Дневник Братишки.

      19 мая 1986 года. Нашел эту тетрадку в углу камеры. Наверное, ее должны были использовать как журнал регистрации, но листы чистые. Странно.       Пишу огрызком карандаша, завалялся в кармашке шинели. Хорошо, что мне ее оставили, а штаны, суки, сняли, с носками и ботинками.       Еще я тут не один. Вместе со мной привезли и посадили какого-то жирного бородача в лейтенантском мундире. Начал курить свои вонючие папироски, одну за другой, дышать нечем. Попросил его прекратить, так он начал бубнить, что это ему мать прислала. И че мне его мать?!       Некоторое время спустя. Тут часов нет, сложно понять, сколько времени. Через одно маленькое окно виден только лес, большего толстое стекло не позволяет увидеть, неба даже не видно.       Зря я тогда напился и устроил мордобой. Сейчас не сидел бы тут и не слушал эту жирную свинью, которая всерьез вознамерилась рассказать всю свою жизнь мне, начиная с детства. Уже уши в трубочку сворачиваются...       Первый день, а я уже устал. Лучше бы я сидел один. Пузан не унимается, начал отжиматься с прихлопами, пыхтит при этом, как паровозная труба, сейчас использует вентиль от трубы как турник. Лишь бы только не оторвал, а то зальет нас еще. Кстати, с трубы капает вода. Надо попробовать посидеть под капелькой, вдруг это поможет снять нервное напряжение...       Определенно ближе к вечеру. Мой сокамерник на редкость неуемный. Сначала обнаружил, что у него закончились папироски, и протянул руки за моей тетрадкой, за что получил по клешням. Даже сдачи не сдал, тюфяк... Потом начал что-то скрести в углу и лепить, пыхтя при этом. Когда же он успокоится... Надо прилечь на трубу, полежать, поспать немного...       Неизвестно когда, предположительно глубокий вечер. Этот поехавший бурдюк нашел где-то гвоздь и расчертил какие-то линии на старом поддоне в углу. Что за камера, чего попало тут валяется, похоже больше на техническую каморку.       Еще спать мешает странный звук из коридора. Похожий на громкое мычание. Что за безумное место... А этот дурень двигает по линиям какие-то грязевые комочки, половина из них усыпана бумажками. Вот уж кто давно сошел с ума.       Когда уже пожрать дадут? Я понимаю, ночное время, но весь день нам ничего не давали поесть. Только тарелку принесли, всего одну, как мы из нее вдвоем жрать будем. И ложки нет...       Не понимаю, что с нами будет? При пересылке я что-то слышал про расстрел, но не верю. Мы уже не в том времени живем, чтобы по всякой мелочи к стенке ставили.       В этой камере все как-то странно ощущается. Чувства притупляются, а время замедляется. Этот ползает внизу, свою портупею повесил на трубу. Возится на полу, своим жирным пузом елозит. Что же он там делает? Ладно, надо поберечь огрызок, неизвестно, сколько еще предстоит тут сидеть...       Чуть позже. Попробовал воду, капающую с трубы, моча какая-то. Нас тут походу уморить собрались. Валенок этот тоже забрался на трубу, поет какую-то песенку о слонике. Что же с ним не так... Я не хочу об этом думать. Надо попробовать отвинтить вентиль, вдруг получится съебаться по трубе, лишь бы она была не под тремя фазами...       Ночь, наверно ближе к утру. В этой камере очень скучно. Спи и сиди на трубе, да слушай истории жиртреста, вот и все удовольствие. Когда же все это закончится...       Утро. Я готов убить эту жирную рожу. Он куда-то спрятал тарелку, сказал, что приготовит завтрак. Оторвал ему погоны, он заныл, чтобы я отдал обратно, пообещал показать представление. Я разрешил, пусть хоть какое-никакое, но развлечение.       Так вот, этот инвалид от ума начал корчить цаплю. Я почувствовал, как ярость ударила в голову...       Пишу позже. Не знаю, что на меня нашло, но я дал пизды этому поехавшему. Сбил костяшки на руках, но это того стоило. Он угомонился и затих в углу, лишь изредка охая.       Кажется, на его крики кто-то идет. Дверь скрежещет замками, это охранник вошел, старый и кучерявый, вовсе без рубашки. Я пытаюсь ему объяснить, что мой сокамерник сошел с ума и прошу о моем переводе в одиночку, но этот хрыч стаскивает меня с тру... (запись обрывается)...