Богоматерь цветов

С волками жить — по-волчьи выть, Хрип оборачивая в спазм. Поэтом можешь ты не быть, А вот субъектом быть обязан.

Алина Витухновская

Он кидает вещи в сумку, не глядя, а собирается быстро — барахла у него мало, и он решил не брать ничего, купленного за деньги Анжуйского: модные костюмы, рубашки, галстуки и ботинки, которые выбирал Клод, придирчиво рассматривая его в каждом наряде, как музейный экспонат, поднося к лицу одну вещь, а затем другую, как казалось ему, абсолютно такую же, хотя Клод утверждал, что это совершенно другой оттенок или фасон. Мир оттенков, фасонов, диковин (у Анжу была шуба из оцелота, платье из кольчуги и духи с запахом пота, слюны и спермы) остается позади. Собравшись, сел думать, что делать дальше. Мысль была попроситься к Горанфло переночевать в его келье, где была одна койка (брата привратника мы совратим взяткой), но устроиться можно и на полу. Завтра найдет гостиницу подешевле и начнет ждать, когда принц примет его, чтобы расторгнуть клятву. Дальше домой. На войну он больше не пойдет, хватит с него запахов, экзотичнее, чем даже духи Анжуйского: гниющее мясо, бинты, антисептики, больничная вонь (когда лечился после ранения), вечный трупный душок, немытые тела, неделями нестиранная одежда, испражнения, окопная грязь, сгоревший металл, солярка, резина и гарь. Он устал от гари в Париже. Во Фландрию без него. Дома хорошо. Он уехал не потому, что было плохо, просто хотел начать новую жизнь после смерти брата. Кто же знал, что Антуан отправится за ним в Париж. Что не бывает внутренней перестройки. Да и вообще ничего никогда не меняется. Он глянул в окно — вечер обугливался. Рассеянно напел себе под нос: — Американ бой, уеду с тобой, уеду с тобой, Москва, прощай… Вздохнул и послушал себя. Секс остался с ним тяжестью, слабой ноющей болью, усталой вялостью. Три королевских дара. Трудно было поверить в острое, внезапное, ни на что не похожее наслаждение, которое он испытал. Казалось, что это случилось давно и успело устареть. Глупо как-то — кончить в заднице. Как такое возможно? Что там за штука внутри? Может, пощупать? Снова вздохнул: — Ладно, тени пошлого… В тенях он обогнул семь монашек на парижской улице, съел грушевое варенье у Жана дома, у девочки с пепельно-серыми волосами и зелеными глазами, которая ему нравилась, на запястьях щелкала толчея пластиковых браслетов — белых, розовых, голубых, а его ноги стояли на острых камнях в холодной реке, солнце било в макушку, джинсы были мокрые по колено, природа говорила водой и ветром, у киоска с мороженым на берегу за деревянным мостом толкалась ватага ребятни, у расположившейся на песке компашки, притащившей откуда-то лежак, был большой старый кассетный магнитофон, трещавший девичьими голосами («Я играю на балалайке, это самый русский инструмент, я мечтаю жить на Ямайке, на Ямайке балалаек нет»), они пили пиво из жестяных банок, шумно подпевали и были знакомее и безразличнее ему, чем любой, кого он встречал в жизни, а дома мама готовила обед, он лизнул сливочное в вафельном рожке и решил запомнить этот миг, потому что отражение вечности в нем сказало: однажды ты умрешь. В дверь позвонили, и он встал, чтобы открыть, прежде чем успел удивиться внезапности визита, поскольку никого не ожидал. На пороге стоял герцог Анжуйский в подавленно-сером официальном костюме, с ярко накрашенными губами его любимого рубинового оттенка, полыхавшего на перламутре лица, как закат перед холодным рассветом. В руке телефон, портсигар и зажигалка с его инициалами (золотые буквы на серебре), и Шико удивился его странности и красоте, словно видел впервые — создание, чьи звуки парят в разные стороны, не состыковываясь в единую мелодию. Что родилось в нем музыкой, стало криком. Он задохнулся. Он поворошил слова. Нет, не нашел. Он выставил в коридоре сумку, еще не захлопнув молнию: наружу торчала пара носков и штанина. Герцог увидел, на лице появился… ласковый нагоняй. Точно он мне мать родная, подумал Шико. Влететь с разгона в его объятия на миг стало единственной целью. — Вы позволите мне пройти? — сказал принц тем глухим нежным голосом, который был способен придать существованию смысл, как поиск памяти, имени или иллюзии. Он посторонился, Анжу прошел, осмотрелся (он бывал у меня лишь раз), отыскал глазами кресло и сел. Достав сигарету, повертел в пальцах (недолго), извлек огонь и заговорил чистым тоном, в высоком регистре (а где-то меня ждут деревья, песок и река). — Я не могу обещать, что больше не буду разговаривать с вами так, как говорил этим утром. — Вытолкнул серебряной струйкой дым. — Почти наверняка это повторится еще не раз. Иногда я ощущаю взволнованность, которая перерождается в агрессию. Но даю вам слово принца из королевского дома, что я не имею намерения оскорбить. Впоследствии я сожалею. — Он вспенил зубами дым, слетевший с губ пыльным облачком. — Впрочем, иногда я действительно хочу наговорить гадостей, скопившихся за языком. Я мог бы прикрыться своей внутренней болью, но не стану. Он посмотрел. Шико посмотрел на исступленную серость, из которой он состоял в этот момент, и ушел к подоконнику, вернувшись с хрустальной пепельницей, поставив на низкий стеклянный столик рядом с принцем; вокруг витали пылинки и лицо размазывал дым. Анжу вопросительно изогнул бровь. — Шомберг посоветовал обзавестись, — пояснил Шико. — На случай, если ты зайдешь. Чуть не вылетело: привет… Принц кивнул, сбросив горсточку пепла в хрусталь; глаза стали почти что яблочные. — Я горжусь тем, что мои друзья меня любят. Шико кивнул, подтащил деревянный стул и сел. — Я тоже что-то наговорил тебе утром, — сказал он. — И я вешаю бирки на тебя, хотя ненавижу, когда вешают бирки на меня. — Какие бирки ты на меня вешаешь? — очень ровно спросил Анжу. Шико потер шею и подвигал рукой, как будто разжимал тугую цепочку. — Шлюха. Педик. Всякое дерьмо, будто я тупой обыватель, — немного охрип и покашлял. — Раньше я называл тебя идиотом. Но потом понял, что ты на самом деле умный. Хотя я до сих пор иногда так думаю, но так я думаю обо всех. Иногда я так думаю даже о себе. — Задумался, сказать ли и сказал: — Но не о твоей матери. — Задумался еще: — Она меня пугает. Хотел бы я знать, боишься ли ты ее. Анжу склонил голову и бросил задумчивый взгляд в окно; раздавил недокуренную сигарету в пепельнице и большим пальцем потер невидимое пятнышко на указательном. — У тебя есть вода? — спросил он. — Очень хочется пить. Он казался поразительно спокойным, даже заторможенным. Зеленющий взгляд — как проход в темноту, за которым ничего не видно. С ним, конечно, не просто интересно. Шико достал из холодильника воду, налил в высокий стакан, подал герцогу, сам сделал глоток из бутылки. В глотке застряла дорога из отеля назад во дворец на такси; пробивались между пробками не менее полутора часов, вечерний Париж задыхался, гудел, не трогался с места. Он думал, что Анжу уже ушел на прием короля. Принц спросил: — Анрио предложил тебе место в свите? — Еще в нашу первую встречу. — Шико плюхнулся на стул и вытянул ноги. — Я отказался. — А сейчас? — Принц снова закурил. — Согласился. — Он поковырял ногтем дерево подлокотника и подумал, что надо бы зажечь свет, они сидели в мягком полусумраке. — Но ничего не выйдет. — Почему? Шико пожал плечами. Принц усмехнулся сквозь вуаль дыма: — Рекорд. — Мм? — Ты умудрился дважды отвергнуть особ королевской крови. За один день. — Ага, — он подвигался, чтобы переменить положение, открутил крышку бутылки, но не стал пить. — Как видишь, я действительно идиот. Анжу не ответил. Шико поерзал и решил все же отпить воды. — Я не представляю, как это будет, — произнес он с такой неловкостью, что горло напряглось и скрипнуло. — Он именно такой, как ты говорил. Через неделю он скажет: «Бастьен? А, шут герцога Анжуйского». Ему я тоже наговорил всякого под конец. — Сиплый хохоток пригнул голову: — Что он безмозглый сопляк и дурак. — Вздохнул, а тяжесть в груди не отпускала: — Он мне так нравится, что я готов его съесть. Я не буду продолжать, потому что мы не можем говорить о сексе. Я считаю тебя бестелесным. Анжу апатично улыбнулся, улыбка замерла на полпути. — Анрио пробуждает такие желания. — Хочешь сказать, что я такой не один? — Не один. — Хочу быть исключительным, — понял Шико. — Даже в этом. — Ты презираешь слабость в других, но еще больше презираешь ее в себе, — промолвил принц голосом из прострации; серый угорь дыма отполз от лица. — Это должно изматывать. Твой разум — поле непрестанной битвы между желанием простоты и ненавистью к обыденности. Иногда я жалею тебя больше, чем себя. Шико вздохнул и помял пальцами босой ноги пушистый мятный коврик. — Видишь, какой ты умный. При желании ты мог бы стать не таким уж плохим королем Польши. — Вряд ли, — сказал принц. — Да, — протянул Шико. — Тебе придется скрывать свои причуды. Ты не сможешь позволить себе быть личностью. Все будет сводиться к долгу. А как я сегодня сказал нашему другу — так мы, люди придворные, называем мужчин, с которыми у нас бывают оргазмы — на чувстве долга далеко не уедешь. Ты не повесишься только из-за своего Бога, который отправляет самых несчастных в ад от большой любви к человечеству, о которой рассказывают нам святые отцы. В конце концов ты пострижешься в монастырь. А бывшие короли долго не живут. Очень предусмотрительно, Валуа. Отрешенность Анжу расколола лучистая улыбка, с которой слегка слезла помада. — Видишь, какой ты умный. — Из тебя правда получился бы неплохой король. — Почему ты этого хочешь? Скитание? Или стремление? — Уютно обустроюсь у трона. Зелень прояснилась, как весенняя листва, и стала прохладной. — Мы договорились говорить правду. Без особого понимания, к чему это приведет: — Если я скажу правду, ты сбежишь. Или прикажешь казнить меня по-настоящему. Принц откинулся в кресле, задрал голову и окольцевал его взглядом. Сердце забилось быстрее. — Бастьен, мир нельзя изменить. Голос не из ступора, а из вечности. Безглазая мраморная статуя, что прекрасней всех на свете. — Ну, я хоть попытаюсь, — сказал Шико. Откровенность с ним не пугала. Шико не помнил, когда привык к нему. Напряжение еще немного прожило и внезапно испарилось. Принц затушил сигарету и осушил стакан до дна. — Подай мне еще воды. — Ты сейчас страннее обычного, — Шико налил ему, и бутылка опустела. Он поставил ее на пол. — Дремотный. И пьешь, как верблюд. — Доктор Джильберти дал мне за завтраком новые таблетки, — он снова взял стакан. — После новых меня всегда мучает жажда. Похоже, они очень сильные. Я как будто грежу. — Он осоловело поморгал, а с губ вспорхнул зевок. — Я даже не уверен, что не сплю. Шико потянулся к нему и ущипнул за предплечье, обрадовавшись прикосновению к контуру его тела. Тихо рассмеялся обиженности в его взгляде. — Ты меня ущипнул! — Вот так? — Он цапнул его еще раз. — Кажется, ты все еще спишь. Принц хлопнул его по ладони, раскрошив пепел на брюки. — Дурак! — Ты подписал мое назначение. Погоди, — увидев, что Анжу собирается чиститься рукой. — Ты вотрешь пепел в ткань. Опустился на колени, не обращая внимания на двусмысленность этого жеста, и дунул изо всех сил, развеяв невесомую пыль в бледном воздухе. У принца все еще было фыркающее выражение лица, а потом он словно бы смутился, и Шико смутился, раззявившись на него, но ощутил это как элементы удовольствия — смущение, молчание, обилие серостей, в которых Анжу прятал фантастический фасад. Он поразмыслил над рассеянностью принца: — Анри, ты в курсе, что у тебя на губах помада? — Правда? — Принц потрогал рот пальцем. — В самом деле. Наверное, я машинально накрасился перед выходом и забыл. Подай мне салфетку. Шико потопал в ванную, принес ватные диски и флакончик с масляно блестевшей васильковой жидкостью, пахнувшей химической лужайкой. Анжу вытянул шею, подставив лицо, легко сдвинувшееся к румянцу. Шико смочил вату, протер его губы и повторил, оставив естественный лепестковый цвет. — Чистота — лучшая красота, — изрек он пародийно назидательным тоном. Нахмурился: — Фу, это же слова ведьмы из «Русалочки». Мерзкая тварь. Мне нравится, когда ты красишься, это выглядит потрясающе. Но августейший братишка разозлится. Анжу улыбнулся: — Где ты взял средство для снятия макияжа? — Сен-Люк принес на случай, если ты придешь, — он закрыл флакончик, собрал вату, взял пустую бутылку из-под воды и пошел все это выбросить. Анжу сообщил ему в спину: — Настоящая дружба — это и есть любовь. Шико крикнул из коридора: — Не говори красиво! Меня это бесит. — Знаю! — крикнул Анжу. Эти строки — эхо разговора, как-то раз, может, звучавшего между нами, но забытого. В нем всегда было свойство дежавю. Когда я очнулся в его покоях после Майена, он сказал: я где-то вас видел. Сейчас чудится, что я всегда его видел. Он вернулся в комнату, к загороженному тенями принцу. — Ты несправедлив к Анрио. — Анжу раскрыл портсигар, излив капельку серебряного света, попавшегося на пути последних солнечных клиньев из окна. — Вот те раз, — опешил Шико, придвинул стул ближе и сел. — Ты защищаешь Наваррского? — Ты не понимаешь его положения, но я понимаю. Он в чужом доме, среди врагов. — Он быстро, напористо добавил: — Я имею в виду герцогов Лотарингских и самых фанатичных католиков. Его мать умерла всего несколько месяцев назад, и он осиротел. Он взвалил на себя королевское бремя. Его брак с Марго — политический ход, но ему все равно нужно наладить с ней отношения, а это непросто, ведь она из нашей семьи. Ты кое-что знаешь. — Он многозначительно глянул. Закинув ногу на ногу, снова закурил: — Ему нечем платить за твои чувства. По загривку забегали мурашки. Он встал, пошлялся подальше от Анжу у письменного стола, уселся на краешек (доска промяла борозду на заднице; в кавернах его тела загадка). Опасливо сказал: — И что мне делать? Этим вопросом самооправдался: Наварра сто раз говорил мне о матери, а я думал только о своей. Думал ли я о нем? Лишь о том, что желаю сгрести его летнее золото в свои жадные горсти. А он еще подросток, ему не зрелищно, а одиноко, больно и страшно… Он оттолкнулся от стола, сев на пятки. Будет смотреть снизу вверх. Анжу сказал — сверху вниз: — Дай ему время. Несколько дней или недель. — (В груди заныло, затренькало: долго). — А потом подойди и заговори с ним, как ни в чем ни бывало. Веди себя как друг. Никогда на него не дави, он этого не потерпит. И, может, я ошибаюсь, но если ты предложишь ему втроем провести время с женщиной, он запомнит это надолго. Диане де Пуатье так долго удавалось контролировать моего отца, отчасти потому, что она позволяла ему заводить интрижки. Более того, она сама часто их устраивала. Тебе это будет неприятно, но таков уж Анрио, ему нужно разнообразие. — Принц переменил позу — с изящной на изящную. — Ты можешь принести ему вторую вассальную клятву. Это редкость, но не неслыханная. Или… — Вроде бы тихонечко вздохнул. — Я могу освободить тебя от присяги. Шико вспрыгнул на ноги, сунув руки в карманы джинсов. — Эта песня хороша, начинай сначала. Давай больше не будем об этом. Я остаюсь, окей? Если ты меня не вытуришь. — Тогда почему ты не одет для приема? — Раздражение вздернуло голос на октаву. — Короля может и не быть, но моя мать будет. — Поддразнил: — Та, кого ты боишься. — Ха-ха, — Шико включил верхний свет и поморщился на яркость. — Что мне надеть: костюм или то, в чем я был с тобой у короля? Я теперь шут. Он сохранил продырявленную рубаху и пиджак с оттяпанным рукавом. Принц улыбнулся слегка… пошловато: — Хочу, чтобы ты выглядел мило. — Мило? — Излив негодование, он питекантропно выпятил челюсть. — Я принц, могу приказать, — с ленивым весельем посулил Анжу. — Может быть, однажды я захочу увидеть тебя в платье и на каблуках. — Это платье еще не сшили, — буркнул Шико. По дороге к шкафу оглянулся. — Ты собираешься смотреть, как я одеваюсь? — Ты же видел, как это делаю я. Справедливо, решил Шико, распахнул дверцу, за которой собралось костюмное изобилие, и завопил, чтобы встрепетать Анжу: — На лабутенах, нах И в охуительных штанах! Анжу скривился. Заоконное марево по-вечернему посинело. Шико стянул футболку стриптизерским жестом, описал ею круг над головой и бросил в принца. — Ты не испортишь мне удовольствия, — невозмутимо сказал тот. Шико демонстративно повернулся спиной и, вопреки своим намерениям, вильнул задницей. — Тверк! — огласил он. — Перестань, — попенял Анжу, но с теплым юмором. — Ты красивый. — Это выше моего понимания. — Со всей силой смущения дернул за молнию джинсов. — Пожалуйста, не говори об этом. Я все равно буду считать, что тебе нравится, что я черный. У тебя осколок зеркала в глазу. Ты слепой, как крот. Чего от тебя ожидать? Он скорчил в зеркале рожу. Поблуждал по отражению взглядом, пальцами обмахнул лицо и пожал плечами. Надел брюки. — Ты только посмотри на этот клюв, — повернулся в профиль. — Замечательный нос, — улыбка померцала. Он нацелил было язык на возражение, но Анжу произнес откуда-то из глубины груди: — Ты напоминаешь мне Хоакина. Шико закатил глаза. — Если сегодня я услышу еще одну историю о первой любви под персиковым деревом, то напьюсь после приема. — Он задумался. — Хотя я и так напьюсь. Давай, выкладывай. — Анрио с кем-то встречался под персиковым деревом? — рассмеялся Анжу. — Это что, история из детства? — Да, с дочкой садовника. — Вышло зло, и вместо того, чтобы исправиться, Шико передразнил ностальгическое придыхание Наваррского: — С тех пор я люблю персики больше всего на свете! Тебе ведь интересно послушать о моих нежных чувствах к кому-то, да? Пацан деликатен, как асфальтоукладчик. Маленький, избалованный, самовлюбленный… — Выдохнув бессвязный шум, начал застегивать рубашку: — Ладно, и где ты встречался со своим ненаглядным? Под развесистой клюквой? Анжу посмотрел на часы, встал и шагнул к нему ближе, маяча за спиной. — Мы познакомились в испанском посольстве. — А, сын испанского посла, — пробормотал Шико. — Наслышан. — Он не был сыном посла, — слова закончились тихим, радостным смехом; жемчужное лицо зарозовело. — Но иногда называл себя так. Я не знаю, кем он был. Шико задрал брови в его отражение. Анжу кивнул: — Моя мать устроила бал в честь нового испанского посла и попросила меня познакомиться с ним поближе. Шико нахмурился его словам. — В каком смысле? Миопичный взгляд принца стал хлестким: — Мужчины болтают после оргазма. Шико закусил губу и покачал головой. — Пиздец. Анри, твоя семья тебя продает. Как так вообще? Анжу пожал плечами. — Я не против. Это было забавно. Я нарядилась в платье, и дон Диего целый вечер притворялся, что не узнает меня. Он привел меня к себе, но когда мы оказались в спальне, вдруг застеснялся и начал читать мне стихи, я думала, он сейчас достанет гитару и запоет серенаду, испанцы так старомодны. — Стервозность осыпалась смешком: — А потом на нас рухнул балдахин. Я была под кайфом и начала хохотать как сумасшедшая. — Снова засмеялся отражением прежнего смеха. — Пока дон Диего барахтался в складках ткани, кто-то схватил меня за руку, вытащил и куда-то повел… — Он вздохнул, расцветая маковым цветом довольства. — В комнате я увидела молодого человека… — С такой же кожей, как у меня, — перебил Шико. — С такой же кожей, как у тебя, — спокойно сказал Анжу. — У каждого из нас есть свой типаж. Твой типаж — весь Париж, подумал Шико. И не только. Анжу словно услышал его; очень тихо: — Я говорю о людях, которых люблю, а не просто сплю с ними. Шико вздернул подбородок: — Мадам Конде к ним тоже принадлежит? Анжу вздрогнул, Шико устыдился. — Прости, — пробормотал он, увидев последствия эмоционального шквала, который вызвал. Полез в шкаф за галстуком. — Это не мое дело. И я тоже асфальтоукладчик. Что было дальше? Он тоже читал тебе стихи? Если так, ты заслуживаешь не только чтения стихов, но и сочинения поэм. Если бы я умел, я бы о тебе роман написал. О твоих нарядах, о твоем макияже, о твоей черепушке, где живет десять разных человек. И назвал бы его красиво и замысловато… «Черная орхидея»? Нет, пошлятина. «Черная роза в бокале золотого, как небо, аи?». Что-то черное и цветочное… Он заглох, наткнувшись на озорной взгляд Анжу. — Похоже, Анрио действительно разбил тебе сердце, — сказал принц с насмешливейшей насмешкой. — Ты стал сентиментальным. Верни мне моего Бастьена. Шико швырнул в него галстуком. Принц поймал его на лету и бросил обратно Шико. Шико обвязал шею, поведя пальцами — сразу стало понятно — в неверном направлении. Пробубнив проклятье, продолжил. — Так что случилось с Хоакином? — Это он сбросил балдахин. В комнате он поцеловал мне руку и сказал: «Я не мог допустить, чтобы моему мерзкому отцу досталась самая прекрасная девушка на свете». Шико вскинул глаза в удивлении: — Он тебя не узнал? — Не знаю, — улыбнулся. — Позже, конечно, узнал. О нем я знала только то, что он был родом издалека, но обманом приехал из Испании вместе с новым посольством. Ему хотелось повидать другие страны. На кухне он говорил, что работает шофером, в гараже — что секретарем. А сам воровал вещи, продавал и жил на вырученные деньги. — Я тоже воровал, — усмехнулся Шико, палец соскочил с шелка: — Черт! — Я же говорила, ты немножко бандит. — Принц скинул его руку с галстука. — Давай я. Не могу смотреть, как ты мучаешься. Мы провели несколько месяцев в моем любимом отеле. Я была очень счастлива. Он писал мой портрет, рассказывал о своих приключениях и фантазировал, как мы будем путешествовать вместе, а потом однажды исчез, оставив мне картину. Пока я спала, он забрал мои драгоценности. Больше я его не видела. — Портрет в твоей спальне? Неплохой. Принц кивнул. — Я проплакала полгода. — Встретил бы его, ухайдокал. — пробормотал Шико. — А ты сам виноват. Знал, что замутил с аферистом. — Через натяжение в горле: — Анри, я не исчезну. Печальная улыбка проникла сквозь печаль: — Не зарекайся. Со мной непросто быть рядом. — Он развернул его к зеркалу, выровнял узел галстука на микрон, создал складки платка в кармане пиджака. Разгладил, поправил что-то, невидимое для Шико. — Смотри, какой ты красивый. Шико скосил глаза на его блеклое отражение. — У меня никого нет ближе тебя, — сказал он. — Я и не думал, что такое возможно. Все мои умерли… Он стиснул зубы, глядя на Анжу почти в ужасе, но прикрылся смятенной улыбкой. Уже собравшись повернуться к двери, остановился. — В ту ночь, когда я нашел тебя на дороге, я собирался покончить с собой, — сказал принц с неким механическим спокойствием. — (Шико снова сжал зубы). — Но увидел человека, которому, очевидно, было хуже меня. Когда ты позже лежал без сознания у меня, я рассматривал тебя и думал: у него должна быть интересная история. Я подожду, когда он очнется, и мне расскажет. Так ничего с собой и не сделал. Шико неловко потоптался. — Что ж, — покашлял, — тогда нам надо Майену корзину цветов отправить. Или лучше донатсов. Как думаешь, с черничным джемом или с крем-чиз? Анжу положил ладонь на его щеку, притянул к себе и легчайше поцеловал. Изо рта у него пахло дымом, а волосы и все его существо — черными цветами в горящем городе-лабиринте. Шико не успел ответить, да и не был уверен, что собирался. — Пойдем? — Голос его прибыл из смятения. В лифте Анжу — закруженный в зеркалах и свете — спросил: — Придумал, что делать с Бюсси? — Грязный прием. — Хорошо, — слабо кивнул. — Расскажи мне завтра на тренировке, я сейчас как в тумане. Его туман привел в зал, горевший в электрическом пожаре, всё рассыпалось на блестки и сияние: драгоценности, улыбки, фотовспышки; в искусственном золоте канделябров текли ручейки охры и меди, с потолка лился голубой лед, а некоторые уголки затемняли лица. Остальные уже пришли в какой-то офисной элегантности; все еще странно видеть Шомберга с нормальным цветом волос. У Эпернона новая стрижка — платина просвечивала на виске. Заняли место ближе к центру, и принц стал собирать поклоны. Шико оттачивал клоунаду, корча комично-важные рожи, изгибаясь в абсурдных позах. Келюс, Шомберг и Можирон ухмылялись, Сен-Люк улыбался, Эпернон фыркал. Подошел Майен и вытаращился. По расширенным свинячьим глазкам скользнули точки фальшивых свечей. Внутри ухнуло, как ком мокрых полотенец. Дыхание замерло — Шико снова его размотал; скрестил руки на груди. — Что вы на меня пялитесь, ваша светлость? Я не комплексный обед. Его окружили смешки; с точки зрения друзей Анжу, Лотарингский дом нуждался в унижении. Майен, часто дыша, приоткрыл рот и тряско дернулся в поклоне принцу. — Простите, ваше высочество, меня отвлекла случайно прилипшая к вам грязь. — Акцент его отличало растягивание гласных, превращавшее слова в скучливые. Анжу вздернул голову и облекся таким холодом, что пробрало даже Шико. — Это мой новый шут, — произнес он без признаков интонации. — Кажется, вы знакомы, герцог. — Взгляни на него, Анри, — сказал Шико. — Достойнейший образчик высшей аристократии. Когда герцог чувствует себя оскорбленным, он, будучи крайне трусливым и неуклюжим, не вызывает обидчика на дуэль, а прибегает к помощи своих слуг. Майен налился краснотой, готовый облаять, но взял себя в руки. — Очевидно, я просто брезглив, — толстый голос дрожал. — Если не готов драться с проходимцами неведомого происхождения. — Месье Шико дворянин, — из Анжу истекло еще немного холода. — Лучше вам запомнить это, герцог. — Как вам будет угодно, монсеньор. — Покарябал Шико взглядом и удалился к группе, которую возглавлял кардинал де Гиз-старший, здоровяк в сутане, которому больше подошла бы армейская гимнастерка. Генриха де Гиза среди них не было. — Однако, это низость, — Келюс покачал головой; свет померцал на гладко выбритых щеках. — Нельзя так злоупотреблять своим положением. — Он может себе это позволить, ничего тут не поделать, — пожал плечами Шомберг, но глянул сочувственно. — Ах, наш бедный друг, — эперноновское воркование источало такую медоточивую фальшь, что Шико сморщил нос, — как ужасно, что ты никогда не сможешь отомстить. На твоем месте я бы не показывался на людях из стыда. Правда, подумал Шико. Я опозорен на всю жизнь. Принц внезапно развернулся к Эпернону: — Не лезь, куда тебя не просят, — в той же арктической броне. Тот залопотал глазами и начал было оправдываться, как появилась королева-мать. Все устремились бить ей поклоны (Шико заприметил полную даму, которую видел у зоосада в ночь свадьбы; на ней было тяжелое роскошное ожерелье и дорогостоящий траур; мэтр Рене свое дело знает), а Шико нырнул в тень у широкой колонны, взрыхлил волосы на затылке и подумал, что история с Майеном не кончится никогда. Он заметил, что повзрослел, когда понял, что не все травмы можно исцелить, не все проблемы — решить. Майен может его прикончить, он может прикончить Майена, они могут дожить до седых мудей и бессмысленно, беспощадно прикокнуть друг друга, два никому не нужных хрыча, давно забывших, что привело их к противостоянию. — Идиотизм, — простонал он, стиснув веки до хруста. — Господи, почему всё — такой идиотизм? Стало жарко, он подергал плотно стиснутый воротник и пошел описывать бесцельные восьмерки между колоннами, воображая, что над ним летит кинокамера, запечатлевающая его мужественное, мудрое, совсем не идиотское лицо как центр вселенной. Потею, как свинья. В дверях появилась новая группа. Кто-то засмеялся, ввинтив звук ему в ухо. Интересно, где Наварра, подумал он. Почему не приветствует дражайшую тещу. Анжу, Алансон и Маргарита в изумрудном бархате тусовались вокруг матери. Он услышал краем уха обращенное к Алансону: — Что ж, сын мой, своей галантностью вы искупили все упреки. Алансон прижался губами к ее руке, закованной в замогильное сверкание. Шико порыскал глазами по залу. В основном он просто хотел его видеть. И увидел в квадрате тени на возвышении, отделявшей за кружевным металлическим бордюром небольшую площадку невысоким лестничным пролетом. Значит, Наваррский и обтянутое черной кожей гибкое растение с золотым капюшоном волос (верхняя часть лица под сеткой вуали) — баронесса де Сов. Грудь вызывающе плоская, подумал Шико. Колье расплескивало свет по меловой коже. Его курчавая голова маневрировала у ее уха. Сманеврировала к ее лицу. Она повернулась со вздохом и что-то сказала. Она держала в руке кремовую розу на длинном стебле. Шико не стал досматривать представление. (Они поцелуются). Он почувствовал, как его бока темнеют от пота. Пошел на выход, покалеченный этим днем, доставая телефон на ходу. Переполненный смыслами в скудном времени. В телефоне звучит доброжелательный баритон. Шико говорит: — Почтенный отец Горанфло. Не желаете ли напиться за мой счет? — Уточняет: — До зеленых чертей. — Кивает ответу: — Тогда жду вас в «Роге изобилия». По пустому коридору навстречу ему идет король Карл. По обе стороны шествуют две грациознейшие борзые с узкими головами и тонкими лапами. Рыжеватая и золотисто-палевая шерсть блистает. У собак аристократичные профили и независимый вид. Вокруг больше никого. Охранники неподвижны, как деревья. Король прищуривается на Шико. — О, шут моего брата. — Прищуривается еще. — Что-то у тебя вид невеселый. — У тебя тоже, — парирует Шико. — Хотя ты всегда такой. Рыжеватая глухо гавкает. Король фыркает; желтоватый свет с потолочных панелей прорезает новые морщины на очень белом лице. Шико ловит себя на том, что смотрит слишком пристально. Опускается на корточки. — Какие красивые, — говорит. — Как их фамилия? Король внезапно понимает шутку. — Азавак. Африканские борзые из пустыни Сахара. Раньше они там жили. — Они что, генетически модифицированые? — Скорее, клоны. Их вывели специально для меня. Они преданы только мне. — Здорово, — искренне говорит Шико. — Можно погладить? — Они не любят фамильярности. Но попробуй. Шико вытягивает руку, палевая изгибает шею и осторожно принюхивается, затем отступает. Рыжеватый не двигается с места. — Ой, — разочарованно говорит Шико. — Это предел ее доброжелательности, — усмехается Карл. — Феба добрее. Радуйся, что она не откусила тебе руку. А вот Актеон мог бы. Когда приходит моя мать, он всегда ощеривается. Не любят они ее. — Склонившись, с силой треплет голову рыжеватого. — Куда вы собрались с королевского приема, месье? — Вы тоже не торопитесь туда, сир, — он поднялся и потер колени. Кривясь, король задрал голову в водопад света, хлеставшего из широкого дверного проема. Разогнулся и произнес, словно в трансе: — Да, я их всех немного ненавижу. Иногда мне хочется, чтобы мы все утонули, как Атлантида. Только собак жалко. Псы гавкнули. Прижались к его ногам. Шико выждал пару секунд, за которые ему было больно из-за своих делишек, и сказал: — Я их тоже немного ненавижу. Тот глянул, как пырнул ножом. — И моего брата? Даже страшно стало. — Нет, — сказал Шико. — Он добрый. — Сандро? — Карл вскинул редкие брови. — Ты заблуждаешься. Мы все чудовища. — Он добрый, — резко повторил Шико. — Если бы ты с ним разговаривал, ты бы в этом убедился. В его лице что-то смешалось и разорвалось угрозой: — Не суйся не в свое дело, шут. Собаки зарычали; клыки замерцали жемчужинами. Он сейчас мучительно похож на Анжу. Или всегда был похож. — Я и не суюсь. — Шико подергал галстук и ослабил воротник. — Я еду в город напиться. — Счастливчик, — вздохнул король. — Хотел бы я тоже отсюда вырваться. — Так в чем дело? Поедем со мной. Открою тебе приличный кабак. Там и кормят вкусно. Ты, — взвесил его взглядом, — недокормленный, твое величество. На кой хер тебе все наши налоги, если ты даже поесть нормально не можешь? — Хороший вопрос, — хмыкнул он. Снова вздохнул, покачивая головой. — Рад бы, но не могу. Расскажи что-нибудь смешное. Шико задумался. — Центр Парижа. Стоит мужик в пробке. Вдруг стук в окно. Там охранник в королевской форме. Мужик опускает стекло и спрашивает, что надо. Охранник говорит: «Понимаете, террористы взяли короля в заложники и требуют десять миллионов выкупа, иначе они обольют его бензином и подожгут. Мы решили пройти по машинам и спросить, кто сколько даст». Мужик говорит: «Ну… я литров пять могу дать». Карл с резким, режущим хохотком хлопнул его по плечу: — Выпей за мое здоровье, шут! И поманив собак, повел в зал, в осиянное светоносное. Шико пошел в противоположную сторону; в их двоякой ходьбе был смысл, он думал о нем, пока счетчик такси стучал, а потом — перестал.