вы наверное подумали что я хлеб но я не хлеб я кот!

Ване пришлось написать «нужна помощь, подъедешь?» — о том, что помощь ему нужна весьма и весьма характерная, то есть — помощь, чтобы не открывать дверь собственной, блядь, судьбе, Мирон умолчал. Стратегически, конечно, и этап со стыдом он миновал примерно с неделю как — как снова обнаружил себя в человеческих привычных пропорциях, уткнувшимся носом в тёплое и голое Славино бедро и наполовину на полу. На нижнюю и тоже голую половину, и мазало его тогда конкретно, прийти обратно в себя-себя, себя-Мирона-человека в смысле, было тяжко, а Славино голое бедро перед носом не сказать чтобы помогало… А в том, что Слава сегодня притащится, с бедрами, лохматой челкой уебанской, нагло-виноватым ебалом, вообще весь и к Мирону под дверь — сомнений у Мирона оставался ничтожно маленький процент. Примерно такого же размера, как и он сам в блядской кошачьей ипостаси. — Привет, — сказал Ваня и с порога осторожно мотнул башкой, заглядывая себе за плечо, там у него подозрительно и тяжело висел приоткрытый рюкзак, — мы… Из рюкзака высунулась рыжевато-коричневая морда, и Мирон понял, че это было в Ванином исполнении за «мы» антиутопическое. Фаллос-мц-кот не обратил на него никакого кошачьего внимания, а любопытно — как в первый, сука, раз — начал обнюхивать Ванины кроссовки, и дружески-братская помощь, конечно, требовалась, но какой, сука, ценой… — Ты не понимаешь, да? — Слава не заваливал извинительным капсом все известные ему (и некоторые, про которые сам Мирон забыл с хуеву тучу лет как) лички подряд уже двадцать минут, нехорошее подозрение насчёт его непропорциональной сутуловатой фигуры, приближающейся к последнему оплоту сопротивления, росло и всячески крепло, поэтому Мирон тыкал пальцем в Ванино плечо и вопрошал. Ваня старался незаметно отпихнуть рыжий кошачий лобешник от горшка с лимонным деревом, но впрошался тоже неплохо, даже умудрялся как-то сочувственно кивать. — Это же пиздец полный, когда ты… вот так. Ни пожрать, ни посрать не можешь без сопровождения, ни сделать нихуя. За «пожрать и посрать» Мирон прятал (наверное, даже от себя) все другое, конечно. Смешные, пафосные слова — «уязвимость», вроде. Беззащитность, уязвленность и беспомощность котячью, животную, отсутствие контроля и всего-всего вообще. Ваня кивал и разрешал рыжим волоскам оставаться на тёмных джинсах, а Мирон помнил много, вообще-то. Из недели перед этой неделей, из того, каким большим и шумным был человек рядом, как у него пальцы пахли сигаретами и молоком, как мерно во сне поднимался и опускался живот — и как сам Мирон на этом животе поднимался и опускался под неразборчивый, тихий и урчащий шёпот то ли Славиных внутренностей, то ли самого Славы. — То есть ты думаешь, что матушка-природа разрешила бы такое рядом с чуваком, который может хуйню сделать? Который бы тебя-котика, не знаю, с балкона выкинул или утопил? Ваня смотрел не на Мирона, он кулаком и бровями смешно грозил теперешнему рыжему стремлению погрызть ножку стула, Ваня смотрел не на Мирона, а Мирон услышал дверной звонок за секунду до и поэтому ничего не ответил. Длинную резкую трель Слава подкреплял увесистым стуком (возможно даже ногой), поэтому — а ещё, потому что Ваня вместо всякой помощи притащил к нему домой своё кошачье богатство — Мирон не стал держаться за надежную твердость косяка, а распахнул дверь излишне гостеприимно (втайне слегка надеясь зацепить ей чужое ебло). Слава не зацепился лицом о дверь, он стоял напротив с приоткрытым ртом и нелепо, навытяжку опущенными вдоль длинно-сутулого тела руками, и он, наверное, собирался что-то сказать — но Мирон ему не дал. Мирон не дал ему по зубам, хотя и чесалось немного такое направление мысли (действий), Мирон потянулся чуть-чуть и на злом громком выдохе поцеловал чужое Славино ебало в неудобное место над верхней губой, чувствительно задел носом холодный и почему-то влажный кончик Славиной сельской «…носо-картошки, ну не всем же клювастыми ходить, да, Мирош» и… Сделал назад шаг и ещё шаг, и на куче Славиных шмоток теперь сидел кто-то с темно-красивыми ушами и чёрными «перчатками» на лапах, весь пушистый и кремовый, а Мирон сделал ещё один шаг и быстро (громко) захлопнул за собой дверь. Ваня выглянул из комнаты, рыжая мохнатая жопа безнаказанно шуршала чем-то Мироновским и важным, а Мирон открыл в телефоне Гугл (а дверь не открыл, а в подъезде было не слишком тепло, а у Славы теперь были круглые блестящие глаза). — Эта хуйня называется рэгдолл, — сказал Мирон с обреченным возмущением и сунул Ваньке экран, — рэгдолл, блядь. — Я думал, что эта хуйня называется «Слава Карелин», — Ваня стоял и прятал уебанскую лыбу, пока Мирон собирал чужие вещи — толстовка, джинсы, трусы с покемоном, мать-природа, за что ему это вот все. — Ну конечно, из меня кот как из говна пуля, а не «порода выведена в США заводчиком персидских кошек», бля… Ты же видел фотки, сомневаюсь, что этот, сука, «рэгдолл» не скинул… Слава поднял морду от своего хвоста, заканчивавшегося темно-шоколадной кисточкой, а Ваня попятился назад, что-то вполголоса про «половина офиса видели, как минимум, я не удержался, Миро, заржал, они и…», но Мирон отложил этот момент подальше. Пока. Котята породы «дворовая-дворовая» им уже не начальство, ну точно, ну а вообще Слава-кот-рэгдолл лёг прямо на полу в коридоре, перевернулся на спину и вытянулся светлым пушком на брюхе вверх — типа, чеши меня, мой человек. (Люби меня, человек-Мирон, кот-Мирон, весь-Мирон). — Очень умилительная была фотография, хуле ты пиздишь, — охуенно, голый Фаллос-мц у него дома, что дальше? Ваня сориентировался быстро — сунул в него Славиными шмотками, ну и правильно, друг в беде не бросит, лишнего не спросит… Мирон ничего не ответил, вместо всего взял расслабленно повисшего Славу под мягкое пушистое — беззащитное, уязвимое совсем — брюхо и понёс на кухню. Мстительно кормить, унизительно чесать за ухом, уязвленно в самых лучших чувствах превосходства формы над содержанием гладить. Тем более, что Славиной метаморфозы хватило на пару часов. Поскольку в его вещах Фаллос-мц уже свалил домой (с Ваней и пустым рюкзаком), Мирон гостеприимно запихнул чужую (уже не такую пушистую) задницу в душ, а потом под одеяло. Под одеялом Слава извинился, конечно, и потом — уже без одеяла, с глупой (потому что без кошачьих когтей и увертливости) доверчивостью подхватил себя под коленями, развёл ноги и сантименты (например про то, что он «вообще-то в первый раз здесь кот», и про «анальную зоофилию, пожалуйста, Мирош»). И что тут было отвечать матери-природе, если ты вот такой кот, а Слава Карелин — другой и рэгдолл, ну. — Я смотрю, Ванечка у тебя времени зря не терял… — Сука, последнюю рабочую зарядку погрыз, это не кот, это псина сутулая нахуй! Рыжая и кошачья псина сутулая. А Рудбой — серая и тоже сутулая, а рэгдолл — охуенная порода, если подумать. Самая лучшая.