Лучший рецепт

      Самовольный отпуск Кёнсу заканчивается не то чтобы резко, но неожиданно — последние тёплые дни августа сменяются холодными дождями слишком резко. И вот теперь-то До понимает, что далеко не он один хочет, чтобы его кафе снова начало работать: наплыв посетителей для его тёплого кафе обещает быть огромным. Открытие До начинает со скидок на выпечку: булочки, печенья, кексы, вафли и пироги — и не промахивается. Несмотря на скидку в десять процентов, а по вечерам и все тридцать, зарабатывает он вполне прилично. Ему поступают заказы на торты, на пирожные и пироги, и Кёнсу чувствует — вот оно. То самое, чего не хватало весь месяц. Все его новые друзья приходят если не все вместе, то регулярно по одному-два. До снова чувствует это кипение жизни и погружается в него с головой. Силы — вот они, всего-то надо протянуть руку в бурлящий поток жизни и взять для себя немного.       Сентябрь холодный в этом году, гораздо холоднее обычного, но До замечает это далеко не сразу. Сначала его согревают самые близкие его друзья: Бэк и, что до сих пор немного удивляет Су, Чан. Потом им на помощь приходят уже Минсок, Чондэ, Сехун и Исин. Их тепла хватает до самого начала декабря. А уже потом становится совсем невмоготу. До не понимает, чего хочет. Ему бы не друзей — всего одного человека, но самого близкого, самого тёплого и нужного.       Кёнсу точно помнит, что, когда уезжал, у него был этот человечек. Точно был. С ним было комфортно, его можно было гладить по волосам и обнимать, когда кафе закрывается, с ним можно было пить чай и есть то, что приготовил До. С ним можно было смеяться громко и искренне, с ним можно было улыбаться честно, открыто и по-настоящему. От него можно было выслушивать нотации по поводу того, как вреден кофе для организма, упуская при этом тот факт, что и сладкое для организма вредно. Этот человек был тёплым, нежным и ласковым, был таким подходящим для разговоров, для объятий, для До Кёнсу, что кондитер уже не мог представить себя без него. Он стал действительно хорошим другом.       Кёнсу лениво открывает глаза, слушая надоедливую трель будильника. Сегодня он впервые не хочет идти на работу. Сегодня он понял, насколько сильно облажался. Что ж, разгребать все свои косяки он будет вечером — как раз сегодня хотел прийти Бэк, заодно и обсудит с ним сложившуюся ситуацию. Сейчас главное — подняться с постели, собраться и пойти на работу. До тяжко вздыхает, нехотя садясь на кровати. Так лень…       Весь день проходит в упаднических настроениях, которым безжалостно отдаёт себя на растерзание До. Какая разница — чуть раньше, чуть позже? Всё равно вечером это продолжится.

***

      О том, что Чонин уехал на танцевальные курсы, Кёнсу узнаёт от Бэка, притом, в весьма насмешливой форме: «Неужели не заметил отсутствия своего самого ярого фаната за два месяца?». Отмалчивается, не хочет признавать, что, вообще-то, заметил, но просто думал о занятости младшего, ведь учеба уже началась; между делом просит номер, чтобы написать Чонину, но Бэк вздыхает, говоря, что Чонин его сменил и новый никому не сообщил. Бэк тактично умалчивает о том, что, вообще-то, Чонин оставил свой номер, просто попросил не говорить его Кёнсу, чтобы лишний раз не надеяться на невозможное. До улыбается, но улыбка у него чертовски усталая, тусклая, самыми уголками губ. Он пытается перевести тему, чтобы отвлечься, и у него, вроде бы, даже получается, жаль, что ненадолго.       Из кафе До выходит окончательно разочарованным. Не такая уж и сладкая у кондитера жизнь.

***

      О том, что не оставил Кёнсу свой номер, Чонин жалеет почти каждый вечер, засыпая на двухъярусной кровати под тихое сопение соседа снизу. Ему тут немного очень сильно одиноко без До. Без его выпечки, без тёплых рук, без мягких касаний старшего. Больше всего Чонин скучает по глазам До — они вмещали в себе целый мир, все самые яркие звёзды на ночном небе. Чонин в них видел отражение всех своих чувств, понимал, почему именно Кёнсу, почему не сопротивлялся.       Ким накрывает голову подушкой, утыкаясь лицом в немного жёсткий матрас — сейчас они все живут в старом общежитии, но это, как сказали организаторы, всего лишь временная мера, пока в новые не успели завезти мебель. Здесь тонкие стены и, откровенно говоря, дерьмовая система вентиляции, здесь большая часть комнат рассчитана на четыре-пять человек, но Чонину повезло — у него всего один сосед. Здесь отвратительная шумоизоляция, но зато каждый вечер он сможет слышать, как красиво поёт его сосед, и ему начинают подпевать парни из других комнат. Сам Чонин не поёт — он же танцор, в конце концов, да и голоса у него нет. Вот только, когда он это говорит об этом своему соседу, тот, кажется, решает это исправить. И Чонин немного побаивается того, насколько решительно настроен юноша.       Чонин ещё раз старательно выталкивает образ До из головы — он единственный раз слышал, как парень поёт, и с тех пор никак не может забыть его голос. Тогда они ещё не начали общаться, поэтому о том, где Кёнсу так научился, Ким спрашивал у Бэкхёна. Оказывается, тот раньше занимался почти профессионально, ездил на конкурсы, а потом вдруг решил, что работа кондитера его привлекает больше. «Удивительный,» — с улыбкой думает парень, не убирая подушки с головы. Глупая попытка изолироваться снаружи от того, кто засел глубоко внутри, кто пустил корни и оплел ими сердце и мозг.       О том, что Чонин влюблен в До, знают уже, кажется, все: Бэк, а, следовательно, и Чанёль, Сехун, Минсок с Чондэ и даже Исин, который присоединился позже всех. Каждый уже наверняка заметил, как на Кёнсу смотрит Чонин. Вот только сам кондитер почему-то упорно не хотел замечать этого. Или действительно не догадывался?..       Ким прикрывает глаза, надеясь уснуть — во сне его не тревожит образ кондитера, во сне его не гложет чувство, что он что-то упустил. Что он что-то упускает прямо сейчас.

***

      Скоро новый год, и Кёнсу даже не знает, почему всё ещё не привык к отсутствию Чонина в его жизни. Младший часто был рядом, ненавязчиво и так удобно, словно изначально так и было запланировано, словно это аксиома, не нуждающееся в доказательствах утверждение, единственно верная переменная в уравнении. Столько времени проходит с момента, когда Кёнсу понимает, что переменная-то уехала, и теперь До думает о том, что встречать новый год в одиночестве — не такая уж плохая идея. Он протирает столики, думая, что уже никого нет, и даже не замечает оставшегося в кафе посетителя. А вот посетитель Кёнсу замечает. — Добрый вечер, — с улыбкой произносит он, чуть облокачиваясь на стол, чтобы его заметили. До с удивлением замечает, что улыбка у мужчины уж больно похожая на улыбку Чонина, и на какое-то время даже подвисает, думая, что ему показалось. Он всматривается в чужое лицо, и, нет, общего у них с Чонином, кроме улыбки, почти нет, но так тепло на сердце от одной только этой схожести, что дыхание перехватывает. — Моё имя — Ким Чунмён, и я хотел бы узнать Ваше. — «Даже инициалы похожи…» — рассеянно отмечает про себя До, не сводя взгляда с позднего посетителя. Посетитель понимающе не перебивает, не отвлекает, не торопит кондитера с ответом и не прекращает улыбаться. И не так реагировали. — Извините, — тихо начинает говорить Кёнсу, немного стесняясь озвучить свою просьбу, — Вы не могли бы задержаться ненадолго? — кондитер ловит сомневающийся взгляд из-под немного нахмуренных бровей и поспешно добавляет: «Любая сладость за счёт заведения!». Гость на это мягко смеётся, и этот смех почему-то цепляет. Задевает за то живое, что нуждалось в человеческом тепле.

***

      Кёнсу улыбается, когда Мён, обнимая со спины, ведет носом по его шее и останавливается в волосах, мягко целуя в загривок, — щекотно и так приятно, приятно чувствовать себя нужным. До не против нежностей. Особенно в преддверии нового года, ведь когда, если не сейчас. Он откидывает голову назад, подставляя под мягкие губы Кима чувствительную шею. От нежных поцелуев ноги подкашиваются и всё тело прошибает дрожью — кондитер резко выдыхает, обмякая всем телом, и льнёт ближе к мужчине, оставляя остывающую карамель на столе — он потом доделает леденцы, у него ещё есть время, чтобы приготовить подарки друзьям-сладкоежкам. Он стягивает перчатки с рук, кладя их рядом с карамелью, и обвивает руками шею Мёна, притягивая поближе, чтобы мягко коснуться губами за ухом парня. — Кёнсу, — сбивчиво шепчет мужчина, прижимая кондитера к себе и забираясь горячими ладонями под фартук и футболку, нежно поглаживая отзывчивое тело, — если ты сейчас же не остановишь меня, то я превращу твоё тело в свою лучшую работу… — Звучит многообещающе. — До усмехается, разворачиваясь лицом к Чунмёну. — Но неужели на кухне?       Мужчина улыбается, одной рукой развязывая фартук До и заставляя снять его. «Ни в коем случае, — Мён тянет Кёнсу на себя, отбрасывая фартук на ближайший стул, — моим шедеврам не место на кухне.» До поддаётся, идёт следом за Кимом в спальню и позволяет себе довериться чужим умелым рукам, расслабиться под действием ловких пальцев и окончательно растаять от губ на своём теле. На коже До один за другим появляются драгоценные рубины и гроздья гранатов, которые Мён заботливо оглаживает кончиками пальцев, вызывая у До дрожь, заставляя трепетать от всепоглощающей нежности.

***

      До позволяет многое — и себе в первую очередь. Он позволяет себе не прятать те украшения, что оставляет на его теле Мён, он позволяет себе касаться их с трепетом и удовольствием, он позволяет себе верить во все те слова, что говорит Ким. Позволяет не скрывать рубиновое ожерелье, что после станет сапфировым, нежно-сиреневым. Позволяет себе краснеть от тех эпитетов, что каждый раз подбирает Мён в самый неподходящий момент. Когда мужчина спрашивает: «Ты знаешь, что когда возбужден, у тебя глаза как чёрный жемчуг?» — и целует влажно, глубоко, переплетая пальцы. Или когда: «У тебя на коже мои поцелуи остаются розовым кварцем, — усмехается, — надеюсь, я не слишком тебя разгорячил, иначе цвет исчезнет*,» — и продолжает покрывать поцелуями чувствительную к такому тонкую кожу на запястьях и предплечьях. И Кёнсу, вообще-то, очень неловко от такого, но так приятно, кто бы знал...       Чунмён — ювелир, и это многое, практически всё объясняет. Мён — ювелир, и, кажется, нашёл лучшую оправу для всех драгоценностей. До — розовое золото, мягкое и податливое, принимающее под его умелыми руками любую форму, впитывающее каждое чувство, что Мён в него вкладывает, и отдающее не меньше. И иногда Ким даже не даёт себе отчета о том, что он влияет на младшего.       Кёнсу не замечает первые пару месяцев, что вместе с Чунмёном начал ходить в зал; просто в один из дней понимает, что рубашка стала немного тесной в плечах, а брюки сидят немного свободнее, чем до этого. Уже вечером, выйдя из душа, понимает, что тело действительно немного изменилось: нет, его небольшой животик никуда не ушёл, но стал ещё менее заметным, даже появились очертания верхнего пресса, ноги приобрели вполне себе спортивный вид, плечи самую малость стали шире, а талия, наоборот, чуть тоньше. Что ж, если это и есть то «спортивное телосложение», о котором раньше грезили многие знакомые До, то он совершенно точно не впечатлён. Кёнсу не хочет признавать, что он и раньше мог стать таким. И ему немного обидно, самую малость, за то, что таким Мён его, кажется, желает чуточку чаще и больше. Хотя кондитер и понимает, что всё нормально, и это вполне ожидаемо — если сам Ким весьма и весьма привлекательно сложён, то почему бы и его партнеру не быть таким? В общем, никакого восторга эти изменения в До не вызывают, но немного приятно. Приятно даже в зеркале видеть более мужественного себя. Особенно, если сзади к тебе подходит эталон идеального мужского тела, говорит что-то о великолепно ограненном бриллианте перед собой и ласково целует в шею.       С ними двумя, кажется, случилось новогоднее чудо, иначе и не объяснишь, почему все так хорошо: Кёнсу нашел себе музу и черпает из рассказов Мёна вдохновение, раз в месяц стабильно представляя в своём кафе что-то новое, Чунмён примеряет на До множество образов, чтобы после воплотить их в мастерской и тоже весьма успешно. Клиенты довольны — что у Кёнсу, что у Чунмёна. До самой середины апреля у них всё отлично — идиллия не рушится и, кажется, не сделает этого никогда. Близится день рождения Кима.

***

      Чонин не может уснуть — что-то не то, что-то не так. Гложет изнутри и изводит, выводит из равновесия — так не вовремя. У Кима и так нервы на пределе, потому что совсем скоро курсы кончатся и им надо будет показать результат. Осталось всего три месяца до конца обучения и уже в конце августа он сможет вернуться. И обязательно, непременно, самым первым делом пойдет в кафе Кёнсу. Он так соскучился по голосу Кёнсу, по его рукам и взгляду, по сладкому, в конце концов. Месяцы без сладкого, конечно, дали свои плоды, Чонин теперь выглядит далеко не как мальчишка, каким уезжал. Теперь у Чонина вместо ранее мягкого и немного «сладкого» стараниями кондитера животика твёрдый, упругий пресс, вместо стройных и даже немного тощих ранее ног — гибкие, подвижные и ярко выраженные мышцы, заметные даже под не самой обтягивающей одеждой. Чонин, вообще-то, не думал, что помимо танцев у них будут занятия в тренажерном зале, но преподаватель решил, что этим заготовкам танцоров, что из себя представляли набранные на курс ребята, просто необходима хоть какая-то мышечная масса. Вот и вышло так, что, проведя меньше года на почти здоровом питании и каждодневных тренировках до мокрых футболок и дрожащих от напряжения мышц, добрая половина ребят сильно возмужала.       Чонин вздыхает тяжко и не понимает, что не так. То ли случилось что-то, то ли случится. Ким это чувствует. А его сосед чувствует состояние парня и потому присаживается рядом с ним на кровать. Толкает коленом в ногу и одной только своей мягкой улыбкой говорит: «Рассказывай, что случилось.» Чонин, вроде как, не планировал, да и среди ребят успел приобрести некоторый образ ледного принца. За глаза Чонина иногда зовут Каем — потому что со всеми заигрывающими Ким холодный, он для всех них неприступный, недосягаемый. — Ну так что, не поделишься, что тревожит? — в легком нетерпении спрашивает сосед и подгибает по-турецки ноги, садясь лицом к Киму. Чонин вздыхает. Поделится, конечно. Потому что в себе держать уже невозможно.       Парень рассказывает обо всём, ещё с самого начала: о кафе с оригинальными сладостями, о кондитере, всём, что его описывает, своей скрытой симпатии, скорой влюбленности, чувстве любви, пришедшем так скоро, признании, оказавшемся провальным, и всего одной попытке сблизиться, закончившейся, как, наверное, посчитал Кёнсу, дружбой. Чонин рассказывает эмоционально, подробно очень, говорит про все сладости, что сделал До и которые описывают его друзей. Про печенье и взрывные шоколадки, про мармеладные кексы и мятные эклеры, про нежные пирожные и яркие вафли со «Скиттлз» — сосед его одновременно и слушает внимательно и проклинает, ведь парень сам тот еще сладкоежка и слушать сейчас про всё то, что им есть запретили сродни мазохистскому удовольствию. — Нини, — тихо произносит его сосед, заглядывая в глаза напротив, — а ты не думал, что он, ну... мог не увидеть и не прочитать, потому что, например, делал очередной свой кулинарный шедевр?.. Что он не специально проигнорировал твоё признание? — Я... я не подумал об этом... — растерянно выдыхает Ким, кладя ладонь на затылок. И ведь правда. Иначе ведь, если бы До прочитал, он бы хоть как-то изменил своё отношение к младшему и не строил из себя непричастного. Но сообщение даже не было отмечено прочитанным, когда Ким удалял его. — Чёрт. А ведь, скорее всего, он даже его не увидел.       Сосед Чонина постарался сдержать улыбку, чтобы не обидеть парня, и легонько толкнул его в плечо, пытаясь подбодрить друга: «Признаешься, как только приедешь. Только на этот раз признавайся словесно, так сложнее проигнорировать. Да и сомневаюсь, что с теперешним твоим внешним видом он найдёт в себе силы отказать тебе или проигнорировать.» Юноша подмигивает немного покрасневшему от последней фразы Чонину, спуская ноги на пол. «Приятных снов, Нини,» — Ким кивает болванчиком, в то время как его сосед выключает свет и идёт к своей кровати. Конечно, тот юноша не спит — переписку с родителями и друзьями ещё никто не отменял, хотя организаторы и пытались поначалу лишить их этого.

***

      На день рождения Мёна на прилавке появляется очередная новинка. Кольца с карамельными камнями самых разных цветов: здесь розовый кварц и рубины, здесь гранаты и опалы, изумруды и сапфиры, и даже шпинели с танзанитами, сиреневые такие, больше фиолетовые даже, нежные, любимого цвета Чунмёна. До постарался. До очень хотел, чтобы Мён улыбнулся так, как раньше, ещё до того, как он «что-то немного устал». У Мёна на работе никаких проблем, но того что-то гложет уже почти месяц.       Кёнсу безжалостно мнёт в руках цветную карамель, придавая ей нужную форму, и хмурится, не понимая, что случилось с ними. Они не так долго вместе, чтобы Мён успел к нему охладеть — даже полугода ещё нет.       Когда на своём же дне рождения Чунмён протягивает До небольшую коробочку в ответ на его подарок, До теряется: он видит, как взволнован Мён и как трясутся руки его мужчины. «Прости, — негромко начинает Ким, стараясь смотреть в глаза До, — я должен был сказать раньше, но я всё надеялся оттянуть этот момент.» — Что-то не так?.. — Кёнсу участливо заглядывает в ставшее совсем родным лицо, не принимая пока подарка, опасаясь худшего. А вариантов этого «худшего» До успел нафантазировать очень много. — Да. Я должен уехать. И, боюсь, слишком надолго, чтобы заставлять тебя ждать меня. — На сколько? Полгода, год? — До сжимает чужие руки и чувствует, понимает, что руки трясутся не только у Мёна, но и у самого кондитера. — Пять лет. — Кёнсу замирает, дыхание задерживает и едва сдерживается, чтобы не заплакать. Он чужие руки сжимает крепче и отпускать не хочет. — Меня зовут в Китай. Повышение квалификации. Работа со специалистами. — И давно ты знаешь? — С середины апреля. Я хотел сказать, но все никак не мог себе представить, как буду это тебе говорить. — Чунмёну стыдно, и он поэтому взгляд отводит, поэтому губы поджатыми держит. — Самолет завтра ночью. Извини, что так вышло и что так поздно предупреждаю.       До не знает, как ему на это реагировать. Ему обидно. Обидно, что только сейчас, что не раньше. Может, они бы что-нибудь придумали... Конечно, он не хочет отпускать Мёна, этот мужчина слишком прочно вошёл в его жизнь, засел и корни пустил, цепями Кёнсу к себе приковал. Он его в себя впитал, пришил наживую, собою Кёнсу инкрустировал, вплавил и закрепил, крепко-накрепко, прочно, чтобы навсегда. Вот только это «навсегда» заканчивается уже спустя полгода. — То есть, это всё? — До усмехается мягко, поднимая взгляд. «Мне жаль. Правда,»— Ким губы поджимает, взгляд стыдливо прячет, но руки из чужих не вырывает, не хочет вырывать, продлить это ощущение хочет. — Тогда, наверное, нам стоит обменяться нашими подарками. Пока ещё можем.       А Мён будто не верит, смотрит удивленно, Кёнсу своим недоумённым лицом против воли улыбаться заставляет. — Тогда я буду первым. — едва не шепчет мужчина, на что кондитер кивает, отставляя свой подарок на стол. — Наверное, это будет нагло с моей стороны, но я бы хотел, чтобы ты эти полгода запомнил так же хорошо, как их запомнил я. Чтобы не забывал. Про себя в первую очередь. Чтобы оставался таким же открытым, честным и нежным с теми, кто тебе дорог. — Мён замолкает ненадолго, пытаясь слова подобрать, цепляясь за все воспоминания, в голове их проигрывая и закрепляя навсегда. — Оставайся таким же отзывчивым, каким ты был со мной, каким ты был со своими друзьями. Твори дальше, прошу тебя. Я благодаря тебе сладости полюбил и сейчас даже не знаю, как без твоей выпечки буду. Кёнсу, — мужчина смелеет немного, смотрит прямо в глаза, — я помню, что ты работаешь руками, но все равно хочу тебе подарить кольцо. Тот самый чувствительный кварц в розовом золоте. Здесь есть цепочка, чтобы, если нужно будет снять на время работы, ты мог использовать его как подвеску или амулет. — Чунмён коробочку протягивает робко, будто боится, что До откажется.       А Кёнсу не верит. Он себе верить запрещает. Потому что помнит, что рассказывал про этот минерал Ким. Помнит, что именно он значит. Он из чужих рук коробочку принимает и ставит на стол, рядом со своим подарком. Кёнсу руками Мёна за шею обнимает и к себе притягивает, шепчет в самые губы: «Поверь, я тебя не забуду, Мён. Я тебя в памяти зафиксировал на ближайшую вечность, собственными руками тебя увековечил, ты теперь никуда из моей головы не исчезнешь.» До целует мягко, потому что хочет так. Потому что не хочет прощаться. Не так печально хотя бы.       Кёнсу за собой тянет, манит, подначивает: «Давай, Мённи. У нас ещё целая сегодняшняя ночь, чтобы мы друг другу навсегда запомнили, чтобы только лучшие воспоминания друг о друге оставили. А ещё твоё ожерелье уже сошло. Не порядок...». И Чунмён сдается, капитулирует безоговорочно, потому что устоять перед таким Кёнсу не может, руки разве что не поднимает — он ими обвивает До за талию и к себе ближе притягивает. «Не хочешь расставаться на такой грустной ноте?» — понимающе спрашивает, хотя ответ и не требуется, и так ведь понятно. Он и сам не хочет.       Ким его в себя впитать хочет — именно такого Кёнсу: отзывчивого, податливого и нежного, с блестящими черными глазами, в которых тонешь, тонешь без шанса на спасение, без желания спасаться, тонешь, покорно принимая свою судьбу; с его преступно прекрасными губами, манящими, взгляд приковывающими, когда он по ним языком скользит. Он от такого парня с ума сходит. У такого Кёнсу лихорадочный румянец на щеках, в то время как в глазах чертята танцуют, предвкушают, он воздух жадно ртом хватает, потому что с Мёном ему кислорода мало, он под ним задыхается в собственной похоти, варится в котле желания, но менять этого не хочет. Кёнсу под его руками послушно изгибается, под ласки сам подставляется и стонет так, что все тормоза срывает. Кёнсу на простынях мечется, всего себя отдаёт, без остатка. В жертву себя на этом алтаре приносит, за собой утягивает в эту пучину страсти и не позволяет отпустить. Он жертва, дань их любви, подношение, но Мёна за собой тянет, не отпускает. Кёнсу зажмуривается, когда невыносимо хорошо становится, и всего себя отпускает не с криком и не стоном, — с глубоким выдохом до покалывания в лёгких, со свистом сквозь зубы, с едва различимым «Мённи...».

***

      Чунмён улыбается мягко, обнаруживая в ручной клади свой подарок от До — кольцо в почти такой же бархатной коробочке. Сиреневый сладкий камушек вполне успешно копирует своего полудрагоценного собрата, разве что на солнце не переливается. Мён улыбки сдержать не может — и пусть, что карамельное, оно ему вот такое дороже всех драгоценностей. Оно ему сердце греет, верить заставляет в то, что его точно не забудут. В душе тепло от этого подарка разливается — Кёнсу запомнил, запомнил, что Киму фиолетовый нравился, запомнил, что ему мужчина рассказывал по вечерам о своих любимых камнях. «Спасибо судьбе и тебе за такой прекрасный новогодний подарок,» — в записке читает, и от этого глаза щиплет. От этого слёзы наружу просятся, но мужчина только улыбнуться может — нельзя плакать. У них всё слишком хорошо было, чтобы плакать сейчас.