Богоматерь цветов

Люди, которые действительно имеют значение в этом мире — это те, кто владеет медиа, деньгами и оружием.

Брет Истон Эллис. Гламорама

Гиз выходит из оправы людского столпотворения. Ледяные волосы и глаза блестят, как отполированные. У него очень доступная красота без изъянов, если не считать изъяном избыток здоровья. Он верит в силу своих ляжек и солдат. В нем нет такого магнита, как в Анжу, который несет себя, словно букет готовых завянуть цветов, как собственный труп в черном крепе. В Анжу нет витальности, его энергию поддерживает наркотик и неведомый мне вывих мозга. Он, со всей своей сияющей пригожестью, идет к смерти по ступеням прозрачного воздуха. В безжизненном, лишенном силы поле Валуа он старее, чем его мать. Живой и мертвый одновременно. Запудренный пылью вечности. Герцог де Гиз — не похоронное пение. Он антипод Анжуйского, от брюк со стрелками до поп-артового лица, засыпанного электрическим снегом. Они находятся в разных эстетических категориях. Анжуйский — невеста в черной фате, придирчиво выбирающая бархатную обивку своего гроба. Гиз заказал себе пьедестал и ждет. У одного хрупкие руки и порванные чулки, у другого стрижка под полубокс. У них нет ничего общего, кроме одного: для страны было бы лучше, если бы они вытащили револьверы из ящика стола и застрелились. Я смотрю на Гиза, который идет, словно совершает серьезный, глубоко самоосознанный поступок, и за ним волочится грандиозная толпа католиков, от которых брызжет кровь. Я смотрю на Анжуйского, в котором напечатано миллион слов мелким шрифтом; это потустороннее существо — тоже плохое обещание для государства; он втащит свою обреченность на трон. Мы увянем под тенью его флердоранжа. Остается третий Генрих — Наваррский. Я нахожу его вкусным, как леденец на ярмарке, и многообещающим, как обмен пластмассовыми кольцами в детстве. Его легкие, солнечные восемнадцать лет уведут нас прочь от пропасти, в которую Гиз и Анжу шагают, как отравленные сиамские близнецы. Вот только я не присягал ему на верность. Гиз произнес официальные слова. Анжу — холодный и блестящий, как сталь ножа — протянул ему руку. Под маской лица Гиза шевельнулось недовольство, когда он наклонился, чтобы быстро и сухо поцеловать его пальцы. Он выпустил руку герцогини Монпансье, она осталась стоять воплощением жестких углов. С головы падали веером желтые волосы. Возможно, в юности она была застенчивой и угловатой. На балу она стояла в глубокой тени и мечтала о том, чтобы на нее пролился дождь поцелуев. Жизнь подставила ей подножку, иначе у нее было бы другое лицо. Очень сильное чувство изгибало вниз уголки ее губ. Траектория взгляда заканчивалась на Анжу. Три точки лица застыли, чтобы извергать отвращение к нему. Принц перебирал направления, чтобы не смотреть на нее. — Как видите, ваше высочество, я сопровождаю сестру, — сказал Гиз. Его глаза и ноздри обошлись без диссонанса. Придворный лжец, который не становится лучшим лжецом, потому что не видит в этом смысла. Лотарингские принцы необычайно влиятельны. У них мощные подпорки за спиной. Он даже немного скучал. — Кажется, в этом сезоне стало модным сопровождать сестер, — сказал Анжу тоном человека, который гулял мимо и сделал наблюдение. — Мой брат Алансон сопровождает Марго. Для ярости герцогини этого оказалось достаточно; от резкого поворота платье зашуршало так громко, что заспорило с музыкой. — Вы на что-то намекаете, монсеньор? Неужели вы думаете, что я не могу восхищаться красивыми телами и нарядами только потому, что моя внешность далека от идеала? Лицо без косметики было таким же привлекательным, как у брата. Фактурные изъяны касались лишь ее тела. Перед взглядом Шико развернулось невиданное зрелище: Анжу смутился и покраснел. Мимика и жесты отразили неуют, точно у него заболел живот. — Нет, мадам, — пробормотал он; глаза смотрели из замешательства. — Простите, я никоим образом не хотел вас обидеть. Герцогиня задрала редкие брови, ничем больше не отразив реакции. Гиз переступил с ноги на ногу, сделавшись вдруг очень грузным, нагнул шею в полупоклоне, и они ушли. Анжу смотрел вслед очагу напряженности — весь угрюмая ранимая изысканность — но внезапно пожал плечами и свернул взглядом в сторону. К нему припорхал из-за кулис Келюс в облаке серебристой пыли. — Ваше высочество, как я счастлив, что вы пришли, — защебетал он. — Мой друг Буле, который создал эту коллекцию, — он скользнул рукой вокруг вишневого бархата, в который был закован, — едва не упал в обморок. Он сказал, что, если бы вы выбирали его модели, он бы одевал эпоху. Они зашептались, ш-ш-ш-ш, и Анжуйский увлек Келюса в задрапированную сень кулис. Остальные тыкнулись за ними следом. Шико последовал за бледно-розовым светом, который корябал спины представителей Лотарингского дома. Они сели на места в первом ряду; за их спинами прижимался к теням господин солидного вида, благоговейно взиравший на гигантский светлый затылок герцога. Преклонение — мистический акт, поэтому Шико его не понимал, а мог только исследовать со стороны, наблюдая, как Анжуйский и Гиз ходят в золотых церковных окладах, приманивая простаков. Сам он не собирался никому и ничему поклоняться. Сакральность лишает субъектности, ты становишься объектом, которым элементарно манипулировать. Это одна из причин, по которой он избегал любви. Утонуть в корыте того, что называют «эмоциями»? Жечь глаза о чьи-то прекрасные химеры? Мне некогда заниматься другими, я еще не знаю себя. Он протолкнулся через коленки, которые инкрустировали темноту между рядов, и склонился к мужчине, который сидел за Гизом. — Месье, это ваша машина на стоянке? — Не давая ему опомниться, всплеснул руками. — Хулиганы нацарапали на дверце надпись, которая порочит святую Церковь такими словами, что я даже передать не могу. На вашем месте я бы немедленно этим занялся. Мужчина вскочил вместе с юной спутницей, годящейся ему в дочери, но Шико был уверен, что это его жена. — Какой ужас! Сударь, спасибо, что предупредили! Мадлен, скорее! Колени и животы протряслись мимо Шико, места остались пустыми. Он сел и прислушался. — Как унизительно, — говорила герцогиня возмущенным, неженственным голосом. — Вы, глава нашего дома, нашей партии, герой войны, должны преклоняться перед Валуа! — Анжу тоже герой войны, а кланяться Сыну Франции приходится всем. — Вам бы не пришлось этого делать, если бы у нас была чуть лучшая родословная. — Ш-ш-ш-ш, — прошептал Гиз с растяжкой. — Не говорите об этом, сестра, вопрос слишком серьезный. Их профили вонзились друг в друга. Когда подиум иссекли шаги манекенщиков, герцогиня сказала: — Зачем мы здесь? Помимо того, чтобы вы таскались за принцессой хвостом? — Она вдруг рубанула: — Вы ничего не добились, не так ли? — Я должен был попытаться убедить Марго, что ей пойдет роль католической королевы. Но у нее, похоже, совсем нет воображения. — Это у тебя нет воображения, — самодовольно сказала она. — Ты все еще не можешь поверить, что она занимается этим с братьями. Ты не можешь быть для нее важнее семьи. — Какая мерзкая клевета, я не собираюсь доверять этим глупостям, — сказал он слишком быстро. — Карл избил ее от ревности к тебе, а она осталась с ним спать. — У него бывают припадки, он совсем сошел с ума. Марго жалеет его, она — заботливая сестра. — Она потаскуха, — отрезала герцогиня. — Лишилась девственности с Анжу, спит с Карлом, спала с тобой, потом она выйдет за наваррца и будет трахаться с ним. — Маргарита не виновата, что итальянка продает ее. И она не будет спать с ним, она мне пообещала. Сардонический смех расцвел во рту Монпансье (такой смех портит женщину, въедаясь в ее черты несмываемой краской уродства). — Ты имеешь в виду девку, которая шляется по барам под маской в ​​поисках мужчин, когда ее братья заняты? Знаешь, может, она даже деньги за это берет. Гиз поморщился, теряя часть торжественности (слишком обыденная гримаса), и оттого стал легче и как бы слегка смущенным. — Ты повторяешь самые грязные сплетни черни. — Повторяю? — Она сотрясла воздух смехом. — Как мужчина ты, естественно, недооцениваешь меня. Дорогой, я создаю эти сплетни. Не забывай, что я делаю. Строка за строкой, и чернь усвоит, что страной правят дегенераты, безумцы и иностранная ведьма, которая режет черных петухов на алтаре с пентаграммами. — Не впутывай в это Марго, — Гиз развернул плечи, вновь обретя бронзовую массивность. — Должен же быть предел подлости. — Если ты хочешь добиться того, что сказал? Такого предела нет. — Я не хочу унижать женщину. Герцогиня повернулась к нему лицом. — Боже мой, — сказала она. — Анри, ты влюблен в нее. Семейка Валуа может поманить тебя пальцем, и ты приползешь к ним на коленях. Но чему я удивляюсь? Вы с Анжу были такими близкими друзьями. А его рот, вероятно, даже более искусен, чем у сестры. Герцог повернулся к ней лицом. — Ты ревнуешь, Катрин, потому что меня любили в семейке Валуа. — Любили? — слово в ее устах прозвучало зловонно. — Просто у тебя есть член. — А у тебя нет, смирись с этим. Может, тогда ты наконец перестанешь вымещать на мне свою злость на него? Герцогиня выдавила возмущенно-вопросительный звук, но как будто так и не смогла выбрать следующую букву. Уши Шико горели от отвратительных откровений. Но чем отвратительнее, тем важнее они были. Герцог взял ее за руку успокаивающим, примирительным жестом. — Карл становится неуправляемым. Итальянка скоро сама от него избавится. Анжу позорит себя каждый день, и его репутация победителя меркнет. Он так любезно содействует нашему делу, что мы должны прислать ему цветы. Они очень украсят его могилу. Потерпи несколько лет, и ты сможешь выстричь тонзуру на голове Анжу, прежде чем мы запрём его в келье. Чёрт, если захочешь, ты сможешь воткнуть ножницы в глаз этой извращенной, порочной, противоестественной твари. Неровные плечи Монпансье пошевелили тенью, она подвинула подбородок вперед. — Обещаешь? Вместо ответа герцог поцеловал ее руку. Он произнес «извращенная», «порочная» и «противоестественная», как священники с огненными лицами произносят обличительные проповеди со множеством красных пометок на полях. Принц был крайне неосторожен, сжигая мосты между собой и нормальностью, совершая политическое самоубийство. Если поляки хотят короновать его, привлеченные престижностью лилейной крови, он должен вцепиться в эту возможность зубами, а он пока лишь отнекивался. Трудно придумать стратегию взаимодействия с человеком, который ведет себя как блядь из дома терпимости. А что делать с принцем, который шагает по подиуму, в блестящем черном, с улыбкой из солнца и снега, наслаждаясь вниманием, прожекторами и овациями, от которых дымится зал? — Конечно, — пробормотал Шико, замечание утонуло в его собственном беззвучном смехе. — Он не мог сдержаться. Поднимись на небо, как луна, чтобы произвести впечатление. Люди вскочили с мест, чтобы насладиться историческим событием: его предки сидели на троне Карла Великого, и посмотрите на него. Да, посмотрите, как он с хирургической точностью пилит хуй, на котором сидит. — Боже мой, — воскликнула Монпансье; звериное, деспотичное счастье сдернуло ее на ноги; она захлопала вместе со всеми. — Вы правы, брат, мы должны послать Анжу корзину цветов. Так позориться надо уметь. Анжуйский сделал ей что-то нехорошее. Какой-то грех присвоен Анжу и официально запротоколирован в хитросплетениях ее мозга. Или она оборванная Золушка, которая смотрит на освещенные окна дворца, где танцует прекрасный принц… с другим принцем. Смотрю на его искусственное совершенство, и во мне брезжит неуверенная догадка. Возможно ли, что сын короля, брат короля и наследник короны не хочет власти? Яркая жизнь омывает берег, а в руках Анжу микрофон. — Господа, я здесь вовсе не главная звезда, — говорит он таким тоном, что очевидно — он здесь главная звезда, его обвевает благоуханный свет: — Не стоит тратить на меня внимание, когда в зале присутствует моя сестра. Но главное событие вечера — появление нашего кузена де Гиза на Неделе моды. Поприветствуем его! Т-а-а-к. Изысканная черная орхидея умеет плеваться кураре. Он подставил Гиза перед королем, намалевав грубую вывеску, которую его величество не пропустит. Гизов нашарили прожекторы, и они дергаются, размещая на лицах судорожные улыбки. — Эта тварь выдала тебя королю, — шипит Монпансье, вторя мыслям Шико. — Да, нам лучше уйти. — Гиз, кажется, просто сбит с толку. — Пойдем в какой-нибудь ресторан и сделаем вид, будто ничего не произошло. — Анри, ты дурак? — шипит она. — Нам нужно вернуться в Лотарингию, а тебе срочно нужно жениться на Клевской. Возражение и протест пробиваются сквозь его зубы. — Забудь свою шлюху! — Монпансье хватает его за руку и втаскивает на ноги. — Если Карл действительно сошел с ума, завтра он позовет тебя к себе и застрелит! Кажется, здесь каждый Анри — дурак. Может, кроме Анри Наваррского. Тонкий ход Анжу выйдет боком. Если Карл не убьет Гиза, герцог нарастит еще больше соревновательных мускулов. Похоже, мира между этими домами больше не будет. Гизы выждали, когда в них перестанут светить, и белокуро ушуршали. Шико набрел на бокал вина и задумчиво прислонился к свободной стене. Родословная. Какие претензии может иметь Лотарингский дом на трон? В них нет священной королевской крови, ею наполнены только жилы Бурбонов. Помимо Генриха Наваррского, она вращается в его дяде Карле, вероятно, любопытном типе — из всей семьи он единственный католик. Или он может быть абсолютно неинтересным, просто ему нравится любоваться ритуальной красотой литургии и таинственно следовать в занавешенные бархатом исповедальни, где, кажется, все только и делают, что совокупляются со священниками. Я не пробовал, в нашей церквушке служил безобидный зануда, который не пшикал глазами на нас с мамой и Антуаном и не требовал за конфеты, чтобы я залезал рукой под его сутану; гугеноты повесили его на церковном распятии на собственных кишках. Кто знает, чем вообще руководствуются религиозные личности? Я видел лицо Анжу после мессы — словно из прозрачного хрусталя. Его светоносность показалась мне театральной, но театральность — это его естественность. Шико нашел его на парковке, в последнем акте дня. Анжу и принцесса — центральная пара в ядовитом танце. Остальные предоставили им площадку, любуясь их близнецовой красотой, втайне надеясь на скандал в качестве удовлетворительного завершения вечера. Скандалы — такая же неотъемлемая компонента светской жизни, как смокинги и бриллианты. Франсуа с тремя тенями (Бюсси испарился) в ореоле насмешливости. Если он ждет сестру, по нему этого не скажешь. Он мог бы пить кофе с таким лицом или топить щенят. Вряд ли он стал бы менять красивенькую самодовольную морду ради щенят. Герцогиня Неверская, которая оттеняет принцессу, разместила на губах эпитафию любезной улыбке. Глаза зеленые, как раскрашенное стекло. Короткая стрижка, редкая для женщины, привилегия высокого дворянства и умеренной свободы от мужа; ее мужа никто не видел. Возможно, у них с Монпансье один и тот же удобный муж. На нее пялится летаргический Сен-Люк. Странно пялится для педика, как будто мысленно снимает с нее платье, чего Шико разделить не может: ее плоскости его не волнуют. Анжу (со сложенными на груди руками): — Почему Франсуа сопровождает вас, сестра? У вас есть жених. Теперь он ваш единственный спутник на всю оставшуюся жизнь. Ему нравится представать судьей в колпаке, выносящим приговор. Быть женщиной еще хуже, чем быть педерастом. У него есть власть уязвить ее, и он выглядит триумфально. Маргарита, с невозмутимой мелодичностью: — Разве вы не знаете, что король Наварры равнодушен к моде? — Люди меняются. Герцог де Гиз тоже был равнодушен к моде. Таран намека пролетает мимо нее, как пылинка; глаза — чистейший родник. Попробуй пробей ее обшивку, братец. — Я думала, Гиз пришел помириться с вами. Вы были ближайшими друзьями. Напомните, что между вами произошло? Монпансье тоже намекала на это. Есть ли горячий парень в Париже, которого Анжу не трахал? Мне уже интересно, кто этот редкий индивид, не рухнувший к его ногам с цветами и признаниями, которые Анжу смахнет, как крошки с тарелки, когда пресытится. Маков цвет вспрыгнул на щеки (кожа у него предательская). — Абсолютно ничего, — беспомощно ответил он. — Иногда пути людей расходятся. — Иногда ширинки людей расходятся, — вставил Алансон. — А некоторые способны понравиться другим только ртом и задницей. Они даже не стараются. Простите, дамы, что я употребил вульгарное слово, но иначе не скажешь. — Я ничего не слышала, — сказала Неверская. По роскошным пухлым губам Маргариты скользнула улыбка. — Как вам не стыдно, брат? Алансон улыбнулся ей, как избалованный ребенок матери, которую он заставил купить ему мороженое до обеда. На скуле принцессы Шико разглядел синяк, спрятанный вуалью вечера и косметикой. В пятнах сумерек легче скрываться, и когда тебя оскорбляют. Анжу сильно сглотнул, сдавил кулаки, раздул ноздри и… Укрылся, вдобавок к черным и серебристым полосам вечера, надуванием губ, извилистым жестом и тем противным голосом, который застыл на стыке мужского и женского: — Зачем мне стараться, лапуль? Вам, мужчинам, многого не нужно. Алансон соединил ладони в пародии на аплодисменты. — Браво, Анри. Поделись подробностями в колонке для дамского журнала. Уверен, ты многому можешь научить наивных институток. — Ах, не спрашивайте меня о подробностях! Все мои истории пронзят ваше сердце. И под этим кривлянием (его лица, голоса, тела, которое извернуло плечи, как у балерины) успокоился и вдруг вылез из перламутрового кокона, в котором вместо мозгов у него были опилки, и свесился наружу, как занавеска из окна: — Мадам, вы передали мое послание вашей сестре? — мужским голосом. — Она прочитала? Шико не сразу понял, что он обращается к Неверской. Герцогиня по-кошачьи медленно моргнула. — Она занята приготовлениями к свадьбе, монсеньор, — ее голос был высоким контральто. — Как вы знаете, она выходит замуж за герцога Гиза. Морщинки на лбу принца переодели его в недоумение, потом в досаду. — Я имел в виду вашу сестру Мари. — Она тоже занята приготовлениями к торжественной церемонии, — абсолютная серьезность превратила ее ответ в насмешку. — Она выходит замуж за принца Конде. На лице Анжуйского появилось то близорукое выражение, которое равноценно у других долгому плачу. — О, — только и выдохнул он, и было непонятно, знал ли он о том, что сказала ему герцогиня, или он просыпал все слова. Неверская кивнула ему, как собрату-заговорщику. Сцена приобрела оттенок абсурда. Что ему нужно от мадемуазель Мари Клевской? Ночь любви с участием фаллоимитатора? По небу заскрежетали контуры луны, размытые дымом. Шико вдруг подумал: столько дыма; где же источник огня? Маргарита сказала Анжу: — Мне нужно серьезно поговорить с вами. Он вернулся к опилкам. — Серьезно — со мной? Вы же знаете, что я не способен сосредоточиться ни на чем важном. Принцесса слегка закатила глаза. — Вы не против, если я приду завтра утром? — Я не заглядываю так далеко вперед. — Вы будете один? Он помахал ресницами: — Откуда же я знаю, дорогая? Но попробуйте зайти. — Ваше утро начинается в полдень? — После двух. Зеркальный ритуал вежливости: его поклон, ее реверанс. Они невозможно красивы, особенно рядом друг с другом, напротив друг друга. Я почти верю в их кровосмесительные удовольствия. Я почти верю во все теперь. Дегенераты. Разбредание по лимузинам похоже на отступление войск. Сломанные солдатики и истрепанные куклы отправляются по коробкам. Анжуйский невыразительно оглядел их и невыразительно кивнул Шико. — Скажите водителю, что мы едем в отель, и садитесь со мной. — Ваше высочество не проведете ночь в Лувре? — спросил Келюс; его усыпанные блестками веки оттенили неприязненный взгляд на Шико. Остальные поддержали неприязнь, только Шомберг лукаво усмехнулся и даже вроде как подмигнул Шико, или любая эмоция на его ехидной физиономии казалась заговорщической. А Сен-Сюльпис потерялся, скатившись потускневшей бусиной с ожерелья принца. Принц покачал головой, сказав по-детски: — Я не хочу домой. Проблема в том, что когда эти дети играют, течет не клюквенный сироп. Однажды взаимные наскоки Анжу и Алансона могут разродиться гражданской войной. В машине Анжу квелый и кислый, переливаясь гранями скуки. Неизящная безвольная поза. Что не так с его высочеством? Этак мы перестанем красить губы, как какой-то крестьянин. — Зачем вы краситесь? — спрашивает Шико. — Я бледный без косметики, — как будто через силу отвечает Анжу. — Разве не все такие? — Если вы накрасите губы помадой, то будете похожи на клоуна. — Это цель моей жизни. — Вам можно накрасить глаза, — снова через силу и с тяжелой серьезностью. Нервным, неосмысленным жестом касается лба, приоткрывает рот, и… Ничего не говорит. Шико неуютно с такой версией принца. Он пробует дать пищу беседе: — Это стоит косых взглядов? Принц сводит плечи, легонько вздрагивает; вздыхает и задирает голову. Совершенно не в ладу… со всем. И наконец говорит: — Подайте мне сигарету и не обращайтесь ко мне. Смотрит в окно, выдыхает дым. Подавленно безликий. Что происходит на изнанке его черепа? Я нужен ему для сеанса взаимного молчания? Есть ли вероятность, что он расплачется, соблазняя меня уязвимостью? За тонированным стеклом мелькают жемчужины фонарей и фар. Не знаю, куда мы едем. Жизнь в мерцании этого человека — нестабильный поток, в нем теряются предметы и меняются смыслы. Примерно через двадцать минут, из-под черного муслина, он вдруг молвит: — Садитесь рядом со мной и возьмите мою руку. Я не слышу сексуального намека, он даже не смотрит на меня, но для этой цели больше подошла бы его собака Нарцисс, в гладкую шерсть которой он любит погружать пальцы. Я должен заменить собаку. Выбрал бы Келюса, который мучается от ревности. Но я сомневаюсь, что принц думает о его чувствах. Вероятно, о чувствах некой ледяной блондинки он тоже однажды неосмотрительно не подумал. Его вертлявое блядство может дорого ему обойтись. — Я лучше загадаю загадку, — сказал Шико. — Кажется, вы их любите. Кто вас так ненавидит, что мог бы воткнуть вам ножницы в глаз? — Не знаю, — равнодушно ответил принц; голос глухой и пустой. — Любой. — А если подумать? — Мне сейчас не до загадок. Ну да, ты доказываешь в уме теорему Ферма. Дурак. Прозевает опасность под самым носом. — Герцогиня Монпансье, — с нажимом сказал Шико, ощутив твердую почву рациональности, которую Анжу выбивал у него из-под ног. Принц нахмурился и сдвинулся на сиденье; в гримасе больше недоумения, чем беспокойства. — Как быстро вы стали придворным сплетником. — Ой, — сказал Шико. — Сейчас было больно. Герцог поковырялся в нем незаинтересованным прищуром. — Она не так уж меня ненавидит. — Она ненавидит вас гораздо сильнее, — он очень оживился и захотел есть (можно ли заказать ужин в отеле?). — И она принадлежит к могущественной семье. Вы ходите по минному полю и не смотрите себе под ноги. Он неосознанно потянулся вперед и почувствовал тепло его тела. Он очень близко, к нему очень хочется прикоснуться. Анжу подался назад; застывший, ничего не выражающий взгляд развернулся к темному стеклу. — Мне плевать, — сказал он. Он порылся в кармане брюк и вытащил пластиковый квадратик с белым порошком. — Держи мой телефон, я на нем дороги сделаю. Шико сложил руки на груди. — Нет. Анжу тоже взбодрился. — Тогда пошел вон. — Машину остановите или мне на ходу выпрыгивать? Анжу сложил руки на груди. — Не остановлю. — Окей. — Шико потянулся к дверце. — Желаю вам приятно удолбаться нахрен, если вы такой идиот. Две извилины в мозгу — ебля и стафф, да? Вся жизнь на автопилоте. А мог бы горы сворачивать. В салон ворвался бензиновый ветер. В размытых контурах реальности — мысль о везении. Принц шарахнулся к нему и схватил запястье. — Стой, не глупи, — тяжело продышал он. — Я не серьезно. Шико захлопнул дверцу, отрезав их от шума шоссе. Анжу все еще держал его; между их лицами было всего несколько вдохов. Если немного податься вперед к нему… Герцог отпустил его и откинулся на сиденье, выгнув шею назад, не отрывая взгляда. — Ты бы выпрыгнул, — сказал он без знака вопроса. — Кто из нас идиот? — Почему я тебя терплю? — вырвалось у Шико. В животе варилось чувство, похожее на похоть, и острая тоска, которую вызывал в нем придурок, танцующий по минному полю. Принц усмехнулся. — Я тебе нравлюсь. — Взаимно, — сказал Шико. Улыбка вырвалась на губы — наверное, слегка невменяемая. Он не заметил, кто из них рассмеялся первым.