Богоматерь цветов

Где моя сила, моя любовь, моя свобода, Какой, какой со мной грех? Здесь моя надежда, лишь надеется, а вдруг? Меня, меня бьет истерика, Какая страшная мука, страшная боль. Меня бьет истерика!

Какой удачный исход! Как долго длилась истерика, Я знаю скоро пройдет, Оставит лишь раны, удачный исход. Глубокие раны — я не верю, что всe так легко, Вот он выход — истерика!

Пикник — Истерика

— Анрио такой замечательный! — Анжу смахнул тарелку со стола. — Он такой очаровательный! — Вторая тарелка полетела на пол. — Такой откровенный! Он честен и прямолинеен! В отличие от наших придворных лицемеров. Во всем Лувре, в этом проклятом склепе, его лицо с открытой улыбкой — единственное, на что приятно смотреть! Обойдя стол, принц приблизился к чеканному серебряному блюду с фруктами, на котором размашисто расписался Бенвенуто Челлини, и начал швырять их цветастость в стороны. Можирон пригнулся, уклонившись от банана. Шомберг поймал апельсин. Сен-Мегрен и Эпернон ретировались в заросшие тенями углы. Келюс выбрал самую умную стратегию и ходил за герцогом по пятам. Сен-Люк продолжал меланхолично поглощать ужин, Шико — печатать. Только когда Анжу схватил вазу с ванильными розами и закатапультировал в стену (грохот, плеск, хруст фарфора), он утащил ноутбук под стол. Его бурлескное высочество (ах, как не хватает ему вееров, длинных шелковых перчаток, бисера и жемчужных корсетов) мог все перебить. Анжу вернулся с семейного ужина с королем. Он был одет в строгий костюм-тройку и белую рубашку; загнанный в рамки обыденности, он казался очень бледным. Меловое, без макияжа лицо полировал гнев, в глазах читалась яростная спутанность. — Поздравьте нас, господа! — Голос потянулся к истерике. Он сбросил свесившуюся со стола бутылку шампанского в ведерке со льдом. — Наш отец теперь — адмирал Колиньи! Так решил мой брат-король. А Наваррский — наш настоящий брат. Вернее у Шарля только один истинный брат! Он смеялся нам с Франком в лицо! Я знал, что Шарль не простит ему встречу с Гизом, на которую Франк привел нашу сестру. По счастью, у него теперь есть Беарнец. Он научит короля охотиться на кабана с ножом. Он умеет готовить, и из его рук можно есть, когда каждый негодяй в Лувре норовит подсолить другому пищу. Святая Мадонна, он сам женился бы на этом мальчишке! Не знаю, кого Шарль будет больше ревновать на свадьбе, Анрио или Марго! Думаете, это сделает его снисходительнее ко мне хоть немного? Как бы не так! Он запретил мне пользоваться косметикой и рекомендовал чаще бывать на свежем воздухе, чтобы у меня был здоровый цвет лица. Как у драгоценного Анрио! Он теперь наш идеал красоты! И чернь воет от восторга на площадях, когда он появляется со своей проклятой улыбкой! Dio, spero che mia madre lo avveleni! Шико начал учить итальянский и понял смысл последнего высказывания. Анжу совершенно не контролирует себя, если позволяет себе бросаться такими фразами. В конце концов, он дурак и мне он теперь не особо нравится. Ревность и злоба ему не к лицу, его жемчужность покрывается копотью, он становится приземленным. И бьет тарелки, как баба. Его дурной активности аккомпанировал собачий лай: Нарцисс то ли обрадовался шуму, то ли испугался. Воспользовавшись паузой в гаме, он перестал бегать по комнате кругами и бросился к окну, чтобы предаться любимому занятию — грызть занавески. Пес подал пример принцу; тот схватил громаду шелковой кремовости, волнами поднимавшуюся на панорамном окне, и дернул с такой силой, что едва не оторвал карниз. Распахнув окно, закричал в коридор сизого парижского марева: — Блядь, блядь, бля! Мы слишком высоко для эхо. Июльский город промолчал. Принц умчался в ванную и вернулся с накрашенными губами; с красной помадой и в тусклом костюме — как страница, вырванная из другой книги. Продекламировал: — Король не имеет права распоряжаться моим лицом! Его одиночное самовозгорание выглядело жалким и трогательным. С самого начала он казался мне нелепым, только это не всегда заметно за фасадом его красоты. В каком-то нетронутом мире он бы возвышался сверкающей стеной, стоял бы прочным фундаментом тишины и покоя. Но здесь и сейчас его хрупкость, его разбитость… Анжу смахнул себя в кресло, иззубренный театрализованным страданием. — Сигареты подай, — сказал он, ни к кому конкретно не обращаясь. Изнеможение пополам с отчаянием. Может быть, у толпы ограниченный ресурс любви, и Анжуйскому достанется меньше, если Наваррскому достанется больше. К нему подлетел с зажигалкой Эпернон, подверженный трактовкам: с одного ракурса теплота понимания, с другого — разделенное негодование. Герцог закурил, отщелкивая пепел на пол; в устроенном им беспорядке это уже не имело значения, хотя Шико никогда раньше не видел, чтобы утонченный Анжу вел себя как свинья. — Король сказал это назло вам, монсеньор, — первым заговорил Келюс. — В Беарнце нет ничего очаровательного. — И он совсем не красавчик, — с энтузиазмом подхватил Эпернон. — С этим тоном кожи… С кем он спит? — Я не слышал о его романах с мужчинами, хотя он постоянно ими окружен, — тоном добродушного наблюдателя произнес Сен-Мегрен. — Вероятно, все банально. — Эта фрейлина… — Можирон собрал лоб в глубокие борозды; от него фонило умственным усилием. — Тощая блондинка. — Баронесса де Сов, — сказал Анжу стервознейшим тоном. — Потаскуха, которую при дворе не трахал только ленивый. Моя мать приставила ее шпионить за ним, пообещав должность ее мужу. Она уже купила себе новую машину на радостях. Ей бы лучше потратить деньги, чтобы исправить сливу, которая у нее вместо носа. Шико не смог совладать с изгибом плоти лица и поморщился. Сегодняшний принц промахивался мимо тех струн, которые обычно задевал в нем. — Он пришел и уйдет, — Шомберг чистил апельсин, распыляя яркий терпкий аромат. — Мальчики покоряют Париж, наслаждаются пятнадцатью минутами славы, а потом все забывают, как их зовут. Метрополия никого не любит, кроме себя самой. — Ты сегодня притворяешься умным? — с неожиданным сарказмом сказал Сен-Люк. Улыбочка Шомберга была похожа на запах апельсина. — По крайней мере, я могу притворяться. — Не очень убедительно. — Все равно в пять раз лучше тебя. Шико стряхнул в его сторону одобрительную ухмылку; Шомберг внезапно ответил чем-то похожим. — А ты не притворяешься, верно? — сказал он веселым и томным голосом. — Ты считаешь себя выше придворных сплетен? — Чтобы быть выше сплетен, не нужен интеллект, — сказал Шико. — Достаточно иметь на пару клеток больше, чем у амебы. — Ты такой высокомерный. На твое счастье, мне это нравится. В конструкции улыбки неприкрытый флирт. — На мое счастье, да? — Шико расслышал в своих модуляциях игривость и изумился. Все в Эперноне сузилось, начиная с глаз. — Мы вам не мешаем, господа? — В самом деле. — В Анжу включилась подсветка. — Или, может быть, вы поцелуетесь? Шико замялся и посмотрел, как глаза принца что-то отыскали в его заминке. — Я не против — сказал Шомберг. — У меня во рту очень приятный апельсиновый привкус, которым я с радостью поделюсь. Келюс усмехнулся: — Осторожно, твои пальцы липкие. Можешь приклеиться к нему. Шомберг улыбнулся: — Я легко прилипаю и легко отлипаю. — Шлюшка, — проворчал Можирон. — У кого было больше членов, у тебя или у де Сов? Шомберг комично сморщил нос. — Фи, кто будет винить девушку за любовь к членам? Он встал и прошел на середину комнаты; остановился, когда оказался в световом люке под люстрой, выставляя себя напоказ, словно в витрине. Казалось, он готов был раздеться; свободный, распущенный, более возбужденный своей распущенностью, чем чем-либо еще. Сверкнул на Шико темнотой глаз. Шико флегматично подумал: я мог бы, но не так. Все изучали его, как сложный узор. Внимание не разжигало его аппетита. Комната посеребрилась по краям, лица рассеялись; картина жизни с Анжу была нарисована в поле галлюцинаций. Он дрейфует к моменту, когда что-то произойдет. Но это не будет цирковым представлением. — Личные границы, — он проглотил половину звуков. С Анжу обкрошились сексуальные инсинуации, и вдруг стало ясно, что он невероятно зол. Лицо и шею раскрасил жар; уши пронзило нежное рубиновое свечение. — Знаешь, почему он не хочет тебя целовать, Шомберг? — сказал он неприятно звенящим голосом. — Вы будете смеяться, господа, но все дело в той же причине! Если бы король Наваррский был здесь, господина Шико было бы от него не оттащить! Я видел, как вы, сударь, мило беседовали с ним вчера на приеме у короля. Вы думали, я не замечу? На протяжении всей траектории своих слов он смотрел в глаза Шико; фразы были без лакун. Эта маниакальная манера меня беспокоит. Я снова думаю, что он не совсем нормальный. Он вскакивает, как черт из табакерки, нависает надо мной и кричит самым отвратительным голосом в мире: — Разве я разрешал тебе разговаривать с королем Наварры за моей спиной? Разве тебе мало особ королевской крови вокруг? Твои амбиции растут? Кто тебя с ним познакомил? О чем вы болтали? Только попробуй солгать! Я тебя под топор палача кину, сука! «Наши друзья» должны быть счастливы, столько выступлений за один вечер. — Ух ты, ух ты, ух ты, — Шико поднял руки в знак «сдачи» (ноутбук слишком сильно нагревал колени). — Никто не представил меня. Я подошел к нему и представился сам. Комната ахнула. Золотистые волосы Келюса шатнулись на лоб. — Ты сам подошел к королю? Какое нарушение придворного этикета! — Как ты посмел? — спросил Эпернон между шипением и завистью. Шико пожал плечами. Я отменил иерархию. — Король Наварры очень прост в общении и демократичен. Он сказал в одном интервью, что к нему может обратиться любой. В его доме в Нераке его каждый день заваливают письмами от простых подданных. Он читает все и старается отвечать. Анжуйский разразился гнусным гнусавым смехом. — Анрио такой демократичный! Он так заботится о простых людях! Он так ловко заставляет вас, идиотов, верить, что он ничем не отличается от вас! Господи, отсосите уже его член и успокойтесь! — Я предложил это, — сказал Шико. — Он обещал подумать. Ярость перекроила черты принца в недружественный шарж. Шико снова провез руками вверх по воздуху. — Шутка. Я не умею этого делать. — Я могу тебя научить, — сказал Шомберг. Лимонная луна люстры создала над головой принца тусклый ореол. — Пошли все вон, а ты останься, — процедил Анжуйский в глаза Шико. — Шомберг, мне надоел ваш вульгарный блонд. Перекрасьте волосы. — В какой цвет, монсеньор? — В интонацию Шомберга не надышало напряжение. Как занимательно он заявляет о своем полном безразличии к унижению, словно живет на собственном полуострове, отрезанном от материка. Или у него нет чувства собственного достоинства, он отверг его как излишнее украшение, которое мешает придворной жизни. — Что-нибудь красочное, — принц задел его взглядом. — Такое никто не носит. Хочу разозлить своего брата-короля. В остатках его огня тлели угли, когда они остались наедине. Натяжение во рту. Разочарованное молчание, которое мне неприятно. — Хорошо, я понял, — сказал Шико. — Это двор, здесь нет друзей. Вы правы, что беспокоитесь. Анжу утратил фокус и краски. Его молчание не испускало эмоций. — Но я никогда не выдам ваши тайны, — сказал Шико. — Не то чтобы я их знал. Но я не буду трепаться. Вы можете мне верить. — Я даже себе не доверяю, — сказал Анжу. — Мы живем на вулкане. Как ты вообще додумался заговорить с ним? — Он показался мне хорошим парнем. Я хотел попросить автограф. Он такой сексуальный, что у меня стоит до потолка. Что вы хотите, чтобы я сказал? — Стоит до потолка? — прошипел принц и наклонился вперед, как покосившееся здание. — Ты думаешь, что я проглочу… — Я просто… Их приглушенные голоса слились в танце двух змей во мгле. Шико почувствовал себя дезориентированным. — Я не это имел в виду, — слова изменчиво трепыхались в нем. Возможно, он имел это в виду. — Но ваш брат-король прав. Наваррский отличается от других. Все так серо, мрачно и давяще. А он… — Если ты сейчас же не прекратишь его нахваливать, — звонко-истерично начал принц, — я прикажу… — Почему ты все время угрожаешь мне наказаниями? — перебил Шико. — У тебя отвратительный характер или дело во мне? — У меня отвратительный характер, — сказал Анжу. Его черты расслабились. Его черты сморщились. — Дело в тебе. Никто на меня так не смотрит. — Как я на тебя смотрю? — Как будто ты мне ровня. Шико взглянул в его лицо; глаза, ждущие от него слов, были цвета парижского марева. Он повертел улыбку во рту и решился показать ее. — У меня для тебя новости. Ты тоже так на меня смотришь. Ты разве не замечал? — Нет, — Анжу свернул в кресло. — Не знаю. Иногда ты меня бесишь. — Иногда ты меня бесишь. — Он вспомнил нечто важное или неважное: — Я до сих пор не поблагодарил тебя за то, что ты принял меня. Я признателен. Он вдруг стал очень счастлив. Он заметил, что зубы Анжу тесно сжаты. Они болтались каждый в своем измерении. Принц закрыл глаза и пробормотал: — Perché deve fare così tanto male ogni volta? Мерцание холодных осколков, из которых я в этот раз не могу сложить смысл. Его бледная рука перламутрово собрала что-то невидимое со лба. Все его заточенные ножи затупились. Он выглядел так же, как в машине, даже хуже, измученный, безжизненный, плоский, как небрежный эскиз. Это произошло очень быстро. Шико отложил ноутбук, подошел и сел перед принцем на корточки. — Ты в порядке? — спросил он снизу вверх. Анжу покачал головой и спросил в обрывках шороха: — Что ты печатал? — Твою речь для польских послов. — Я разве просил тебя об этом? — Скоро прибудут господин Ласко и остальные. Я подумал, что не помешает хотя бы черновик. Ты снова будешь швырять тарелки? — О, Боже. Конечно, буду. Ты напоминаешь мне о том, чего я не хочу делать. — А что ты хочешь делать? Акварельная улыбка, выуженная из последних сил. — Трахаться и нюхать кокаин. Ты меня за это ругал. — Ты безнадежен, да? — Наверное. — Ты действительно не хочешь власти? — Действительно не хочу. — Тогда твое польское правление заранее обречено. — Скажи об этом моей матери и моему брату. В голосе груда усталости, слепоты, пустоты… Да что с ним такое, черт возьми? Его глаза хрустально заблестели; золотистые разводы на щеках цеплялись за свет. Губы влажные и дрожат. То, что я так хотел увидеть. Увидев, я хочу большего: утонуть в его влажной дрожи. Если я не уйду, я упаду к его ногам с признаниями из сентиментального романа и стану комнатной собачкой. Чувства возьмут верх над моей жизнью, и он быстро накажет меня за это: «Неужели вы думаете, что я приму вас под крышей дома моего брата-короля?» Лучше бы он стоял на набережной Сены. Тогда я бы платил ему и наслаждался его телом. Шико встал и взял ноутбук со стула. — Оставить вам прочитать? Анжуйский встал и пошел в спальню. Оглянулся через плечо. — Как пожелаете. Передайте Келюсу, что я его жду. На следующий день он исчез.