Богоматерь цветов

Когда я на вершине, я чувствую себя Богом. Когда я падаю, я даже не человек.

Фильм «Мистер Джонс»

Небо ясное, как в туристическом каталоге; на юге пух белых облаков. Трава… ну, наверное, как изумруд. Вода висит по бокам островка и кажется чистой. Вдалеке крякают утки; в симфонии мошкары — переливы. Лягушки с зелеными басами. Трудно поверить, что рядом мегаполис дышит гарью; как будто смотришь сон, и если ни о чем не размышлять, получится глубокое погружение. Тут идеально. Только радуги не хватает. И Анжу плачет, что волшебным и подлым образом действует на меня. Слезы истекают золотом полуденного солнца, и я хочу схватить его и трясти, чтобы он перестал. Потому что он бередит. Поникший и нежный, как жемчужина, с этим его ртом, как цветок, в ароматах горящего города и черных орхидей (не знаю, откуда взялись черные орхидеи, я ни одной в жизни не видел), в ореоле катастрофы и безжалостного милосердия красоты… Он внедрился мне в живот или еще в какую-то глубь. Я посмотрел на поникшую макушку. — Почему вы не хотите жить? Он затряс головой, как будто имея в виду, что он не знает. — Попробуйте объяснить, — попросил я. Я услышал стайку уток и мошкару, а не его ответ. Его руки взрыхлили траву (полупрозрачное на изумрудном; ногти были перламутровыми и обкусанными). Я подумал и положил свою ладонь поверх его. Он вздрогнул и поймал мой взгляд. Когда он плачет, глаза зеленые; под веками полумесяцы теней. Я сказал: — Я никому не расскажу. Он задрал подбородок, вторая рука сдвинулась на траве и поднялась, как будто он хочет что-то показать мне в небе. Сказал: — Мне больно. Я нахмурился: — Где? — Везде. — Он издал хлюпающий всхлип (кончик носа покраснел). — Нигде. Я не знаю. Капли слез полыхнули золотом на ресницах. — Давно так? — спросил я. Он кивнул, вздохнул, захлебнулся — слезами, соплями и неведомым горем. Вдоль его пальцев изгибались зеленые ножи травы. — Я не могу с этим справиться, — хрипло прошептал он. Я сжал его руку, он посмотрел на меня с ужасом. Какой-то нейрохимический процесс. Он сразу казался не совсем нормальным. — Это лечится? — неловко спросил я. Поверх зеленых огоньков в глазах заблестела накипь новых слез. Ливень рухнул вниз по выступам лица. По носу текли ручейки. Не думаю, что я когда-либо видел, чтобы кто-то так плакал. — Кровь Христова, — голос звучал как треск. — Какой же я урод. Я поднял руку. Я не знаю, что собирался сделать. Может, подтащить его к себе и обнять. Сверкающий прямоугольник, который я не заметил в траве (рядом портсигар и зажигалка с его монограммой), ударил мелодией. Он неизящно шмыгнул, вытащил руку из-под моей и взял телефон. — Да? — сказал мутно, в расфокусе. — Нет, я в Лувре. Злость зашипела в венах, как вода в углях. Зачем врать себе? Он привлекает меня. Во мне сбиваются все границы, отменяются нормы. Я же не из таких, верно? Я не могу считать возню на сеновале с Жаном тем летом, когда мы кипели в поту, гормоны взрывались в теле, и мне было все равно, как и с кем, лишь бы опорожнить тяжелые шары. Я бы спал с девочками (была одна с глазами, как березовые листочки, редким для Юга пепельным облаком волос и улыбкой, в которой я читал то слабоумие, то всезнание), но их берегли для свадьбы. Я бы спал с проститутками, чья деловитость казалась мне честной, но у меня не было денег. Поэтому я, до знакомства с моей первой, мадам Мюре, заманившей меня в подсобку своей кофейни, припиравшей меня к стенке обильной грудью, горячим ртом и бедрами, делал то, что делают многие парни, находящие удовлетворение в быстрой схватке взаимной дрочки с приятелем, который своими мозолями, цыпками и неумелыми пальцами сделает для тебя то же самое, что и ты для него. Если сидеть руке, и она онемеет, можно притвориться, что тебя доит кто-то другой. Это почти то же самое. Полузабытый фрагмент жизни не делает меня педерастом. В воздухе, похожем на парное молоко, в колючем сене, проникавшем в места, о существовании которых я и не подозревал, в горьком запахе прелой травы и ядреного пота я чувствовал себя бесформенным, почти бесполым… Раз чувствовал, два и и три. И… однажды он потянулся губами вниз. И признался в любви. Целоваться полез. Я послал его. Ну как послал, отвернулся и сделал вид, что заснул. Я повел себя по-дружески, дав ему шанс забыть и продолжить нормальные отношения. Которых у нас больше не было, ха-ха. И я думал: из-за этого хуесосного дерьма я потерял друга. Когда мы случайно встречались, он отводил глаза в сторону. Ему было стыдно. Мне было стыдно. Я решил, что ни одна приятная процедура того не стоит. Ни один момент, когда он лежал на мне, а я его обнимал, и он резко ахал мне в шею, терся о мой живот, а я в него снизу тыкался. Но с Анжу у нас нормальные отношения: хозяин и слуга, возможно, немного больше. Если я начну целовать его цветочно-бархатные уста, я стану подставкой для ног, как остальные. Если он не прикажет бросить меня в тюрьму. Он принц. Моя рука рисковала. Моя рука соблазняет меня, мой глаз соблазняет меня… Анжу разбрасывал в трубку пригоршни бесцветных, безрадостных слов. — Послушайте, лучше всего закончить на этом. Нет, вам не нужно приезжать, здесь не о чем говорить. Предлагаю не выяснять причину, она может вам не понравиться. Серьезно, оно того не стоит. Зачем тебе это нужно? Хочешь снова увидеть меня в платье? Прекрати, ты не мог влюбиться в меня за одну ночь. Это смешно. Опять растаптывает какого-то несчастного ублюдка. Ему нравится, да? Шико отвернулся к воде; солнечное зеркало бликовало перед глазами. Он заставил мысли рассыпаться прахом. — Хорошо, если тебе нужна причина: ты не знаешь, как брать в рот, — сказал Анжу резче и холоднее. — Ты облил меня слюной, издавая очень несексуальные звуки. Вы сами это спросили, и я отвечаю честно. Что вам делать? Совет довольно очевиден, но вам нужно научиться сосать член. Контролируйте дыхание и слюноотделение. Во-первых, поцелуйте его, а не нападайте на него, как на гамбургер в Макдональдсе, во-вторых… Что? Кто я? О, я больше не сияю ярче огня, или что ты мне сказал? Ой, иди нахуй, пишется слитно. Шико почувствовал, что не дышит, потом в горле забулькал смех. Его так щекотало изнутри, что он не смог удержаться. Он свалился на спину, пробороздил ногтями траву, собрал в горсти, и когда Анжу навалился на него, бросил травяной комок ему в лицо, не переставая хохотать. — Что ты себе позволяешь? — воскликнул принц. Сдул травинку с лица, слегка плюнув в сторону. — Прекрати надо мной смеяться! — Нападение, бля, на член! — Щеки лопались от хохота. — Да, банальщина, клише и обыденность — это не про вас, монсеньор. Слушайте, а зачем вы с ним трахались? Вы не пробовали, я не знаю, как-то иначе общаться? Анжу затопило красным цветом. — Как ты смеешь? Что ты понимаешь во мне? — «Что ты понимаешь во мне?» — передразнил Шико. — «Я не бутерброд из двух слоев. Я… гамбургер из Макдональдса!» С сыром или без? Анжу вцепился в его плечи, и земля перекатилась под их телами. Шико слегка заехал ему коленом в живот, принц дернул его за плечи (ткань рубашки хрустнула), и опять очутился сверху; твердый вес его тела… довольно легкий. А он сильный для изнеженной черной орхидеи. Интересно: его сила всегда неожиданна, а слабость ожидаема. Шико перевел дух и прищурился на его покраснения от слез и смеха. — Так-то лучше, — сказал он. — Мне не особенно нравится, когда ты ревешь, Валуа. Воздух между ними вдруг замер. Анжу почти лежал на нем, вдавив одно его запястье в рыхлую теплоту земли. Шико увидел, как он протащил пальцы по зелени и нащупал его вторую руку. Прикосновение было влажным и теплым (влажность и тепло характерны для женского, а не мужского начала; он андрогинное создание). Их пальцы перекрутились. — Мне с тобой весело, — сказал принц. — Как только в детстве было. С Анрио. Однажды он уговорил нас с Шарлем посмеяться над кардиналами, когда они были в Лувре. Мы нацепили тряпки, простыни… Приказали слугам найти ослов и въехали в зал, изображая священную церемонию. Ослы… можешь представить. Получилась хорошая симфония для наших песнопений. Один кучу навалил. Он захихикал (над головой распушилось облако). — Его отец высек Анрио, а нас с Шарлем лишили десерта. Нас не пороли, а Наваррский рассказывал об этом так, словно это было приключение. Как покраска забора в «Томе Сойере»… — Блестящие ресницы потрепались по воздуху. Он замолчал. Я уж было решил, что он выдохся. Но он выдал еще два такта хихиканья: — Он путешествовал с нами по стране два года, и, как говорила моя мать, плохо на нас влиял. Он непринужденно болтал со слугами, бегал, лазил по деревьям… По его словам, вся его жизнь в Беарне была сказкой. Он охотился на медведей, прыгал со скалы в водопад, ходил по сломанному мосту… Мне тоже хотелось все это сделать. — Он вздохнул, ныряя в болото хандры: — С ним было здорово. Шико сказал (кто бы мог подумать, что Анжу нравился Наваррский): — Он и сейчас пошел бы тебе на пользу. — С ним играет мой брат-король. У каждого из нас свои друзья, и они не общие. Ты дурак, если думаешь… — Сойдемся на том, что я дурак, — перебил Шико. Принц сменил углы их соприкосновения. После паузы, с подобием вызова: — Ты знаешь, что они гадают, спим мы или нет? Шико удивительным образом не почувствовал скованность (только рука начала неметь, и он немного боялся, что у него встанет, потому что Анжу устроился на нем и продолжал лежать, как на одеяле). — Пусть продолжают гадать, — сказал он. — Тебе все равно, что говорят о тебе? — Майен приказал избить меня. Какой-то мир для меня уже потерян. Стоит ли тратить силы на поддержание иллюзий? — А я поддерживаю иллюзию? — спросил Анжу с полудетским любопытством. — Ты создаешь собственную. Но, кажется, ты не очень доволен собой. — А ты собой доволен? — Я пока не знаю себя. В пространстве моего черепа много неизведанных земель. Может, я встречу там кого-то неизвестного. Солнце пекло на лоб; бриллианты в ушах Анжуйского рассыпали яркие искорки. — Ты либо самый умный человек, которого я встречал, либо сумасшедший, — сказал принц. — В любом случае, ты очень странный. Шико поднял голову выше. — Это говорит парень, который носит платья. И минус тебе в моем блокноте. Анжу улыбнулся. — За что? — За банальную мысль. Теперь онемела не только рука, которую держал принц, но и нога, на которую он опирался. Шико раздвинул колени шире, и бедра Анжу коснулись его. Он затрепетал и приоткрыл губы. Принц вдруг отстранился, переползая на колени. Какой-то порыв овладел им, как будто он чем-то ширнулся. — So cosa sei, — пробормотал он. — Tu sei il diavolo. Mi stai tentando, vero? Шико понял про дьявола и нахмурился в недоумении. Может быть, это было слуховое видение? Ветерок окреп и взлохматил волосы принца; у него вырвался звук — Шико никогда ни от кого такого не слышал. Животное отчаяние? — Я влюблен, — сказал Анжу. Кровь взревела в ушах. Сердце колотилось так, что в груди стало больно. По-моему, я схожу с ума, подумал Шико. Это существо не могло распороть мои швы и вывернуть меня наизнанку новой стороной. Или я всегда был педерастом, и он просто заставляет меня признать это? — Я влюблен в Марию Клевскую, — сказал Анжу. — А она даже не отвечает на мои сообщения. Ее выдают замуж за принца Конде. Я не знаю, что делать. Может, я покончу с собой. Смысл вскарабкался к нему не сразу. Красные, слезящиеся глаза уставились на него. Блуждающий луч пересек прекрасное лицо. Мысли пришли смутными отголосками прилагательных: красное, влажное, теплое, шевелящееся. По лбу Шико рассыпались морщинки; язык не поспевал за ошеломлением. — Ты… что? — Он сморгнул солнце с глаз; челюсть щелкнула между слогов. Как это комично. Он что-то распознал в себе, и его тут же поставили на место. У отрезвления желчный вкус; в желудке пробурили колодец кисло-горькой пустоты. Воздух цвета озерной воды наполнился гарью. Помимо уток, мошкары и лягушек, было очень тихо, как в зоне бедствия после эвакуации. — А, я понял, — зачем-то сказал он. Ебаная ты гадина. Я бы ударил тебя до крови, но ты принц. Принцы презирают нищих. Или у тебя очень нетвердый мозг, и ты заблудился среди собственных завихрений. Я не верю, что ты пялился на меня и думал о Марии Клевской. Я думал, ты собираешься меня поцеловать. Я думал, что отвечу, разметав в клочья все свои разумные соображения. Потому что для меня ты уникален. Жизнь рядом с тобой — непрестанное изумление. Анжу будто бы смутился, помолчал и перебрался в сторону; поджал колени и заволок на них руки. Сгорбленная спина в черном взрезала аляповатый горизонт. — Мы приезжали сюда, когда я был маленьким, — проговорил он между откровенностью и отрешенностью. — Когда мой отец был еще жив. И мой старший брат Франциск, и Лиза, моя сестра… — Он спихнул ладони друг с другом и сжался сильнее. — Сюда папа даже не брал Диану де Пуатье , а он таскал ее с собой везде, всегда, эта стерва маячила на каждом семейном празднике, на каждом дне рождения. Господи, как же мы ее ненавидели. Мы с Марго обмазывали ее стул клеем и мелом, у нее был стул, на котором она сидела, когда приходила к нам в детскую и изображала из себя королеву и нашу мать. Франк был еще совсем маленьким, когда прокрался в ее апартаменты и перебил все флаконы с духами и банки с кремами. А Шарль убил ее болонку. Просто взял однажды и зарезал ее. Господи, какой вой она подняла! Отец заставил маму отругать его, потому что Шарль любил ее больше всех и ужасно боялся ее. Он просто умирал, когда она его отчитывала. А она поцеловала его в лоб и принесла ему огромную коробку шоколада. Он тогда был толстым, и Пуатье посадила его на диету, он ел только брюссельскую капусту и сельдерей, ходил голодный и злой. Он съел все конфеты один и очень быстро. Потом его вырвало. Он тихо засмеялся и закрыл глаза с сонной улыбкой. Улыбка поколебалась. — Шарль всегда носил с собой нож. Ему нравится… Улыбка сползла, он задохнулся, без слез, потрогав рукой горло. — Мы даже не знаем, что с ним. Он на самом деле очень добрый, по крайней мере, был таким раньше. Но иногда… Когда мать начала обучать Марго медицине, он порезал своих слуг, привел их к ней и сказал: «Тебе нужно учиться зашивать раны». Он ранил шесть или семь человек, Марго сначала не поняла, а потом начала плакать. Он растерялся, разозлился, разбросал ее инструменты, порезал руку скальпелем… Но это не его вина, он себя не контролирует. Я знаю, каково это. Только я не хочу никого убить, кроме себя. Когда я не могу с этим справиться, я приезжаю сюда и вспоминаю, что я был счастлив здесь. Самое банальное счастье в мире, может быть, единственное. Когда моя семья была вместе, и мы просто играли и бегали, устраивали пикники… Он замолчал и перевел взгляд на меня. — Забудь все, что я сказал, понял? Иначе тебе переломают все кости на дыбе, прежде чем отрубят голову. Я не шучу. Шико присел рядом на корточки, устроив локти на коленях. — Что еще вы любили в детстве? — спросил он, словно все остальное упустил — о Пуатье, о короле, о детских и взрослых страданиях. Лопатки под черным шелком взлетели и опали (Шико почувствовал себя немного вуайеристом от того, что смотрел на него). — Я любил, когда мы ездили в кино, — сказал принц. — Родители не возили нас туда. По-моему, только мама ездила с нами пару раз, но в основном это были наши гувернеры и учителя. Кинотеатр «Л’Идеаль», знаешь? — он произнес это без вопросительной интонации, словно выбрал слова случайным образом. Ветер пробрался по его волосам. — Мы брали попкорн и прочее, но в кинотеатре больше никого не было. Я думал: зачем в зале столько мест? Я не понимал, что сеансы устраивали только для нас. У меня не было знакомств с взаправдашним миром. Их и сейчас нет. Шико чуть не сказал: а как же я? Оставь эти идеи, проходи мимо этих идей. Он движется в сторону от тебя. Ветер покачался в зеленом (зеленое начало изнурять). — Виллекье тоже водил меня в кино, — Анжу оборвал себя паузой, в голосе что-то преломилось. — В старый кинотеатр «Остров иллюзий». Там показывали черно-белые фильмы. «Третий человек», «Двойная страховка»… Шико поднял глаза, как будто смотрел ему в лицо, а не на черный затылок. — Кто такой Виллекье? Анжу покачался черным ветреным призраком. — Мой учитель. — Странные фильмы для ребенка. Старый нуар. Анжу вкрутил костяшки пальцев в колени. — Я любил эти фильмы. Мой любимый с тех пор «Бульвар Сансет». Шико опустил руку, потер голень другой. — Это тоже странно. — Ты ничего обо мне не знаешь, — резко сказал Анжу. Это внезапно разозлило. — А ты ничего обо мне не знаешь, — сказал Шико ему в спину. — Пошел вон, — отозвался Анжу. Шико не двинулся с места. Сияние солнце преломилось на темени герцога; на какое-то время стало безветренно. Шико увидел зеленоватый глаз, сокративший между ними дистанцию. — Какой у тебя любимый фильм? Такова, видимо, топология между нами. Он прогоняет меня, а я… не прогоняюсь. — «Контракт рисовальщика». Мне еще музыка нравится. Особенно одна мелодия… «Взгляд на оптическую теорию». — Ты выпендриваешься? Пытаешься казаться умнее, чем ты есть? — Мне не надо пытаться казаться. И я не выпендриваюсь. — Тогда спой мне. — Там нет слов. — И что? Шико вздохнул: как я тебя терплю? Его горло принялось издавать парам-пара-пам. Зеленоватый глаз заслезился; Шико допел почти до конца, и после этого сказал: — Боже. Почему ты снова плачешь? Хотел бы я, чтобы этот идиот сказал: да так. Но он говорит: музыка прекрасна, она разбивает мне сердце. Он говорит: — У тебя прекрасный голос. И отворачивается. Я бы хотел схватить его и прижать к себе, или что-то в этом роде. Но он уже отвернулся и сказал (очень тихо сплетая слова), чтобы я ушел. Я шатался по городу, зашел в «Рог изобилия» (там не было красивой служанки-цыганки, и моя базовая сексуальность потерпела крах), съел не особенно примечательный сэндвич, вышел на улицу, случайно толкнул локтем входящего в помещение пухлого, добродушного вида монаха (он посмотрел на меня с карикатурным укором), купил дорогую бутылку текилы, медитировал над ней на скамейке в парке, пытался что-то в себе наблюдать, но ничего не понял, выпил в баре и поехал в Лувр. Во дворце я позвонил в дверь, и вскоре в проеме замаячили голубые волосы. — Я не знал, купить тебе цветы или бухло, — сказал я. Во мне что-то ухнуло в такую темную глубину, как будто я потерял имя. Концовка показалась мне избыточной до того, как мы начали. Хотя, скорее всего, я просто трусил. Шомберг взял бутылку: — Порядочная девушка предпочла бы цветы, но я не очень порядочная девушка. Его улыбка прошила меня молнией. Мои ноги вели себя так, как будто я приговоренный. — Проходи, — сказал он. В нем не было жемчужного света Анжу, но и всего остального не было. Он не будет трахать мне мозги. Никаких игр и блужданий в лабиринте с перспективой ненахождения выхода. Эмоционально мне уже стало лучше. И спокойнее, божечки. Через пару шотов с лаймом он посмотрел на меня со знаком вопроса. — Ты знаешь, что с монсеньором? — спросил я. — Допустим. — Расскажешь? — Позже. Вероятно, мне следовало прошкандыбать к нему поближе, но вместо этого я (пронзаем мрак лицемерия честностью, да?) поинтересовался эдак вскользь: — Зачем тебе это? Вопрос повис в нагой комнате; прежде мы не оставались наедине, и мне стало тревожнее. Он ответил: — Темнокожего парня у меня еще не было. И ты девственник. Это тоже редкость. Выпивка из бара сложилась с текилой, и я обиженно сказал: — Я не совсем уж девственник. — Ты понимаешь, что я имею в виду. На меня обрушились образы неотъемлемого грядущего шока. «По-моему, тебе пора», — скажет он через полчаса, а я сделаю вид, что именно этого я и хочу, хотя на самом деле я хочу чувственной близости, в чем, разумеется, не признаюсь. Заметив его улыбку, я отбросил неубедительные сомнения. Это величайшее проявление человечности, с которым я сталкивался в чертовом дворце. Это, черт подери, доброта. Даже если он смотрит на меня как на экзотическое животное. — Красивый, — сказал я. — Не думал, что этот дурацкий цвет может кому-то идти. Он огорчительно сморщил нос. — Не будь таким проникновенным, это не модно. Второй эпизод злости за день. — Не будь такой самодовольной стервой. Пока он это переваривал, я подошел к нему и забросил руку на шею. Поцелуй заполз между ними, очень мокрый и шумный. Что-то скрипнуло (чьи-то ботинки или оконная рама); Шомберг подтолкнул его в заполнивший проем желтый свет, за которым виднелась спальня. У кровати: — Ты когда в последний раз занимался сексом? Шико растерялся. — А это имеет значение? — Не имело бы, будь у тебя справка, что ты чист. Сам понимаешь: сифилис. Плюс этот новый сифилис, которым болеют только такие, как мы. Как мы. — О, — Шико провел ногтями по затылку. — Больше двух месяцев назад, с презервативом. — Пока не сдашь анализы, в попу даже не мечтай. — Я и не… — Он растерялся еще чуть-чуть. Ёпта, зачем я в это ввязался? Чувствую отчаяние. Ладно, побольше смеха и логики — и оно рассеется. Еще на несколько секунд Шомберг кажется серьезным, пока ландшафт его тела лишается лазурного шелка. Затем Шомберг становится Шомбергом. — Лапуль, ты все еще должен мне себя без рубашки. Помочь? Он мягонький, нет волос на груди, соски крупнее… Крупнее чего? Я не думал о его сосках. Мне неуютно, но у меня почти встал. Помощь не нужна. И вот мы лежим в кровати, и я пытаюсь сгрести его хуй с той же энергией, с которой попытался бы вломить. Он хватает меня за руку: — Mein Gott, ты девчонок тоже так мнешь? — Извини, — бормочу я. — Давай-ка понежнее. — Да. — Нервничаешь? — Нет. — Я вижу, как его плечи выдаются вперед. — Да. Пиздец просто. Глаза под голубыми прядями сияют весельем. — А это даже трогательно. Ладно, будь искренним. — Спасибо, — фыркаю. Моя рука блуждает по его боку, норовя сползти к заднице, которую он охарактеризовал как «большую». — Как к этому относится принц? — Он не против, — ухмыляется он, целуя мою шею. — И иногда присоединяется. — А Можирон? — Он не ревнивый. — А если я ревнивый? — Зай, — смеется он, зажимая мой сосок между губами, потирает языком и отпускает. — Сначала пригласи меня куда-нибудь. Голова съезжает вниз по моему животу, несколько мгновений он сцепляет дыхание с моим членом. Его пальцы сотрясают меня, и я уже постанываю. Он поворачивается лицом наверх, к моим остолбеневшим глазам, и его нежно-насмешливая гримаска заслуживает всего высокопарного в поэтическом мире. — Поздравляю, — говорит он и начинает сосать. Я теребил пальцами его голову, но не пытался повлиять на темп, лишь ошалело смотрел, как его язык скользит снизу вверх, оставляя теплую, блестящую влажность прикосновения. Я бы подался вперед к его губам, но улетел слишком далеко; если бы я смотрел в небо, оно бы сплавилось от края до края, но я смотрел в потолок, который качко приближался ко мне. Кончая, я почти увидел, как распрямились все извилины моего мозга. Не знаю, насколько хватило бы меня, чтобы что-нибудь сделать для него, но ему не понадобилось, он только подергал себя пару раз, плотно прижимаясь ко мне, и мое бедро расписало белым. Концентрация на его лице превратилась в расслабленность. Я положил руку на его затылок, чего он, кажется, не ожидал, выдал блаженную улыбку и засунул язык ему в рот. Мне скорее померещилось, чем я почувствовал это на самом деле, но у меня во рту взорвался вкус члена. — Предупреди в следующий раз, — проговорил он между моей скулой и ухом. — Что кончу? — сказал я полусонно; сладкая лень размяла косточки. — Это хорошие манеры. — Понял. Шомберг возится с салфетками, кидает ему коробку, встает с кровати и, к огорчению Шико, натягивает брюки на бедра, закрывая вид на свой зад. Возвращается с бутылкой и стаканами, держа их двумя пальцами; у одной руки хитрый выверт. Поставив ношу на прикроватный столик, поднимает руку к лицу Шико; кристаллы соли блестят на его коже. — Лизни, — ухмыляется он. Шико подчиняется. Опрокинув текилу в рот: — С чем ты меня поздравил, прости? Шомберг издает серебристый смешок. — Ну ты даешь. Обычно, когда у парня такой большой член, он очень гордится им. — Моей заслуги тут нет. Я, знаешь, его не в огороде вырастил. Шомберг, слегка захмелев, чмокнул его в губы. — Ты забавный. Надеюсь, ты не надоешь ему слишком быстро. Ты знаешь, что мы делаем ставки, как долго ты останешься в нашем обществе? — Очень мило, — сказал Шико. — Ты обещал сказать, что с ним. То, что я сегодня увидел… — Он покачал головой. — По-моему, это не просто подавленное настроение. — Его второй врач называет это «черной желчью». — Шомберг разлил текилу. — Но ты знаешь, так называют все, что угодно. — Второй врач? Не Мирон? — уточнил Шико. Шомберг кивнул. — Итальянский врач из свиты королевы-матери, который его таблетки делает. На самом деле он еврей, но, конечно, никто об этом не говорит. Во флорентийском гетто у них… — Он неопределенно покрутил плечами. — Исследовательская группа, которая занимается… — Теперь он покрутил пальцем у виска. — Они пытаются придумать, как помочь таким больным. Кроме как запереть в комнате с мягкими стенами, сажать их в ванны со льдом и бить палкой. Он неделями просыпается в пять утра и отправляется на пробежку, бегает часами, пашет в зале часами, гоняет нас с фехтованием. А потом неделями не может с постели встать. Плачет… — Он почти раздраженно передернулся. Глаза вдруг шало блеснули. — Знаешь, что самое странное? Из-за этого мне еще больше нравится. Meine Blumeist rosa, aber sie gehört nicht mir… . — Значит, — протянул Шико, — это его жизнь… И мой опыт общения с ним, когда он в таком состоянии. Расклад хозяин/слуга и что-то большее, потому что, когда он плачет, это определенно что-то большее. У меня опыты прямо конвейером текут. Шомберг пихнул его кулаком в плечо. Шико автоматически чуть не заехал ему. — Эй! — Он не мой и ничей, — с нажимом сказал Шомберг. — Заруби это на носу, если не хочешь рыдать в позе эмбриона. — С чего я должен рыдать? — Он плеснул еще текилы. Шомберг завел темные очи под голубую челку. — Mein Gott, was bist du für ein Idiot. Ты влюблен в него по уши. Неужели ты еще не понял?