Богоматерь цветов

— Он видел во мне — меня. Он превращал в праздник каждый наш совместный день. И вот однажды… однажды я поняла, что не одна я такая счастливая.

— Ой, я так рада за тебя… Подожди. В каком смысле?

— В том смысле, подруга, что он делал счастливой буквально каждую, кто шевелится.

Шоу «Осторожно, модерн!»

Щека колотилась о подушку, рука карабкалась по простыне, другая, согнутая в локте, затекала под тяжестью головы; ухо терлось о путаницу волос. Внутри откликалось сильнее, чем в предыдущие два раза, — давление, и пульсация, и жар. Он заметил, что ощущение было не линейное, а волнообразное: накатывало, отступало, снова накатывало. Мошонка и напряженный член были раздувшиеся и тяжелые, но он впервые не хотел себя трогать и даже не хотел, чтобы это делал Наваррский, маячивший у него за спиной над краем плеча — его вспушенные кудри, его сжатый рот, его шало блестевший взгляд. Наварра с торжествующей ухмылкой толкнул его на кровать и сам раздел — не жестко, а с игривой горячностью. В нем было столько щенячьего и подросткового, что Шико подумал в некий момент: «Я подчиняюсь ему, потому что это забавно», и не понял, правда ли это. Пока Наваррский целовал его шею и грудь, он ничего не делал, позволяя утвердить контроль над собой. Один раз запустил руку ему в волосы и оттянул его голову назад, чтобы столкнуться глазами. Властный жест прожил недолго. Наварра схватил его за плечи у самой шеи и мокро всосался ему в рот — от долгого поцелуя закружилась голова, реальность зарябила, как неисправный телевизор, и пока не выровнялась. Он лег на бок и задрал колено. Тело не сопротивлялось. Оно ждало. Наваррский вошел мягко и медленно, заклинился и залез языком ему в ухо. Икра и бедро затряслись. Наваррский перевел дух. Снова двинулся, глубже зарывшись в него пенисом и языком, совсем сбросил скорость и лишь затем стал разгоняться. Загадочное место он нашел сразу — Шико вздрогнул, напрягся и тихо выдохнул. Искры из глаз. — Хорошо? — прошептал король. Губы сомкнулись и разомкнулись, ответ сначала оформился невнятным звуком. Он закинул руку назад и подтащил его за шею (хотел удержаться или его потрогать). Выпустил и слегка оттолкнул. — Не останавливайся, — проговорил он глухо. Несколько раз он издавал короткие, беззвучные стоны. Наваррский пальцами комкал его бедро, и качал, и качал снова и снова. Спина дрожала, рука на кровати сжалась в кулак, другая под головой наоборот анемично раскрылась, но после вцепилась в воздух, что произошло незаметно для него. Под веками кружили свинцовые стружки света. Сердце колотилось, сводило ноги и бедра. Он ожидал чего-то мгновенного, как выстрел, после которого темнеет в глазах. Вместо этого шло долгое, тягучее напряжение, которое росло не в паху, а из глубины таза, разветвляясь под ребрами. Когда достигло пика — невероятно острого, почти болезненного — с губ слетело полубессознательное, удивленное: — Черт… Мир замер, тело свело долгой, длящейся целую вечность судорогой, а потом отпустило — не резко, а волной, оставляя после себя не привычное опустошение, а странную, звенящую полноту. В промежности, в тазу, внизу живота продолжалась медленная пульсация. Под кожей плыл размягченный жар, от крестца до поджавшихся пальцев ног. Наварра превратился в сплошные толчки; его бедра бились об него, бились и тряслись все быстрее, быстрее и быстрее. Он зажмурился крепче, спазм не проходил, его как будто снова начало вытягивать. Накатила вторая волна — слабее, но все еще разрывающая, долгая. Какого черта мне так… Я ведь даже… Тело напряжено, как струна, и внезапно опять. Показалось, что сейчас помрет, и снова мощная, неконтролируемая вибрация. Он хрипло, в голос застонал. — Эй, — выдохнул Наварра и ритм замедлился. Чувство все еще шло изнутри вверх, особенно по позвоночнику. — Эй, — Наварра остановился. Внезапное яростное желание избавиться от любых прикосновений. Шико распахнул глаза и попытался скатиться с него, как дурак. Разразилась возня с хлюпаньем (что там хлюпает? воздух?). Эрекция не опадала, усиливая растерянное изумление. Он уронил лицо в подушку. — Эй, — повторил Наваррский. — Тебе так больно? Когда Шико не ответил, он пробормотал: — Блин. Спина и ноги дрожали. Поднял руку, потер глаза и обнаружил слезы. Слезы, бля? Это как? По зубам заехал нервный смешок. — Эй, — повторил король в четвертый раз, поелозил по сбившейся простыне и попытался повернуть его к себе. Шико сбросил его руку плечом. В голосе тревожное раздражение: — Бастьен, что с тобой? Удивленный самим собой, Шико все-таки повернулся, избегая смотреть ему в глаза (установил взгляд на влажной скуле и ухе под тенью кудрей). — Не понял, — выдал он фразу одним сиплым, резким толчком, втянул носом слизь и потряс волосами. — Я как будто вырубился… Наваррский нахмурился и поднялся на подушке, сместив голову из фокуса его глаз. — От боли? — Не, — прошептал он. Хотелось спрятаться. Он заставил себя посмотреть на него. — Как будто упал. Но не упал. Тот вздернул брови: — Сознание потерял? На это он уже не мог отвечать и стал отворачиваться. — Подожди! — с досадой воскликнул Наваррский, цапнув его запястье. — Но если было не больно, значит, приятно? — Да епта, — вздохнул он. — Говорю же, не понял. Странно очень… — Другой вздох оборвал речь. — Все тело… отключилось. Или мозг. На секунду меня вообще не существовало, с ужасом подумал он. Бедром он чувствовал его пах, у Наваррского все еще стоял. Ну да, он не кончил. Хотелось пить. Наварра вдруг улыбнулся; от его улыбки закололо тревогой: он смеется надо мной? — Я знаю, что с тобой случилось. — Он потерся коленкой о его коленку; дыхание рассеялось в смехе. — Угадай. — Прикалываешься, — сказал Шико холодным надтреснутым тоном. — Ну, и что это было, Пух? Тот захихикал: — Оргазм, бумер. Ты кончил. Шико подумал, что ослышался. Он медленно перевел взгляд на свою черную лобковую волосню и обмякшие гениталии. — Да ну, — он зачем-то посмотрел на хуй Наваррского, тот тоже уже размягчался, латекс презерватива съеживался. — Нет там ничего. И я бы заметил, верно? Он неловко хохотнул. — Поверь мне. — Король, напротив, перестал улыбаться, его ладонь впечаталась в грудь Шико, словно для пущей внушительности. — Алекс… Александр мне об этом рассказывал. Парень, с которым я спал. Это в армии было. Он говорил, что это было потрясающее ощущение. Чистый кайф. А член не брызжет. Это просто… — он убрал руку и поболтал в воздухе неопределенным зигзагом. — Внутри. Шико почувствовал себя совершенно дезориентированным и отупело уставился на него. — Как женщина? — Как мужчина. — Улыбка вернулась, и в ней обозначился намек на его обычное самодовольство. — У мужчин внутри есть кое-что. Я это чувствую, когда я пальцами… — Он немного смутился. — У женщин этого нет, поэтому им не нравится анальный секс. То есть, может быть, некоторым женщинам нравится, но не так. Это только с мужчинами. Не знаю, у всех ли так, но ты получаешь удовольствие. Наверное, ты сначала расслабиться не мог, поэтому было больно. А теперь расслабился и… — Он резко раскрыл кулак и помахал пятерней. — Взрыв, фейерверк! Тебе кайфово, когда тебя имеют. — Правда? — пробормотал Шико; в нем все раскололось и ссыпалось в кучу ошеломленного отчаяния. Его предательское тело. В улыбке мелькнула филигрань блестящих зубов: — Но это же супер, да? Два разных вида оргазма, и все твои. И все мои. Можно с хуя не слезать, заодно мой неугомонный мозжечок отдохнет. Я стану членозависимым. Я увязну в членотопи. Бля-я-я… Мышца на бедре Наварры дернулась слишком близко, и Шико отпрянул, не зная, что сказать или сделать. Его сухие, слипшиеся губы предпочли бы молчание. А Наварра был настроен на болтовню (щеки, глаза сияют так, что от него телефон можно заряжать). — Но не всегда все проходит без кульминации. Гийом, другой парень, с которым я в армии спал…— Он коснулся плеча Шико, плечо вздрогнуло. — Кстати, я был его первым, как у тебя. Он говорил, что когда ты кончаешь, я имею в виду, когда с залпом, это сильнее и дольше, чем обычный оргазм. Так что иногда бывает сухо, а иногда… Шико уронил голову (пах онемел) и промямлил: — Ясно. Он ничего не понял; в груди грузно ворочалось. Слезы снова наткнулись на ресницы и пощекотали ноздри, и в то же время ему хотелось рассмеяться. И он преувеличенно грубо заржал: — Охренеть, да? Кончил внутри. Это все равно что быть женщиной, что бы ты ни говорил. — Не душни, — Наварра поморщился. — Какая из тебя женщина? Знаешь, Гийом был ростом почти с тебя. Тоже крутой и брутальный. И ему это нравилось. Ты просто еще не привык. Но мы потренируемся. Он усмехнулся, и впервые Шико почувствовал, как его высокомерие выводит его из себя, а собственная испуганная робость опротивела. В животе загустел гнев, и он не стал его подавлять. — Ты с половиной армии тренировался? Сколько у тебя было парней? У тебя правда двое бастардов? Из-за такой демонстрации эмоций он опять стушевался и совсем нерешительно посмотрел, увидев, что Наваррский напрягся. Желваки заиграли на скулах, глаза сплющились в злые щелки. Шико полез туда, куда вход был запрещен. Анжу говорил: он упорхнет в свою жизнь, в которой тебе не будет места. Король убрал руку с его плеча. — Парней было меньше, чем ты думаешь, — ответил он звенящим от натяжения голосом и сгорбился над пахом, чтобы снять презерватив. — Да, у меня двое внебрачных детей. Я их не забываю. Когда девочка вырастет, я найду ей хорошего мужа. Мальчик получит титул. И я намерен завести еще детей. С моей женой. Это то, что ты хотел знать? Шико был не уверен, что именно хочет узнать. — Неважно, — он робко потянулся к нему. — Правда, забудь. Наваррский, словно не замечая его движения, сполз на нижний угол кровати, встал и пошел куда-то. «О, Боже, — подумал Шико, — он сейчас уйдет». Паника заметалась, стерев остатки эйфории — если это вообще была эйфория — оставившей после себя пульсирующую усталость в пояснице, тазу и напряжение в анусе, который все еще казался слегка приоткрытым. Страх шепнул ему: ты не сможешь делить его с баронессой де Сов, со стойкими оловянными солдатиками, официантками и герцогинями. Когда Маргарита откроет ему дверь в свою спальню, ты сойдешь с ума от ревности, станешь несчастным и злым. Наваррец, кажется, понял это, хотя он еще эмбрион. Пошел он к окну, где сквозь задвинутые шелковистые занавески осыпался теплый и мягкий свет. Золотистый в золотой раме — на него было почти невыносимо смотреть, он так сильно отзывался внутри, продираясь сквозь три слоя мыслей, настороженности, осторожности. — Блядь, блядь, бля, — прошептал Шико. Повысив голос: — Анри, я не хотел… Это прозвучало так жалко, что он заткнулся. Король взял со стола бутылку розового вина, которое они едва пригубили, когда вошли в номер, торопясь заняться любовью. Он поднес ее к губам и отпил; свет отполировал его тело и волосы, тронув густой медью, и показалось, что он пьет расплавленный металл. За шторами в дымных шалях вздымались небоскребы и солнечная дуга. Огромное окно звуконепроницаемое, стены толстые; Шико поежился от тишины. Наваррский молчал, он молчал. Упершись кулаками в простыни, он перекатился на пятки и разглядывал его силуэт против бледного фона штор. Силуэт хмурился. Шико подумал: он правда злится. Еще раз попытавшись исправить положение: — Мне все равно. Нет, соврал, — он потряс волосами, отвращенный собственной фальшью. — Мне не все равно. Но ты ничего не обязан мне объяснять. Наварра взял с серебряного блюда гроздь винограда с крупными пурпурно-красными ягодами, и, к облегчению Шико, вернулся в постель. Присев на краешек, встряхнул розово-рыжее в прозрачном стекле бутылки и отпил (его горло заметно дернулось), глядя на торжественный мрамор стены, мимо Шико. Страшно захотелось обнять его теплые щеки, его гладкие плечи. Он поерзал, отодвигаясь назад, надеясь, что Наварра взберется на матрас, но тот остался на месте, покачивая то бутылкой, то виноградной гроздью. Обхватив ягоду губами, оторвал и протолкнул в рот; под щекой образовался бугор. Он раскусил и начал жевать. Лицо было, как у Сфинкса, который на все вопросы отвечает лишь: «Может быть». Шико сказал: — Наверное, это все из-за секса. Я даже не знал, что так бывает. Для тебя это всего лишь еще один раз с мужиком, а для меня это опыт. То, что было сегодня…— Продолжил, и голос у него охрип, искривился: — Это что-то во мне изменило. Еще ты мне очень нравишься. — Он сглотнул. — Ну я и ревную, что пиздец. Кажется, я вообще жутко ревнивый, только раньше не знал. Наваррский молчал; разок Шико заметил, как он дернул головой, схватив какую-то мысль за хвост, но не стал высказывать. — Ты… — Шико осекся, попытавшись положить руку на его согнутое колено и увидев, что колено перебралось от него подальше. — Я понимаю, почему ты взбесился. Мы ведь едва знакомы. А я уже предъявляю претензии, да? На твоем месте я бы тоже возмутился. Мы же просто переспали пару раз. — Он добавил то, в чем была капля вранья и капля истины: — Не умаляя блаженную механику, секс — не главное. Слишком гладкая маска его лица наконец дала трещину. Он протянул Шико бутылку и хрипло усмехнулся: — Ладно, — наблюдая, как тот пьет, — Похоже, для тебя совсем неважно, что я король. Я просто парень, с которым ты спишь. Я мог бы, — он хмыкнул, — не знаю, быть барменом. И носить полиэстер. Шико вытер мокрые губы тыльной стороной ладони (у вина был вкус персика и малины). — Полиэстер меня бы точно не смутил. Кому какое дело до полиэстера? — Обычно людям есть дело. — Не мне. — Тогда для меня это тоже опыт. Шико неуверенно улыбнулся (внутри шевельнулось тепло, мягко обхватившее сердце). Окно сквозь занавески залило ослепительной желтизной — солнце начало клониться к вечеру. Кондиционированный воздух в номере прогрело до потливой томности. И ты сидишь тут, как солнце, отрывая ягоду от грозди и поднося мне ко рту. Я сдавливаю виноградину между зубов и сладость орошает язык. Ты улыбаешься, тогда я кусаю твой палец, зная, что тебе это понравится, и — о да, я смотрю тебе в глаза, но уверен, что твой член дернулся, начав наливаться кровью, право, не знаю, что будет дальше, может быть, надо жить одной короткой минутой, как советуют коучи в соцсетях, излучающие просветление, проапгрейденное фотофильтрами. Я притаскиваю тебя за бедра к себе, передо мной дамба плоти и напряженный пенис в золотой курчавой трапеции, сверху на меня смотрят приоткрытые губы, смятые нижние веки, лохматая корона волос, потом, удерживая меня за плечи, ты входишь в мой рот и подаешься назад — снова и снова, достаточно долго и глубоко, чтобы мои челюсти начало сводить, мускулы окаймили резиной заднюю сторону шеи, в глазах помутилось (снова от слез?), а горло заклокотало резким давящимся звуком. Я отпрянул и глотнул воздух, выкашлял и снова глотнул. Ты сощурился на меня, губы на миг сжались, ноздри раздулись, ты уперся одной рукой мне в плечо, сплюнул в ладонь и быстро закончил дело, оставив перламутровые разводы между моей шеей и грудью. Рывком поднялся на колени, одно колено перенес через меня, упал рядом и сказал: — Мне просто нравится развлекаться с парнями. Я перед ним вывернулся наизнанку, подумал Шико. Дважды. Он провел рукой по липкой грудной клетке, полуосозанно фиксируя момент. По щеке тек пот. — А, — сказал он. Тот, кто раздает свою любовь всем, не любит никого. Ненавижу, когда мой принц оказывается прав. И принц больше не мой. Шико подвигал челюстью и потер забронзовевшее предплечье. Отвел взгляд к окну, где разгоралось так, что казалось, будто небо сейчас взорвется. Наварра сел, скрестив по-турецки ноги. — Я хочу, чтобы ты был в моей свите. Но… — Он почесал кончик носа костяшкой пальца. — Ты спрашивал про парней. Со мной такое случилось впервые, когда я был еще почти ребенком. Дикий краш был. — Что? — не понял Шико. — Влюбился. Шико сел и удивленно встопорщил брови (маленькая, мерзкая лазейка для надежды): — В мальчика? — В девочку. В дочку нашего садовника. Ее звали Флереттой. Она была… — по губам размазалась ностальгическая улыбка. — А, — сказал Шико во второй раз и отвернулся к полыхающему окну. — В общем, ничего в ней особенного не было. Когда светило яркое солнце, глаза у нее становились цвета апельсиновой кожуры. Она помогала отцу в саду и от нее приятно пахло — цветами, травами… Не духами, а чем-то таким, настоящим. — Ностальгия разогналась, придав интонации тягучесть. — И встречались мы тоже в саду, у нас было любимое персиковое дерево. Я забирался на него, срывал персики, и мы их ели. С тех пор я обожаю персики. Матушке об этом доложили, — он усмехнулся. — Она вызвала меня в свой кабинет и строго велела, чтобы я не пользовался своим положением. Девушка должна выйти замуж невинной. Мама всегда заботилась о наших слугах, и голову мне бы оторвала, если бы я позволил себе лишнего. Так что мы с ней просто целовались пару раз. Я стихи ей посвящал и читал, — на лице перемешалась улыбка и гримаса. — Они были ужасными, хотя она все равно восхищалась. Может, потому что я был принцем. — Я думал, ты не пишешь стихи, — сказал Шико. Он пожал плечами. — С тех пор и не пишу. Я стараюсь не делать того, к чему у меня нет способностей. Поэтому я не занимаюсь фехтованием. Несколько раз попробовал и бросил. — Лучше быть плохим фехтовальщиком, чем никаким, — сказал Шико. Наваррец покачал головой. — Не согласен. Кладбища полны плохих фехтовальщиков. Я предпочитаю окружать себя хорошими. А ты, я слышал, очень неплох. Если собираешься драться с Бюсси. Умненький маленький мальчик, подумал Шико. Ужасно, ужасно милый. В основном. Он пошарил у кровати, нашел бутылку и осушил наполовину парой мощных глотков. — Так что с парнями? — осведомился он развязно. — Как они вписались в твою первую любовь? — Слушай, — он вдруг придвинулся и вдруг спросил, эдак проникновенно, — тебе же девушки нравятся? — Ну да, — удивился Шико. Он кивнул: — Я сразу понял, что ты не педик. Шико моргнул, челюсть щелкнула. — Ты меня в жопу ебал, — сказал он еще грубее и вульгарнее. — И что? — Он фыркнул (этот звук у него всегда выходил громким). — Дело же не в этом. — А в чем? Он постучал пальцем по лбу: — В голове. Ты просто балуешься с мальчиками, как и я. — Неужели, — процедил Шико сквозь зубы. — В смысле, почему бы и нет? Парни могут быть горячими. Они могут делать лучший минет. Они не такие обидчивые и капризные. И не нужно клясться в вечной любви и жениться каждый раз, когда кончаешь. С такой интонацией, точно он что-то умное объясняет. — Ага, — сказал Шико. — Сухо и комфортно, как женские прокладки. К тому же парни не могут забеременеть, так что тебе не придется вести неловкие разговоры с родителями. Наварра пожал плечами, приманив предплечьем солнечный блик. — А в чем я неправ? Кто был твоим первым? Готов поспорить, это был парень. Если только ты не путался со шлюхами. Шико заерзал, Шико отпил еще; вся его перспектива опять схлопнулась и сложилась наизнанку. — Я не бегал по девкам, — признал он. — Да, в первый раз я с другом… — он не смог удержать смешок, — баловался. — Видишь! — обрадовался Наваррский, и Шико почувствовал, что слегка сходит с ума от этого разговора. — Потому что с девочками было нельзя, а с потаскухами противно. — (У меня денег не было, подумал Шико). — С Флереттой мы гуляли и разговаривали, однажды она сплела цветочный венок и надела мне на голову, как корону, — мечтательно вздохнул он. — Иногда я представлял, что она заколдованная принцесса, и мы вместе убежим из дома. Это было как приключение в волшебном саду. Но мне уже хотелось… Так что я дурачился с моим пажом. Я его не принуждал, ему нравилось. Я всегда знаю, когда меня хотят. — (В сопровождении самоуверенной ухмылки). — Ну, мы не делали ничего особенного, просто возились. Он пару раз попробовал ртом, но вышло не очень, мы не знали, что делаем. Шико вспомнил сеновальный опыт парным летом: маловато слюней и много зубов. Еще больше суеты и неловкости. Вспышки перед глазами от изумления и похоти. — А потом меня в армию увезли, — Наваррский забрал у него бутылку, сделал глоток, облизнул губы, вернул бутылку. — Там было с моим адъютантом. Алекс был старше меня, и всему меня научил. Он погиб. — Возникла кратчайшая тень кручины, и Шико как-то невнятно смутился. — Жизнь мне спас, кстати. Один новобранец уронил гранату в окопе. Алекс вышвырнул меня наружу, а сам бросился на нее. Его в клочья разорвало. — Сожалею, — пробормотал Шико. — Угу, — протянул Наваррский и с размаху распластался на кровати наискосок. — Хороший был парень. Очень преданный нашему делу. «Преданный тебе, — зло подумал Шико. — О, мои владетельные сеньоры. Добрые христиане. Отцы народов». — А потом я Гийома в шахматы выиграл, — сообщил Наваррский. — У Конде. Он сначала был его адъютантом. Я зашел к нему, вижу сасного мальчика, — Шико услышал его хищную усмешку. — Подумал: зачем он моему братцу? Он не умеет наслаждаться жизнью. Напоил его, обыграл в шахматы и забрал Гийома себе. Правда, он дурачок был, с ним особенно не поболтаешь, как с тобой. Иногда скучно было. Шико опрокинул вино в рот и высосал до капли; с трудом удержался, чтобы не швырнуть бутылку о стену. Или в короля Наваррского, вытаращившего в его сторону две невинные золотые пятки, сладко потягиваясь, лениво зевая. Шико так взъярился, что его возмущение лишилось голоса. Он встал, преувеличенно громко шлепнув босыми ступнями по полированному паркетному полу, отражавшему солнце крученым бликом. — Наверное, тебе пора собираться. Вечером во дворце прием. Тебе нужно там быть, не так ли? Наваррский поднялся гибким кошачьим движением, и в блестящем темном прищуре померещилось что-то недоброе. — Ты мной недоволен, — сказал он. — Но Алекс был моим слугой, и ему положено было отдать за меня жизнь. И мне не обязательно быть за это благодарным. Я король. — Слушай меня внимательно, твое величество, — Шико перевил руки на груди, борясь с желанием соскрести присохшую сперму. — Если ты пользуешься людьми как вещами, ты потеряешь их преданность. У них останется только долг. А чувство долга — телега с несмазанными колесами. Она едет, но плохо. И далеко ты на ней не уедешь. Наваррский внезапно подошел очень близко, задрал голову и положил ладонь на его плечо, как маленький горячий камень, тяжелым жестом, которого не должно было быть в его теле с учетом невысокого роста и невеликого веса. Но жест вышел королевским. — Ты мне правда нравишься, — и голос его сделался очень шершавым. — Но тебе следует подумать, хочешь ли ты принести мне присягу. Шико проткнул его покровительственную руку взглядом. — Что случилось с Гийомом? Наварра недоуменно вскинул брови. — Ничего. Он прослужил со мной в армии почти год, а потом весной вместе с остальными приехал в Париж. Он брат Арманьяка и живет с их сестрой, — нахмуренность стала глубже в попытке вспомнить, — он тоже собирался жениться. Или уже женился. — Вы были с ним почти год и так и не соизволили узнать, как он живет, сир? Рука отдернулась, как будто он обжегся. В лице разлилась упрямая мальчишеская злость. — Он был со мной почти год, а я — нет. Он был моим слугой, и мы иногда трахались. Шико захотелось дать ему подзатыльник. — Ты безмозглый сопляк, Анри, — сказал он. И его выпученным оскорбленным глазам: — Я шут и пользуюсь своей прерогативой говорить правду коронованным ослам. Пригласи этого парня во дворец и удели ему полчаса своего драгоценного времени. Чтобы при необходимости он тоже бросился на гранату и не думал о том, стоит ли спасать человека, который трахал его в задницу целый год, а потом забыл, как его зовут. — Я помню, как его зовут! — и топнул ногой, явно чуть ушибившись; его миленькие гениталии, и волосы, и вся миловидность подпрыгнули (Шико рассмеялся про себя; приятно), и пылинки в воздухе раскачивались вокруг силуэта, а лето почти закончилось, исшрамировав его шкуру и озадачив душу. Наварра выдавил поспокойнее: — Я подумаю. — Потом напряженно: — Лучше нам вернуться во дворец по отдельности. Сегодня вечером в коридорах будет многолюдно. Мне не нужны сплетни о том, что шут герцога Анжуйского делает с королем Наварры. Шико против воли полюбовался им — сиятельным, голым, сердитым, пожал плечами и пошел в душ (в номере было две ванные), где тянул время, чтобы не сталкиваться в комнате с Наваррским, ведь сказать им было больше нечего. Вернулся он в пустое помещение, пошел к окну и раздвинул шторы, надавив на рамы, толкнул их, ворвался в голубоватую гарь, пробуренную желтым. Расходившиеся облака обнажали солнце. Сквозь пелену смога в высоте ревел вертолет. Скоро все станет слякотью и воспоминанием, которое не стереть чистой логикой. Может, я ошибся в своем предчувствии катастрофы. Мир выглядит неподвижным. Большей частью ничего никогда не происходит, а когда происходит, когда события поворачиваются другим углом, когда часы отбивают полночь, — циферблат слишком большой. Человек не может разглядеть, что сотрет скопление атомов в небытие. В моем случае, впрочем, есть определенность. Через несколько дней господин де Бюсси, достойный господин де Бюсси, прославленный сеньор де Бюсси, проткнет мою требуху килограммом заточенного железа. Может, надо было признать, что я его (их) люблю. Может, пустота окажется не пустой. Я узнаю, в чем тут замысел, который я видел чередой порезанных образов? (он вперил взгляд в свет) Так или иначе, этот цирк кончится.