The Alpha and the Omega

And I saw it was filled with graves, And tombstones where flowers should be; And priests in black gowns were walking their rounds, And binding with briars my joys and desires.

Ситуация перестает быть забавной для всех участников за столом в кухне агентства. Неро сидит набычившись, сложив руки на груди; Данте мечется от стола к мойке и обратно, силясь пошутить и разрядить обстановку; а Вергилий просто мучается от вынужденного общения с этими двумя, когда он мог бы отдохнуть. И от странного, непонятного чувства, что он что-то упускает из поля зрения — не слишком приятное ощущение для бойца. Он скользит взглядом от Неро, напряженного, кажется, будто сжатого, как пружина, к Данте, обманчиво расслабленному, а на деле такому же нервному. Чуть задерживает взгляд, улыбнувшись самым уголком губ, и Данте мгновенно отвечает улыбкой, не задумавшись ни на секунду. И Вергилий успевает уловить вспыхнувший огнем всего на мгновение взгляд Неро. В ту же секунду Вергилий улавливает ту эмоцию, что тревожила его с самого начала. Неро ревнует. — О, — тянет Вергилий почти без эмоций. — Вот как. В ответ на это Неро срывается с места и скрывается на втором этаже агентства.

***

Они ругаются в соседней комнате уже с половину часа. Не слишком громко, что для Данте можно считать победой, потому что он шумный донельзя, но достаточно громко для демонически обостренного слуха. Вергилий не вникает в суть спора, однако кое-что улавливает, отвлекшись от книги. И прекрасно знает, что суть — это он сам. Неро не скупится на эпитеты злым шепотом, срывающимся и дрожащим — мальчишка совсем, что с него взять; когда-то и Данте был таким же, невыносимо наивным и открытым. Когда они встречались последний раз, уже оброс броней, но недостаточно, чтобы не пронять, да и сейчас все еще недостаточной для полноценной защиты от слов, не действий. У Неро же все еще впереди, так далеко, почти недостижимо далеко с высоты его прожитых лет. Если только не найдется тот, кто научит искусству защиты раньше. — Мы с ним… — Данте ерошит волосы, раздраженный необходимостью оправдываться. — Блядь, Верг, ты постоянно что-то ломаешь своими появлениями, королева драмы. Вергилий коротко хмыкает, оставляя при себе колкое замечание по поводу того, кто устраивает драмы, и переворачивает страницу. Данте подходит ближе, как большой кот, бесшумно и плавно, обходит по кругу, за спину, встает между окном и креслом, заслоняя свет. От него идет ровный, физически ощутимый жар — пожалуй, смесь гнева с возбуждением. Значит, мальчишка его распалил, сам того не понимая, и сбежал, будто не зная, как Данте решает разногласия. Вергилий улыбается, склонив голову, чтобы скрыть улыбку, а одновременно с тем приоткрыть шею для прикосновений. — Думаю, что он имеет на тебя все права, Данте, — негромко и ровно говорит он. — Имеет право испытывать гнев. Данте коротко рычит, будто раздраженный зверь, близко и жарко, посылая по открытой коже россыпь мурашек. Атмосфера в комнате сгущается почти физически ощутимо, воздух обжигает легкие. Данте перевешивается через спинку кресла, рискуя опрокинуть их обоих, утыкается лицом в чужую шею, втягивая носом запах брата, будто пес, напавший на след. И кусает, не удержавшись, сжимает зубы до проступившей на коже крови, собирает языком и губами алые капли, попутно растирая по шее до самого плеча. Вергилий стонет сквозь зубы, вцепившись до побелевших костяшек в волосы на затылке брата, притягивая его ближе, вжимая ртом в себя. А Данте не надо просить дважды, он свешивается сильнее, кусает за шею под подбородком, прижимает легко, удерживая и подавляя. Скорее пытаясь, но сейчас ему это дозволено. Особенно, когда Неро смотрит, застыв у двери, сжав пальцами косяк. Вергилий едва заметно улыбается, движением руки приглашая присоединиться. Почему-то его приглашение остается без ответа. (Четверостишие из эпиграфа — The Garden of Love) Но, где раньше пестрели цветы, Лишь кресты да надгробья стоят, И святые отцы вьют из тёрна венцы, Чтоб обречь на закланье радости и желанья. (Блейк в переводе Д. Смирнова)