Тринадцатый аркан. Побег заключённого

Sie kommen zu euch in der Nacht und stehlen eure kleinen heissen Tränen sie warten bis der Mond erwacht und drücken sie in meine kalten Venen © Rammstein — Mein Herz brennt

Ему нравился интернет — там абсолютно все равно, какое у тебя тело, как ты выглядишь, замечают ли тебя девушки, главное, что у тебя есть мозги. Если ты соображаешь как, ты можешь взломать интересующую тебя информацию, выиграть в любую игру, но если у других тоже есть мозги, они могут обыграть тебя, могут выставить антивирус или взломать тебя самого, и не важно, насколько при этом их пальцы на клавиатуре теплее твоих. Никакой магии, только интеллект. Равенство. Или нет? «Они что, реально думают, будто я убью их из-за дурацкой игры?» Экзистенциальный ужас в глазах говорил, что да. Стало противно, в основном от себя. — Заменить игрока на то­го, чей стиль я не знаю, по­том по­менять об­ратно, по­том сно­ва за­менить… — бросил он. — Ин­те­рес­ная идея, но как по­нимать то, что вы на по­лу ту­але­та? — «хочешь привести людей в чувство — ляпни что-нибудь неожиданное для них.» — Вы се­бя в зер­ка­ле ви­дели?! Обер­штайн вол­ну­ет­ся, вам что, сов­сем на не­го нап­ле­вать?! Вы оба дол­жны сей­час фо­тог­ра­фиро­вать­ся! — Н-но ты же сам прис­лал опо­веще­ние в иг­ре… — немца натурально трясло. — Я за­был, что у вас премь­ера, — он действительно забыл. Время стало восприниматься немного иначе, чем для людей. «Выглядит так, как будто я наезжаю на него из-за собственной ошибки. Но вообще-то я не обязан тянуть время для его рыжего друга, которому в Таблице Судеб умереть написано.» — Ты мог на­писать мне на фей­сбу­ке. — У те­бя еще и фей­сбук есть?! — ошарашенно спросила дочка Дуайта Гринхилла. «А что, я обязан писать на глиняных табличках?» У него и мессенджеры, ставшие популярными только после его физической смерти, были, но Месламтаэа не хотел давать златовласке свой номер. — Не­мед­ленно вста­вай­те с по­ла и при­веди­те се­бя в по­рядок! Вы дол­жны выг­ля­деть, как са­мые кра­сивые лю­ди га­лак­ти­ки, — вообще-то, Гринхилл ему нравилась, нравилась внешне даже сейчас, когда для неё самой он стал воплощением кошмаров, хотя девушка немца, Джесс, кажется, была все-таки красивее. — Вы, а не Ос­кар Таль! — Ромео и его «Джульетта» уже натурально задолбали, но разобраться с ними магией было невозможно — мешал их кудрявый «кот всевластия». — Я не хо­чу из-за вас про­пус­тить на­чало по­каза! Ты что, еще и без ту­фель?! Я, вро­де, Мес­ламта­эа, а не Фея-крёс­тная… — Да наплевать, — зло бросила дочка Гринхилла. — Если бы не отстранение, меня бы здесь не было! — Мне тоже. Сериал идиотский, — добавил немец. — Я, может, всю жизнь мечтал пироги печь, только платят мне за внешность. «Ага, конечно, мечтал он.» Мальчик с золотыми волосами с первого взгляда вызывал совершенно непонятную, иррациональную ненависть — буквально хотелось накрутить его локоны на кулак и приложить лицом об стол или что еще твердое, разбить в кровь. Как будто он отобрал что-то очень важное, разрушил всю жизнь… Хотя, вроде, ничего реально плохого он и не сделал. «Но может видеть Месламтаэа. А я вообще хотел быть историком, а не этим.» — Помнишь, ты про Сталинград говорил? Ну, когда моего отца нашел? — за тот случай златовласку все еще хотелось придушить в отдельности, но применять к нему магию все же не стоило. Месламтаэа немного подумал и тоже сел на пол. Тогда слова этого Райнхарда выбесили его — было ощущение, что он вроде как гордится своими предками. Ян никогда ни думал о людях плохо из-за их национальности, хотя какой-то генетической памятью не слишком любил японцев — во время Второй Мировой те отметились в Китае, откуда бежал в Штаты его дед, чуть ли не большими зверствами, чем их истинно-арийские союзники в остальном мире. Поедание пленных для жителей страны восходящего аниме было в порядке вещей, например, и не с голода и отчаяния, как каннибализм в Сталинграде, а потому что тех же китайцев и корейцев считали за скот. Впрочем, политика Германии по отношению к своим преступлениям никогда не была такой лживой, как японская — казнённым по приговору международного трибунала не возносились почести, как тем, что устроили геноцид в Нанкине, история не переписывалась в угоду обеления, самих приговорённых было больше. Но все-таки отношение к Войне конкретно этого немца его бесило, хотя сам Вэньли родился в Штатах в смешанной семье и даже не говорил по-китайски. — Ты, наверное, думаешь, что по сравнению со Сталинградской битвой современные войны не так страшны? Что ж, масштабы действительно не те. Но когда реальные люди вокруг тебя погибают, это очень хреновое утешение… — Чего ты хочешь?! — воскликнул вдруг немец. — Да, тебя убили в Ираке, это печально, но чего тебе вообще надо, Вэньли?! Звук собственного настоящего имени обжег, словно его ткнули зажженной сигаретой или снова бросили в пески Ирака. Когда-то древняя Месопотамия была плодородным регионом, именно там, судя по ряду исследований, изобрели земледелие, одомашнили ячмень, научились печь хлеб и варить пиво, начали разводить рогатый скот. Ирригационные системы, от которых тысячелетиями зависила жизнь земледельцев, привели к засолению почвы и опустыниванию. Но пески скрывают нефть, а значит, колыбель цивилизации терзают и будут терзать войны. Много ли значат бесценные исторические артефакты по сравнению с миллиардами долларов? Лучше бы он давно забыл своё имя, как забыли те, кто знал его раньше, кроме разве что отца, но пока на получалось… — В Ираке? — Гринхилл закрыла лицо руками, размазывая недоразмазанное. — Серьезно?! «Ах да, она же целовалась со мной. Наверное, то, что я не живой, узнать неприятно…» — Не произноси моё имя! — бросил он в слух. — Да, в Ираке. Если бы не приказ за подписью твоего отца, я, возможно, не умер бы. — Возможно, — проговорила Гринхилл, все ещё закрывая лицо руками. — Возможно. — Да, люди вообще умирают, особенно на войне! Но, может, я бы хоть не стал Месламтаэа! В Аль-Фасиле был алтарный камень из Куты… — А причём здесь Оберштайн? — задал довольно глупый вопрос немец. «Конечно, для него Аль-Фасиль — просто название фильма! А остальных слов они вообще не знают.» — При том, что вы пропустили начало показа, — режиссёр стоял в дверном проёме. — Ваши заплаканные лица просто обязаны попасть на фото, это даже затмит бенефис Оскара, который вы ему невольно обеспечили; — он скрестил руки на груди. — Так что, детки, хватит рыдать в туалете, тут не средняя школа, — «детки» послушно поднялись, как зомби в кинофильмах. Режиссёр задержал взгляд на Месламтаэа. — А тебе, белоснежка, что, нужно отдельное приглашение? Смерив их нечитаемым взглядом, Оберштайн с достоинством покинул туалет. «Надо было попросить у него автограф!» Вэньли замер, глядя ему вслед. Он просто обожал скандального режиссера. Кажется, только ему во всей Америке было не наплевать, что на самом деле произошло в Аль-Фасиле, было важно донести до людей правду. — А ты мне, вообще-то, по-настоящему нравился, — прошипела Гринхилл, снова проведя кулаком по глазам и убежала вслед за режиссером. — Там же фотографы! — пробормотал немец и вдруг вцепился в руку хотевшего её догнать Яна. Его серые глаза казались просто огромными, были полны какого-то почти животного ужаса, и, кажется, действительно, слез. — Скажи мне, это правда?! Ты должен знать… Я правда проклят за то, что сделал?! Все, кто мне дорог, попадают в беду… Это из-за меня?!