миром распоротыми швами наружу. У них должно быть незапятнанное сознание или вообще никакого сознания. Их задача — обустроиться поуютнее. Пределы своего разума они даже отыскать не сумеют. Но я тоже, я тоже пока не знаю пределов. Они спустились во двор. Солнце вихрилось над серым старинным камнем и шорохами асфальта. Следуя по серой ленте, они направлялись, судя по всему, к гаражам. Навстречу им прошли несколько человек, сзади на почтительном расстоянии следовала пара — старая дама и державший ее под руку молодой мужчина; его хороший темный костюм носил неуловимую ауру униформы; слуга. Это не так-то просто сразу понять. Принц молчал, кажется, не испытывая неловкости. Снаружи он замедлил шаг, шел расслабленно, пляжной походкой, в синей раме сияющего неба. Шико подумал, не уверенный, правда ли это: чем дальше он от дворца, тем спокойнее себя чувствует. Говорят, вместо Польши нас могут послать в Ла-Рошель, в самое пекло, возможно, не без тайной надежды, что нас там убьют. Интересно, чем его высочество не угодил его величеству? Кажется, свои обязанности он выполняет исправно, служа вывеской дому Валуа. Кивок даме, присевшей в реверансе, легчайшее покачивание подбородком в сторону склонившегося мужчины (тоже молодой, уже с солидным животом), штрихпунктирная улыбка другому (пожилой, волосы и борода курчавились пегим). Мне нужно будет всех узнать, запомнить… плевать. Я отменил иерархию. И тем самым выровнял под собой мир под нужным углом. Меня не интересуют политические интриги, я не собираюсь конкурировать с модельным агентством герцога. Если я ему нужен или интересен по каким-то соображениям, пусть он сам объяснит причину. Мне некогда разбираться в нем. Мне надо разобраться с собой. Шико увидел черный восклицательный знак лимузина, перечеркивающий серое асфальта. Ух ты, бронированный Mercedes-Benz, который весит и стоит, как мост. Иссиня-черный красавец не просто покрыт броней, он состоит из брони. Он может выдержать даже взрывы гранат и продолжит передвигаться. В них возят членов королевской семьи после покушения на королеву-мать. Рядом стоял бронированный «Хаммер», к которому прилагался его человеческий аналог, — сеньор Дю Га в черном костюме, неподходящем для такого жаркого дня, в обрамлении четырех идентичных черно-костюмных молодчиков с гарнитурой в ушах. Пронзительные опаловые глаза Дю Га сверлили воздух в сторону герцога. Анжуйский неуловимо перекосился. Почему он держит при себе человека, который столь откровенно ему несимпатичен? Разве что Дю Га на самом деле служит не ему, а… кому? Королю, королеве-матери? Тогда Дю Га о нем не заботится, а охраняет, как тюремный надзиратель, следя, чтобы он ничего не отколол. Возможно, это не такая плохая идея. Это он сейчас такой ровный и аккуратно ступающий, но я прекрасно помню кокаиновую истерику с расфокусированным взглядом, визгливым хохотом и мелодичным голосом, который утек в двойное сопрано. Черт, как его высочество ловко провел меня женским маскарадом. Той ночью он тайком прокрался в солдатские казармы моих снов в образе прозрачной и светящейся мертвой кинозвезды; передо мной маячила его прекрасная голова с чистыми и пустыми глазами. Я не знаю, чем населена его оболочка, он по-прежнему спрятан от меня, как за дверью исповедальной. Будет жаль, если за лабиринтом его лица нет ничего, кроме дорогих шмоток и семейных проклятий. — Добрый день, ваше высочество, — сказал Дю Га патентованным наичистейшим холодным голосом. Анжуйский кивнул ему, как пихнул. Взгляд Дю Га даже не забрел на Шико. Забравшись в машину за герцогом (салон от водителя отгорожен), Шико понял две вещи. Они не едут с группой белых лебедей, а значит, Анжу подвергает его испытанию, со всем вниманием, включающим в себя полное невнимание, которым герцог одаривает его последние двадцать минут. Что ж, давайте поиграем, монсеньор. Жизнь скучна, банальна или ужасна. Я лучше буду трансформировать ярость на мир в веселые силовые игры. И второе… Мне нравится на него смотреть. У него чертовски пухлые губы.