Не дай нам разминуться

Этот взгляд такой теплый, родной, добрый - Я знаю, что видит жертва в глазах кобры.

Тьма сгущается. Резко, рывками, вмиг оплетая все вокруг. Чернильная клякса, в ускоренной съемке расползающаяся по белому кафелю. Касается кожи, ползет вверх по рукам, прилипая, словно тонкая тягучая холодная резина. Дышать становится почти невозможно, когда непроницаемая чернота ползет к шее, по пути сдавливая ребра до судорожного выдоха. На миг она останавливается, затаиваясь, словно кобра. А затем со всех сторон мрак пронзает пронзительный крик, полный боли, истошный, последний. И тьма смертельной удавкой в один момент смыкается вокруг горла. Черт, черт, черт. Хэ впивается пальцами в холодную простынь, собирая ткань в кулаке. Крик до сих пор эхом разносится в голове, и Тянь медленно садится на кровати, судорожно пытаясь разглядеть в темноте очертания студии. Свет ночного города не дает помещению утонуть во мраке, но от этого ничуть не легче. Сердце до сих пор бьется как сумасшедшее, зудящим гулом отзываясь в висках, и это просто так не проходит: Хэ Тянь знает не понаслышке. Паника до сих пор едкой взвесью сидит над диафрагмой, не давая спокойно дышать. Телефон находится где-то в скомканном одеяле, и Хэ устало всматривается в экран, вбивая текст. «Ты спишь?» Ответа не следует, потому что, кто, черт возьми, не будет спать в четыре утра? Нажать кнопку вызова — одна секунда и день обеспеченной злости невыспавшегося Мо, которому явно до звезды причины, по которым обнаглевший Тянь может нуждаться в его внимании в такое время. Но в груди все спирает, и Хэ падает на подушки, слушая тихие гудки. На второй раз голос на том конце равнодушно сообщает, что абонент недоступен. Выключил телефон, значит. Город за окном даже и не думал просыпаться, кутаясь в плотное одеяло облаков. Все вокруг серое, серое… Тянь отбрасывает телефон на другую сторону кровати и утыкается лицом в подушку, зажмуриваясь. Паника не уходит, приживаясь жгучим чувством где-то внутри, а сон так и не является, оставляя Хэ в далеких друг от друга, но давящих стенах квартиры.

***

Появившееся солнце лучше это утро не делает, зато за него отлично справляются кружка горького кофе и пара сигарет, и еще одна — перед школой.

***

— Малыш Мо, — Хэ позволяет улыбке расползтись на своем лице, когда Рыжий сердито оборачивается, почувствовав тяжелую руку на плече. — Еще раз меня так назовешь, и… — Не ори, голова и так трещит, — Хэ крепче сжимает кисть, и Шань замолкает, продолжая сверлить брюнета гневным взглядом. Знает, что если не заткнется — на коже могут остаться синяки от сильных пальцев. — Почему ты мне не ответил? Гуань бы хотел сделать вид, что не понимает, о чем речь, но злоба накатывает с невиданной силой, и он, как и всегда, просто не может промолчать: — Потому что ты, больной ублюдок, позвонил мне в четыре часа утра! — Мо в раздражении морщит переносицу и смотрит на Тяня так, будто пытается понять, почему же тот такой еблан. — Что с тобой, блять, не так?! Тянь внезапно замирает, переваривая брошенные Рыжим слова. Действительно, что с ним не так? По спине пробегает неприятный холодок, но Хэ с легкостью надевает на лицо ухмылку. — А если я, ну, в канаву, например, свалился и помираю там один-одинешенек? А ты так жестоко меня игнорируешь, — Тянь с непередаваемым удовольствием наблюдает за тем, как закипает Мо: даже кончики ушей покраснели. Сплошное очарование. — Ну вот в канаве тебе самое место, — если бы мог, то не говорил бы — шипел. — Мне бы тебя там очень не хватало, Рыжик, — Хэ одним плавным движением притягивает Шаня ближе к себе и проникновенно заглядывает в сощуренные светлые глаза. — Представь: мы, одни, в канаве… — Отвали, идиота кусок! — Мо ужом извивается и выскальзывает из сильных рук, тут же отходя на шаг назад. И так чудно тушуется, что улыбки не сдержать. Тянь почти что любовно оглядывает заостренные черты Гуаня, чувствуя внутри привычно разливающуюся от взгляда на него теплоту. — Сейчас начнется урок, так что придется, — Хэ нехотя убирает руку с острого плеча, разглаживая складки на белой рубашке. — Придешь ко мне сегодня? — Нет, — Рыжий дергано поправляет лямку рюкзака на плече и косится исподлобья. — Почему? — почти неощутимое, но знакомое разочарование, прохладной волной облизывает нутро. — Не до тебя, придурок, — опять хмурится и, развернувшись, собирается было уходить, однако медлит, не трогаясь с места еще несколько секунд. Но сильная рука не притягивает к себе вновь, а Тянь просто стоит, потускневшим взглядом прикипев к рыжему затылку. — И отвяжись от меня уже наконец, заебал, — не выдержав, сам оборачивается, и натыкается на внезапно изнеможденный взгляд темных глаз. Хэ коротко кивает и, хмыкнув, аккуратно обходит ошеломленного Мо, устремляясь прочь. Рыжему хочется поймать его за рукав, встряхнуть, да так, чтобы ткань по швам затрещала, и спросить: «Какого черта ты не язвишь? Просто уходишь, серьезно?!». Но он лишь в легкой потерянности провожает чуть сгорбленную темную фигуру взглядом. Хэ на уроке нестандартно растерян: слова учителя проскальзывают мимо, а тихий шорох перешептываний одноклассников невероятно раздражает. Приятное, такое будоражащее волнение от встречи с Мо сходит на нет, уступая место лениво расползающейся усталости. Тянь нервно проводит резкую черту в тетради, слегка надрывая бумагу: ведь он мог — если бы действительно хотел — притянуть Рыжего за шею и горячечно прошептать ему в краснеющее ухо: «Приходи. Мне нужен ужин и, ты знаешь, я не принимаю отказов, малыш Мо». Гуань действительно хорошо знает, как Хэ не любит его непослушание и, что сам в итоге за это же и огребет. Но почему-то заставлять его отчаянно не хотелось, потому что… Не сегодня. Терпеть возмущения Рыжего весь вечер было бы совсем невыносимо, а добровольно он точно не пойдет. Почему с ним так сложно? Хэ слабо улыбается, наблюдая за тем, как за окном солнце играет с изумрудной листвой. Внутри будто кто-то натягивает тонкие тугие струны и с нажимом проводит по ним. Потому что ему нравится. Ему очень нравится, что с Гуанем так сложно. Потому что его отчаянно хочется приручить. На перемене рыжая макушка неожиданно мелькает неподалеку: Мо останавливается почти что рядом — в пятнадцати шагах, у подоконника. Стоит и ест, не замечая ничего вокруг. Подходить не хочется, совершенно: опять начнет злиться. Поэтому Тянь просто смотрит, смотрит, смотрит. Любуется. Толпа, нескончаемым потоком проходящая мимо, очень кстати — Рыжий не замечает пристального взгляда. Хэ обязательно погладит этого кота против шерсти, но не сегодня.

***

Вот же гандон! Гуань сонно и раздраженно щурится: 3:34 на часах, а телефон гудит от новых сообщений. Этот ненормальный уже второй день пишет ночью. «Спишь? ~» «Онлайн, значит уже не спишь ~~» «:) (: » Урод. Ведь если ему не ответить, то он точно начнет звонить… На экране высвечивается входящий вызов и Рыжий совершенно обреченно нажимает зеленую кнопку. — Что. Тебе. Блять. Надо, — тяжело втягивает воздух через нос и смотрит в потолок. — Хотел тебя услышать, — голос у Тяня какой-то хриплый и сонный, непривычный. — А голоса своей проебанной совести ты уже не слышишь, да?! — Нет, — он, что, улыбается?! — Ну все, блять, услышал, доволен? Клянусь, я уебу тебе за это, как увижу, — с силой проводит костяшками по гладкой прохладной стене, сжимая руку в кулак. — Услышал. Спасибо, — получается как-то вымученно, и Рыжий уже хочет, в не особо вежливой форме, но поинтересоваться, что не так, как вдруг звонок обрывается. Мо отрывает телефон от уха и в легкой озадаченности смотрит на потухший экран. Держит сотовый в руках еще с десять секунд, потому что, ну серьезно, этот козел же перезвонит? Никогда он не бросал трубку, докапывался до последнего. Проходит минута, и Гуань откидывает телефон на край кровати — так, что тот соскальзывает на пол. Поднимать лень, да и если этот придурочный перезвонит, то уже не разбудит. Рыжий плотнее закутывается в одеяло, закрывает глаза и против воли прислушивается. Совсем не хочется признавать — но ночь ныне равнодушна к чужим секретам, можно не беспокоиться — волнение чуть снедает. Что это вообще за идиотские доставания? Нет, он, конечно, и раньше так делал, но… Сейчас все это выглядит ахуеть каким непонятным. Как будто он…потерял запал? «Ну и зашибись», — думает Мо, шумно переворачиваясь на другой бок. — «Мне же лучше».

***

Из уведомлений на телефоне только какая-то глупая смешная картинка от Цзяня И и все. Гуань забывает о Хэ, пока в спешке завтракает и помогает маме с посудой. Но в голове что-то туго щелкает, когда он видит Тяня в белом джемпере, выходящим из черного тонированного джипа. Лицо у него перекошено гневом — громко хлопает дверью и идет на задний двор школы, к стене, по пути поджигая сигарету. Опирается на белый камень спиной, откидывает голову и затягивается, провожая потемневшим взглядом отъезжающую машину. Гуань только через полминуты понимает, что стоит без движения, бесцеремонно пялясь на Хэ. Тут же подрывается с места, яростно мотнув головой, но через пару шагов замедляется и вновь смотрит на брюнета: тот его даже не замечает, невидящим взглядом уставившись на пустой двор. Но стоит ведь близко, метрах в десяти, так, что можно проследить взглядом сетку вен на его руках, чуть голубеющих под светлой гладкой кожей. И увидеть, как он в каком-то немом бессилии прикрывает глаза, сжимая челюсть — выступают желваки. Ну и отлично. Потрясающе. Лишний раз не будет доставать. Мо быстрым шагом проходит мимо, кроссовком нарочно поддевая гравий, шуршание которого разрывает почти что оглушающую тишину. Когда вслед снова опускается безмолвие, Гуаню хочется пнуть камушки так, чтобы они отлетели в этого истукана. На баскетболе Хэ сидит на скамье запасных, надев наушники. Играть не выходит ни разу — а учителю будто бы и все равно! После игры он неожиданно уходит с уроков, что сказочно расстраивает его вездесущую свиту из девушек, которая на следующий день пристает к Гуаню с допросами, почему их обожаемый не пришел на занятия. «Я что, ебу?» — отвечает он мгновенно кривящимся от грубости школьницам, а сам трет неприятно стягивающий кожу пластырь на шее, нехотя спрашивая себя: «И правда, где этот придурок?». К концу второго урока пластырь бесславно отклеивается от шеи, раздраконенный вусмерть. Цзянь ловит Рыжего после школы, буквально затаскивая на площадку, чтобы поиграть в мяч — даже Чжань сегодня в хорошем настроении, не хмурится. Когда Чженси, будто вспомнив о чем-то, интересуется у лучшего друга, почему сегодня не было видно Хэ, Гуань позорно упускает пас. И, наплевав на все, смотрит на Цзяня: тот нервно облизывает нижнюю губу, опускает глаза, между бровей залегает тонкая морщинка. А затем поднимает взгляд, собирает эмоции в кучку, чуть улыбается: «Не знаю. Может, заболел?». Заболел. Действительно. Это многое объясняет. Гуань выдыхает с легким разочарованием, но потом почти мгновенно напрягается. То, каким он был вчера утром, вряд ли можно объяснить простудой. И с каких пор игнор находится в списке симптомов? Да и на Цзяне черным по белому написано, что он врет. Вот только зачем? Черт. Ха-ха. Цзянь знает, что случилось с Хэ, потому что тот ему сказал. Рыжий затравленно смотрит в асфальт, непонятно из-за чего злясь на самого себя: ему, блять, кажется, обидно?.. Почему Тянь сказал ему? А не написал Мо очередное СМС о своих бесконечных и невыносимых страданиях? Очевидно, потому, что блондинчик спросил. Перед сном Гуань долго гипнотизирует диалог с Тянем на телефоне (скорее монолог), пару раз даже начинает набирать сообщение, но в итоге просто откидывает телефон прочь. Обойдется. Мало ли, что с ним там может случиться. Пусть сам решает свои мажорские проблемы.

***

Вся решимость Мо улетучивается, когда он видит Хэ у его излюбленной стены на следующий день. Твою ж мать, придурочный выглядит реально дерьмово. Под глазами залегли какие-то неправильные, чернеющие синяки, да и весь он какой-то помятый, ссутулившийся. Бросает на Гуаня вымотанный и весьма холодный взгляд и тут же опускает глаза обратно, затягиваясь. Мо чувствует — его будто к месту пришпилило, а заодно и по затылку ебнуло чем-то жгучим. Да что уж там — сразу по голове, потому что перед глазами как-то предательски темнеет, а руки непроизвольно сжимаются в кулаки. Сукин ты сын. Понятно. Ну и пошел нахуй. Больно нужно!.. Урок очень скучен, но сломать уже второй карандаш — такой себе результат, когда сдавать нерешенную контрольную нужно уже через десять минут. Гуань крутит уцелевшую ручку, периодически нажимая подушечкой пальца на острый стержень. Бля-я-ять. «А если я, ну, в канаву, например, свалился и помираю там один-одинешенек?». Придурочный точно имел что-то ввиду. Что могло у него случиться? А если и вправду что-то очень хреновое? Ведь он никогда себя так не вел. Почему Мо вообще должно быть до него дело? Рыжий сжимает ручку почти до треска и смотрит в окно: на улице солнечно, а в душе не очень. Да господи, плевать. Плевать на то, что Тянь такой мудак. Где-то глубоко вина стягивается в тугой узел, мешая даже нормально думать. А что, если он сказал ему что-то такое… Окончание урока словно дает зеленый свет: Мо с безнадежной уверенностью вылетает из класса и останавливается лишь уже выйдя на улицу: он знает, куда идти. По крайней мере, придурочный должен быть там. Пусть он будет там. У белой стены никого нет. Ну конечно. Разве могло быть по-другому? Рыжий ведет тыльной стороной ладони по стене, чувствуя, как неровности на камне оцарапывают кожу. — Привет, — голос позади заставляет вздрогнуть. Хэ обходит сбоку, встает у стены в привычную позу, поджигает сигарету. Только теперь смотрит. Тяжелым, потемневшим взглядом — долго, не моргая. Затем все-таки опускает голову, затягивается. А Рыжий пялится во все глаза, чувствуя себя как полный идиот, но не может отвести взгляда от чуть подрагивающих рук с длинными пальцами. И стесанными в кровь костяшками. — Ты совсем дебил? — Мо плевать, что голос у него чуть не дает петуха — перехватывает руку с сигаретой, вскользь касаясь свежих ссадин, на секунду заключая кисть в теплый плен своих рук. Выдергивает сигарету и пытливо смотрит в бледное лицо. — Видимо, — ухмыляется, но как-то разбито, неубедительно. — Зачем тебе сигарета? Мо сам не понимает: и упускает момент, когда Хэ ловко отбирает ее. А Тяню хочется протянуть кисть обратно, чтобы уловить еще хоть немного тепла от сухих, чуть шершавых рук. Пропустить свои пальцы сквозь его, притянуть ближе. Внутри вновь разливается покалывающее волнение — и чем дольше Хэ смотрит на Рыжего, тем сильнее расслабляются скованные усталостью плечи. Он рядом, пусть даже и на короткий миг. — Кого успел отпиздить? — Гуань прислоняется спиной к стене, опускает голову — хочется избежать этого странного взгляда. — Да… Ерунда, — треск тлеющего табака слышен так же отчетливо, как и чуть сбитое дыхание. Рыжий сжимает зубы, пиля взглядом несчастный асфальт. Такие ссадины, с мелкими царапинами, бывают, когда остервенело пиздишь стену: — Мне нужны деньги. Так что я приду сегодня. Хэ замирает, чувствуя, как сгоревшая почти до фильтра сигарета теплом опаляет пальцы. У него были планы. — Ладно. Мо наконец поднимает взгляд и понимает — зря. Потому что Хэ стоит, оказывается, непозволительно близко, а от его мучительного взгляда затылок обдает жаром. — Выглядишь как дерьмо, заморыш, — Рыжий сплевывает в сторону накопившуюся во рту слюну и, мечтая о том, чтобы жар на его шее не означал, что он покраснел, резво уходит за угол. Сигарета уже по-настоящему обжигает, и Хэ тушит окурок об камень, тут же потянувшись за новой. Сердце бьется как ненормальное, и Тянь впервые за два дня улыбается, щурясь на солнце. Которое еще только что играло в огненных коротких волосах и бликами терялось в светлых глазах.

***

В квартире придурочного полный раздрай: видно уже с порога, когда Хэ открывает дверь. Улыбается так, будто тратит на это последние силы, пропускает внутрь, а сам идет и падает на диван, на котором, видимо, и лежал до прихода Мо. У окна сиротливо стоит пепельница, переполненная до краев — Рыжий тут же переводит вопросительный взгляд на курящего на диване Тяня: тот приспособил под это дело кружку, стоящую на кофейном столике. Вот же идиот. Гуань с явным раздражением — ведь Хэ об этом не просил — выбрасывает окурки, не удержавшись, моет пепельницу, заодно морщась от отвратительного запаха мокрого сигаретного пепла. Затем ставит ее вместо кружки, да так, что стеклянный кофейный столик жалобно взвизгивает от такого удара. Вот только Тянь и бровью не ведет — лежит себе и смотрит. Точно идиот. Мо готовилось бы в абсолютном спокойствии — Хэ ни разу даже с дивана не встал — но как-то не выходит. Он что, действительно заболел? Вещи по всей квартире разбросаны так, будто придурочному было невмоготу донести их до своего законного места, а на столешнице около холодильника лежит неприметная пластинка таблеток, правда, нетронутая. Мо косится на апатичного брюнета — тот вовсю пялится в потолок — и подходит к холодильнику. Транквилизатор, который пила его мать после ареста отца. Рыжий оборачивается на Хэ, который уже занялся своим телефоном. Что с ним происходит? — Вставай, — Гуаню даже не влом положить еду на тарелку. Тянь сползает с дивана и, глядя на пищу, выглядит весьма оживленно. Другое дело. — Спасибо, — Хэ тепло улыбается и принимается за еду. У Рыжего аппетита нет совсем — садится и хмуро смотрит на уплетающего лапшу Тяня. — Что за хуйня с тобой происходит? — громкие слова слетают с губ отчасти неожиданно для самого Мо, а для придурочного и подавно. — Какая такая хуйня? — строит недоуменную мину, продолжая поедать ужин. — Ты себя вообще видел? — Гуань злится, потому что говорить про игнор, задевший его самым постыдным образом, совсем не хочется. — Я польщен тем, что ты на меня смотришь, — нотки веселья в темных глазах заставляют усомниться в том, что с этим козлом вообще что-то не так. Как же он бесит. Мо крайне агрессивно молчит, сжимая в руках ненужную ему вилку. Вот же гад. Но блять. Что бы он там не говорил, выглядит он все так же погано, а поведение так вообще странное. Однако, Тянь — птица гордая, вероятно, куда более гордая, чем сам Мо, так что из него и одной жалобы клещами не вытащишь. Гребаный петух, вот он кто. — Останешься? — ему что, кажется, или Хэ реально его сейчас просит? — Нет, — бросает резкий ответ даже не подумав. — Понял, — опять делается каким-то пришибленным. — Выпьешь со мной? Мо даже не знает, как реагировать. Этот идиот думает его заманить алкоголем или что он вообще имеет в виду? Перед глазами тут же, собираясь по кусочкам, появляется непрошеная картина: придурочный сидит у своих невъебенно больших окон, тушит сигарету во вновь переполненной пепельнице. Лакает в одиночестве какое-нибудь дорогущее пойло, а лицо у него все такое же кукольное, бесцветное. Если у кукол вообще могут быть такие синяки под глазами. — Просто я…- Хэ как-то странно дергается — будто руку хочет протянуть к ошалевшему Гуаню — но тут же принимает прежнюю позу. — Ладно. Иди. Я заплачу, сейчас, подожди… — Не надо платить, — Мо сам встает с места и жестким тычком в плечо толкает поднимающегося было Тяня обратно на стул. — Но ты же… — между темных бровей залегает морщинка, а глаза прищуриваются в сомнении. — Я сказал — не надо, — тон у Рыжего в одночасье делается стальным — а на его лице появляется такое непривычное леденящее выражение, что Хэ понимает — вот как он выглядит, когда по-настоящему злится. И ему тут же хочется подчиниться, выложить все карты на стол, лишь бы Мо вел себя так дальше. Чтобы все эти эмоции — только для него. — Я останусь — только выпить — а ты расскажешь мне обо всей херне, что с тобой творится. Понял? И сделай уже лицо попроще, заебал, нашлась тут, видите ли, королева драмы. — Договорились, — в груди что-то с позором сжимается, а улыбка сама просится на лицо. Мо все еще чертовски взбешен и абсолютно непреклонен. Выглядит так, будто хочет вмазать Хэ по лицу, а тот ведь совсем и не против — он уже сдался ему. Смотрит и смотрит на холодное лицо, цепенея от того, что Рыжик из драного озлобленного кота, оказывается, умеет обернуться в спокойного, но донельзя голодного тигра. Новая заметка на доске фактов о Мо Гуань Шане, которые Тянь старательно коллекционирует у себя в голове: когда он в самом деле зол или недоволен, то не хмурится и не кривится. Лицо у него пугающе разглаживается, зато губы стягиваются в тонкую линию, а взгляд становится колючим-колючим. Хэ с довольной миной поднимается, чтобы достать заветную бутылку: кто-то подарил брату дорогущий шотландский виски, а он оставил его здесь. Чэн вряд ли расстроится, более того — даже не заметит пропажи. Да если и заметит — плевать. Хоть какая-то компенсация за испорченные в последние дни нервы. Тянь чуть морщится — но не от холода бутылки в руке — на него разом обрушивается все то, что навалилось за последние дни. Как вообще рассказывать об этом Малышу Мо? Да и нужно ли? Глупый, конечно, вопрос. Нужно, если он хочет, чтобы Рыжик хоть немного доверился ему. — Ты чего завис? — голос у Гуаня уже не сердитый. Хэ отмирает и, крутя сосуд в руках, направляется к холодильнику: — Я бы спросил, с чем ты хочешь пить, но у меня только лед, — оборачивается с полуулыбкой. — Как-нибудь переживу, — Мо строит наигранно удрученное лицо и отбирает бутылку. — Это ж насколько надо быть мажористым мудаком, чтобы такое пить? Ценника на бутылке, разумеется, нет, но Мо он и не нужен. — Сегодня я окажу тебе честь им побыть, — Хэ, очевидно, повеселел — ставит на столешницу два стакана со льдом и кивает на бутылку, мол, разливай. В его глазах опять играют бесенята, и это, блин, дает нехилое облегчение. Значит, не помирает еще. — Раз уж ты вот так вот просто решаешь вискарь глушить, то может и колесами вдогонку закинешься? — выходит как-то совсем ядовито и Мо прикусывает кончик языка. Дурак. Хэ неестественно замирает и пару секунд просто смотрит на чуточку смущенного Гуаня, как кукла, хлопая своими длиннющими ресницами. Потом кидает отрешенный взгляд на пластинку таблеток и медленно отвечает: — Это брат. Он…- хочется сказать «Да забей», но Хэ, вроде как, пообещал пояснить Мо ситуацию. Сглатывает и продолжает. — Он хочет помочь, но методы у него, что говорится, «напролом». Рыжий коротко кивает, разливая алкоголь по бокалам. Опять темнит. Видимо, недовольство написано у него на лице, потому что Тянь решается продолжить: — Я их не пью. От них порой только хреновее, — выуживает свой стакан у Мо из-под носа и идет в сторону кровати, кидая еле слышное «Я не могу спать». — Чего? — Рыжий тут же оборачивается, провожая взглядом медленно плывущую к окнам высокую фигуру — Тянь останавливается у кровати и жестом подзывает к себе. — Если скажешь «забей» — въебу, — грозит Мо, усаживаясь на прохладный пол рядом с Хэ, спиной опираясь на постель. Тянь сгибает свои длиннющие ноги, кладет, вытягивая, руку с бокалом на колено, и смотрит на город, утопающий в розовом закате, сквозь виски со льдом. Мо незаметно смотрит так же через свой бокал — океан розовых оттенков тут же тонет в сепии. — Спасибо, — многозначительно говорит Хэ и, протянув руку, тихо стукает своим бокалом о бокал Мо, держа свой несколько ниже. Тот, видимо, не оценивает жест по достоинству, поэтому отворачивается и просто делает большой глоток, тут же закашливаясь. Алкоголь мгновенно обжигает горло и расплавленным металлом стекает к желудку. — Кошмары снятся, поэтому не могу спать, — Хэ же отпивает из стакана медленно, не морщась, будто совсем не чувствуя спирта. — Что, например? — внезапно до Мо доходит — будто холодной водой облили: придурочный — такой же человек, как и все. И проблемы у него такие же, как и у всех, а не какие-нибудь сверхъестественные. Поднимает голову: обводит взглядом точеный профиль, останавливается на задумчивых темных глазах. Даже монстрам снятся страшные сны. — Смерть брата. Отец, — шарит рукой по полу в поисках сигарет. Нащупывает пачку, спешно вытягивает сигарету, поджигает, нервно чиркая колесиком «Zippo» — пока Мо пытается — но не успевает — разглядеть рисунок на зажигалке, — Тянь продолжает. — Ты. Хэ необычно серьезен и собран, однако к бокалу тянется, как к руке помощи. До Мо, как всегда, чуть с запозданием, но доходит. — Эй, — несильно толкает того локтем в плечо, для чего приходится чуть придвинуться. — Не ебу, что у тебя там с семьей, но я — здесь. В голове вдруг, совсем не к месту, рукой приветливо машет Цзянь И. Он-то, блять, точно все знает. Рыжему настойчиво хочется вырвать образ блондинчика из своей головы, потому что не может перестать думать о том, как И с Тянем вот так же сидели тут и… Все зудящие мысли обрываются, когда Тянь ловит руку Мо и на пару секунд сжимает ее в странном, но совершенно понятном на физическом уровне жесте. Видимо, понимает, что, если третий раз за сегодня (что уже является абсолютным рекордом) скажет «спасибо» — получит по морде. Рыжий не отдергивает руку — аккуратно вытаскивает — из захвата, лишь затем, чтобы побыстрее влить в себя еще алкоголя. Потому что рука безбожно горит в тех местах, где придурочный обхватил ее своими сволочными длинными пальцами, а еще, может быть, у Мо — совсем немного и во всех отношениях маловероятно — покраснели уши. — Ты мне поэтому звонил? Думал, что я… — Рыжий и сам не понимает, что несет, и почему Хэ вообще должно такое волновать. — И да, и нет, — откидывается затылком на кровать. — Я в любом случае хотел бы тебя услышать. Гуаню хочется заткнуть уши, потому что Тянь не может просто так брать и всерьез говорить такое. Поэтому он берет бокалы и несется на кухню наполнять их заново — лишь бы не слышать подобных фразочек. — Брат задолбал, — стонет Тянь, принимая стакан. — Постоянно пытается свести меня с отцом, а мне… Я был бы счастлив его вообще больше не видеть. Так что брат — единственный для меня родной человек, хоть и козел тот еще. Мо старается не думать о своем отце, потому что тут, совсем рядом — школьник, который в своем возрасте, кажется, совсем один. И жизнь его окутана чем-то страшным. Чем именно — Хэ говорить не хочет или не может. — Но знаешь, мне про тебя и другое снится, — заискивающе тянет придурочный и ржет, за что получает тычок в ребра. — Хотелось бы верить, что эти сны с тобой — вещие, — продолжает хихикать, но при этом умудряется сохранять свое, наконец-таки, привычное выражение лица, а именно — похабное. — Я не виноват, что мой светлый образ присутствует в твоих извращенных фантазиях, — ворчит Рыжий, косясь на брюнета — тот медленно затягивается уже второй сигаретой и протягивает ее ему, завораживающе изгибая бровь и улыбаясь уголком рта. Мо, как-то не особо долго думая, забирает сигарету, стараясь не касаться теплых пальцев: она коричневая, длинная, не такая, какие обычно курит Тянь. Только касаясь сигареты губами, чувствует — фильтр приторно-сладкий, как и дым, так приятно после виски заполняющий легкие. Вкусно. Прикрывает глаза, довольно хмыкает, болтая лед в стакане, как вдруг вздрагивает: — А ты все-таки не против непрямых поцелуев, да? — паршивец откровенно веселится. — Да пошел ты, — Мо уже плевать на подъебы придурочного — хорошо, что он вернулся в форму, а не сидит с каменным лицом. Теперь можно со спокойной душой его ненавидеть. — Кстати, я же не сказал, что мне там про тебя «другое» снится. Ты сам про «извращенские фантазии» додумал, — изображает наигранный шок и по-актерски качает головой в будто бы неприятном удивлении. — Какой же ты долбаеб, — Мо скептически смотрит на забавляющегося Тяня — тот ржет уже просто так, уставившись в свой стакан. — Смех без причины — признак дурачины, ты знаешь? — С кем поведешься — от того и наберешься, Малыш Мо, — Рыжий возводит очи горе. — Комик ты наш, — Хэ, уже совсем раззадорившись, выдергивает свою шоколадную сигарету изо рта Гуаня, мимолетно касаясь чуть влажных губ. Пока Мо в ярости провожает обнаглевшую руку взглядом, Тянь продолжает ерничать с видом заправского философа: ни дать, не взять — Платон во плоти и крови!:  — Чей это — наш? Ну, хотя, раз наш, то получается, что точно и твой, а значит я не против, — лыбится как идиот, кем, собственно, и является. Смотрит на уже окунувшийся во мрак город и выглядит крайне лучезарно — словно наконец-таки выполнил план по заебыванию Малыша Мо на сегодняшний день, заодно выполнив план и за пропущенные дни. «Работник месяца» не за горами, Хэ, осталось постараться еще немного! — Я твои хитровыебанные выводы в гробу видел, — со спокойной ухмылкой отвечает Рыжий, даже не раздражаясь — кажется, он нашел антидот от яда Тяня: нужно всего лишь стать алкоголиком. Из чудесного спокойствия спустя через несколько минут его выводит затяжной зевок, похожий на стон — Тянь потягивается, выгнув лопатки. — Спать хочется. Останешься? Хэ с замиранием смотрит на Мо: пожалуйста, пожалуйста, пожалуйста. За последние часы я забыл, что за пиздец творится в моей жизни, не дай мне окунуться в это снова. Расслабляющая атмосфера распадается мелкими осколками тем быстрее, чем дольше Гуань сверлит его взглядом. — Малыш Мо, уже поздно, куда же ты пойдешь в такое время? — говорит слишком неубедительно даже для себя. Рыжий смотрит, думает. Действительно поздно, но куда больше его заботит то, что придурочный, если он сейчас уйдет, видимо, опять превратится в тыкву. Не повезло же, блять, оказаться крестной феей. — Ладно, заебал, — бросает эти слова так, будто не самолично с первой попытки согласился. — Не плети мне тут, я тебя еще не ебал, — Хэ, поняв, что пахнет горелым, вскакивает, и «ловко» уклоняясь от очередного тычка, мертвым грузом падает на кровать, кажется, запутываясь в одеяле. И как его вообще можно одного оставить? — Подожди-и-ка, — все еще в плену одеяла привстает на кровати, противно растягивая буквы. — То есть у тебя тоже извращенские фантазии, раз, как ты выражаешься… о-о-о, даже не «ебал», а аж «ЗАебал», вот настолько, да?.. — Всмысле «тоже»?! — Мо вскакивает с пола и, не удержавшись, перегибается через придурочного, хватает подушку и со всей дури огревает ею того по наглой роже. Хэ под подушкой несогласно стонет и вслепую шаря руками, все-таки находит — хватает Мо под лопатками и роняет на себя, лишая того возможности еще раз ударить подушкой, а того гляди — и кулаком. У Рыжего в мысленной «Книге жалоб», посвященной придурочному, появляется новая, гордая запись: «Когда бухой — ведет себя как полный, беспросветный дебил. Принять во внимание.» Мо напряженно смотрит на мычащую подушку и с тяжелым сердцем все же убирает ее, являя жаждущему миру невиданное зрелище — восхитительно растрепанный, очаровательно порозовевший и совершенно точно подбухнувший Хэ Тянь. — Выглядишь как полный кретин, — ведет лопатками, пытаясь сбросить горячие ладони со спины, и Хэ сдается — разводит руки в стороны и роняет их на кровать на манер морской звезды, криво ухмыляясь: — Всегда таял от твоих комплиментов. Внезапно придурочный подается вперед, да так, что живот — к животу, и в голове у Мо уже загорается красный огонь тревоги, когда он оказывается сидящим у Тяня на коленях — ждет чего-то, словно удара, не двигается. Но придурочный лишь беспечно ерзает под ним, пытаясь сбросить с себя и, кажется, к моменту своего освобождения от рыжего захватчика он не заметил и толики всех переживаний, промелькнувших на побледневше-покрасневшем лице бедного Мо. Пиздец, пизде-е-ец. Рыжий ловит белую футболку и серые штаны от Тяня, который после устраивает то, чего ждет каждая девчонка в школе: снимает через голову футболку, оголяя тугие мышцы, завораживающе перекатывающиеся под чуть тронутой загаром кожей, а затем снимает штаны и, черт, почему Мо вообще на это смотрит?! Под грустное улюлюканье несуществующей аудитории он надевает другие штаны и футболку под вопросительным взором Рыжего — неужели он спит в одежде?.. — Это чтобы тебя не смущать, — протягивает руку и треплет того по колючим волосам — знает ведь, скотина, что сейчас ему ничего за это не будет. Затем совершенно по-блядски улыбается и уходит чистить зубы. Мо нехотя плетется за ним: у Хэ находится пара нераспакованных зубных щеток, и Рыжий даже не хочет думать, зачем они ему. Короткая сценка от любезного мозга все же предстает перед глазами: вот Тянь чистит зубы, в одном полотенце на бедрах, а на растерзанной не ими кровати его ждет какая-нибудь красотка, тоже не то чтобы очень одетая. Сука. Мо не успевает разобраться, было ли это ругательством или все же обращением к воображаемой пассии Хэ, потому что придурочный, ожидая его, встал прямо позади, облокотившись на кафель и засунув руки в карманы тонких свободных штанов. Стоит и в ус не дует, а Рыжий, поднимая мокрое лицо от раковины, смотрит в огромное зеркало и ловит кадр: он стоит в одежде Хэ-ебаного-Тяня, умываясь в его ванной, а тот стоит у него за спиной, с усталой улыбкой смотря на отражение Мо. Это настолько сюрреалистично и навевает такие странные мысли, что Рыжий стремительно отрывается от зеркала, и, чуть не врезавшись в придурочного, тянется за полотенцем. Алкоголь расслабил ровно настолько, чтобы он чувствовал себя у Хэ как дома — самый хуевый эффект от спиртного, который может существовать. Легкая мрачность быстро сходит на нет, потому что Тянь плетется к кровати, шатаясь аки осина на ветру — и это не может не вызвать улыбку. Мо осознает, что делает, только когда ложится под одеяло на вторую половину кровати, напротив упавшего без сил Хэ. Какого вообще хрена… И Тянь, видимо заметив, что Мо наконец-таки почувствовал подставу, рывком пододвигается к подорвавшемуся с места Рыжему и, хватая его за бок, опрокидывает обратно на кровать. Придвигается ближе, убирая руки, и заглядывая в чуть взбешенные глаза, проникновенно шепчет: — Мне будет спокойнее, если ты будешь рядом, — темные волосы разметались по подушке, кожа в свете панорамных окон у него какая-то серебристо-жемчужная. Мо понимает, что придурочный имеет в виду, и сглатывает, коротко кивая. И без опаски смотрит в глаза напротив: безумно сонные, но такие темные и гипнотические, что смотреть в них долго попросту страшно. Но Рыжий не боится — смотрит, не отрываясь, чувствуя, как самую малость заходится сердце. И глаз закрывать не надо, чтобы представить, вспомнить, как Хэ поцеловал его этими самими губами, а потом проник в рот своим горячим языком, упрямо касаясь его. Ужасный, унизительный момент, но сейчас Мо с ужасом думает о том, что случись это сейчас, снова, может, было бы и не так противно, может, ему бы даже и понравилось. Сто-оп, как об этом вообще можно думать без отвращения?! Рыжий бездумно облизывает губы, и в молчаливом страдании от собственной тупости изгибает и сводит тонкие брови. Хэ внезапно смотрит так, будто вот-вот задохнется и тянется вперед, стремительно сокращая расстояние, даже не зная, что сердце у Мо в этот момент чуть не остановилось. Но Гуань замирает, потому что Тянь делает не то, о чем он успел подумать — обнимает его одной рукой за бок и тяжело выдыхает ему прямо в шею, щекотно касаясь кожи носом. Чувствуя, как одним слитным движением дергается спина Мо, Хэ лишь плотнее обнимает его, кладет подбородок на плечо и хрипло шепчет в пылающее ухо: — Малыш Мо, пожалуйста, — выходит не жалобно, а очень даже властно. — Я просто хочу спать. Рыжий думает: плевать. Пусть. Гордость не отвалится. Тем более ему самому так хочется заснуть… Объятия совершенно лишены какого-либо подтекста: Хэ обнимает его словно любимую плюшевую игрушку и тихо сопит в шею. Лишь только гулко колотящееся сердце придурочного набатом отдается в собственной груди. Но это точно можно перетерпеть. Всего лишь побочный эффект. Постельное белье, футболки Хэ, все так оглушительно свежо и сладко пахнет лавандой, что голова приятно кружится: Мо утыкается носом в плечо, затянутое серой тканью — и проваливается в приятную тьму. Его будит надломленный вскрик: Гуань резко привстает на локте и видит, что Хэ, спящий на своей половине, дышит точно ломовая лошадь, а брови его изломлены в неясном страдании. Голова мечется по подушке, отчего тонкие пряди прилипают к вспотевшему лбу, а из груди то и дело вырывается надрывный стон. — Придурочный, ты чего?.. — Рыжий не думает — он придвигается ближе, в нерешительности ловит одной рукой дергающееся предплечье, а другую прикладывает к холодному лбу. — Эй, я здесь, не ори ты так… Осторожно зарывается в темные волосы, пропуская их между пальцами, успокаивающе гладит по голове — как гладила его мама когда-то. Второй рукой спускается к дрожащей кисти, сжимает сильно-сильно, потому что руками Хэ во сне мастер махать, судя по всему. Через минуту придурочный начинает дышать спокойнее и головой подается навстречу теплой ласке — ей-богу, как слепой котенок — и Мо осторожно убирает руку из волос, чтобы вместо этого заключить в ее обьятия все еще подрагивающие пальцы Тяня. Ближе подвигаться не рискует, но и руки не отпускает. Потому что у придурочного рядом нет его мамы, которая бы сделала это вместо него, и он задыхается здесь, один. Рыжий закрывает глаза, чуть оглаживая изодранные костяшки на теплой большой руке — и вновь проваливается во тьму. Утро встречает Мо запахом кофе — видимо, единственным, что Хэ умеет готовить. На улице уже во всю светит солнце, а на часах — 10:30, и Мо, было, подрывается, но вовремя вспоминает, что сегодня выходной. Но все равно встает, переодевается в свою одежду, которая нашлась заботливо сложенной на стуле и смотрит на кухню — придурочный с упоением пытается что-то сварганить, а с учетом того, что с кухни еще не несет горелым — у него пока что получается. — Доброе, — Тянь довольно улыбается, — что, выспался что ли? — Ну, учитывая то, что я проснулся у тебя, а тут ты еще и готовишь, оказывается; то нихуя оно не доброе, — Рыжий ухмыляется. — Я бы назвал его паскудно-пугающим. — Почему не просто интригующим? Ты все-таки проснулся у меня в кровати, я готовлю завтрак, ну знаешь, все в этом духе, — паясничает, одновременно пытаясь не превратить кухню в место стихийного бедствия. Мо ему помогать не собирается, а собирается веселиться, а именно: сесть и наблюдать за потугами придурочного в готовке. На столешнице лежит пепельница с пятью окурками и та самая «Zippo» — Рыжий лениво берет ее в руки и, рассмотрев, чуть не роняет обратно: на серебристой поверхности рисунка не разглядеть, потому что прямо посередине его расплющена пуля, от которой по чуть измятому корпусу расплываются подтеки меди. Хэ недоуменно оборачивается на затихшего Мо, и, поняв, в чем дело, напряженно выдает: — Это брата. Отдал, типа на память. Она ему, вроде как, жизнь спасла, — и отворачивается — Рыжий видит, как впиваются его пальцы в кромки столешницы. И теперь отчетливо понимает, чем окутана жизнь Хэ Тяня. Вездесущей смертью. Пальцы прослеживают грубо выпирающую раздавленную пулю, а взгляд будто приклеился к мощной, но чуть сгорбленной спине. Хочется провести ладонью между лопаток, чтобы придурочный разогнулся, расслабился. Рыжий судорожно выдыхает, опуская взгляд. Видимо, все куда сложнее, чем он думал.