Steamed Broccoli

Изуку не мог различить сон и бодрствование, как и заметить то, что реальность отличалась от картинок, которые плыли перед его глазами и впивались в его мозг. Он не чувствовал течение времени, как будто его и вовсе не существовало. Он мог сфокусироваться на сценах, которые разыгрывал для него его мозг, но одна вещь оставалась неизменной: он не мог пошевелиться. Парень не знал, что картинки с лежащими на земле мёртвыми Иидой и Тодороки были плодом его воображения. Он не знал, что его мозг сам выдумал то, как погас свет в глазах Каччана, как его тело обмякло и он был втянут в грязь, которая являлась причудой злодея. Ему хотелось сдвинуться с места, закричать, сделать что угодно, когда Мускул поднял Коту, схватив его за шею, но всё, что он мог, это наблюдать, пока в его черепе эхом отдавался треск детских костей, когда безжизненное тело мальчика упало на землю, лишённое глаз. Он не знал, что это не происходило на самом деле, что ужасные картинки были галлюцинациями и кошмарами, вызванными его подскочившей температурой. Он не знал, что он был в безопасности, что Кота был в безопасности, что Иида и Тодороки были в безопасности. Он не чувствовал то, что его парень сидел рядом с ним долгие часы, держа его за руку и пытаясь успокоить его лихорадку. Он не видел, как его мама приходила посидеть рядом с ним каждый день перед работой, не слышал её плач, когда она с постоянными всхлипами рассказывала ему о том, как прошёл её день. Это могло занять минуты или года, но постепенно кошмары всё-таки сменились пятнистым потолком палаты в часы бодрствования Мидории. Он пялился на него, лихорадочно соображая что-то, но всё же не в силах собрать свои мысли в кучу. До него начали доходить звуки, он знал, что откуда-то доносится отдалённая речь, но ничего не мог в ней разобрать. В какой-то момент его голова повернулась, лишив его возможности смотреть на неровную побелку. Движение произошло прямо перед его глазами, но словно не дошло до него. Он не полностью осознавал, что происходит. Обзор Изуку на остальную часть комнаты был заблокирован, оставляя ему возможность видеть только чей-то торс в бело-синей полосатой рубашке. Его голову снова кто-то повернул, и его взор сместился на чьё-то лицо, пока ладонь этого же человека лежала на его щеке. Он почувствовал, будто теряется в серо-голубых глазах перед ним, и крошечная частичка осознания мелькнула в его голове, словно молния. До него внезапно дошло то, что он… существует. Слеза выступила в уголке серого глаза напротив, и Мидория уставился на неё, пока она возвращала его мысли обратно, к реальности. Он видел каждое движение, каждое изменение в лице напротив. Чей-то рот двигался. Что-то сжимало его руку. Он отдалённо увидел, что она прижата к груди перед ним, и почувствовал учащённое сердцебиение под своей ладонью. — Мидория… — Это слово было знакомым. Откуда он знал это слово? — Мидория, прошу… — слеза наконец-то покатилась из серого глаза. Он смотрел на то, как она катится по гладкой щеке. Следующее слово прозвучало совсем сломлено. — Изуку… Шото. Смысл сказанного слова дошёл до него не сразу, как будто он медленно снял пару очков, которые ему не подходили. Из-за шока от своего возвращения в сознание он мог сфокусироваться только на чём-то одном, но в тот момент его и беспокоило только одна вещь. Огненно-ледяной парень сидел рядом с ним, прижав его перебинтованную руку к своему сердцу, словно спасательный круг в открытом океане. Его прохладная ладонь лежала на щеке Изуку, поддерживая его голову. Он плакал. Вид его парня, такого растерянного, такого сломленного, заставил пальцы Мидории сжаться на тёплой ладони, лежащей на его груди. Он почувствовал, как его дыхание сбилось. — Изуку? — его голос звучал разбито, а с его правой стороны лица падало всё больше слёз. Мидория почувствовал, как его горло сжимается в отчаянной нужде остановить эти слёзы, покрывающие это идеальное лицо красными пятнами. Было сложно, было больно, но Изуку выдавил его имя, слабо и хрипло от столь долгого молчания. — Ш… Шо… то… — прохрипел он, пока его глаза покалывали надвигающиеся слёзы. Расфокусированные глаза над ним расширились, и Тодороки встал со стула так внезапно, что тот с шумом грохнулся на пол. Две дрожащие руки осторожно коснулись его лица. Мидория увидел страх в его глазах, когда он наклонился к нему: страх того, что Изуку снова исчезнет. Хоть собственные конечности и казались ему налитыми свинцом, Мидория заставил свои руки двигаться. Одна его ладонь легла на тёплую руку Шото у его лица, вторая неуклюже потянулась к его лицу, чтобы прикоснуться к заплаканной щеке. Изо рта Тодороки вырвался сломленный вздох, когда он прижал ладонь Изуку к своему лицу, прижимаясь губами к перебинтованной руке. Сердце Мидории физически болело при виде своего парня в таком состоянии, но его мышцы были всё ещё недостаточно готовы к тому, чтобы слушаться его. — Шото, — всхлипнул он, решительно настроенный выдавить из себя слова прежде, чем слёзы хлынут из его глаз, — обними меня. Его парень не ждал ни секунды, прижав его к себе своими сильными руками, но при этом держа его так, словно он сделан из бумаги. Одна перебинтованная рука обернулась вокруг шеи Тодороки, вторая легла на его тёплое плечо. Он прижался к Изуку так сильно, как будто тот исчезнет, если его отпустить, пряча своё лицо на его плечах и не переставая всхлипывать. Мидория неуклюже скользнул пальцами в его цветные волосы, зарываясь носом в багровые пряди и судорожно вздыхая. Он чувствовал, как Шото дрожит рядом с ним, как его пальцы сжимают тонкую ткань его больничной рубашки. Изуку чувствовал, как его разум прояснялся тем больше, чем дольше они с Тодороки обнимались, и всё больше понимал, кому из них на самом деле сейчас нужна поддержка. Он провёл рукой по красно-белым волосам, поглаживая их так, как это когда-то делала для него его мама. — Я здесь, — пробормотал он, прижимаясь губами к макушке Шото, и почувствовал, как слёзы капают на его плечо. — Я в порядке. — Н-нет! — всхлипнул Тодороки, мотая головой, когда его слова превратились в рыдания. — Нет, я… Блять, Изуку, я… Веснушчатый парень почувствовал, как сжалось его сердце. Шото никогда не ругался. Он также никогда не плакал, то есть, Мидория никогда этого не видел. И только теперь он услышал пропитанную ненавистью к себе вину в подавленном голосе его парня, которая и ему была хорошо знакома. — Шото… что?.. — Тодороки выпрямился, его правая сторона лица была мокрая от слёз, а глаза — опухшие и отстранённые из-за недостатка сна. — Мне жаль, Изуку. Я н-не… Я не справился. Я не смог спасти его, — он опустил голову, не поднимая взгляд, даже когда Мидория коснулся его лба своим. Последующие слова он практически прошептал: — Они забрали его.