вы наверное подумали что я хлеб но я не хлеб я кот!

— Ай, блядь, Ва… Хуесос мелкий! Больно же… Ванечка Светло был охуенным котиком, ну, на первый Ванин неискушенный (охуевший очень и на пороге чужой хаты) взгляд, но вообще он был прыгучим шерстяным пидорасом. Охуенным, прыгучим и шерстяным пидорасом, и Ванечка сказал ему: «Целуй!» требовательным и тихо-выебистым голосом — в первый раз. На пороге своей (а для Вани — очень себе чужой, ага) хаты, и Ваня сам не врубился, почему… Почему послушался и полез холодным уличным ебалом к чужому — с тёплыми и шершаво-обкусанными губами, наверное, это все из-за охуевшей матери-природы, Ванечка перекинулся в шерстяного и рыжего котика, тяжелого, сука, и Ваня не успел его поймать — потому что этот рыжий пидорас, назначенный-начерченный Ване в Пару, вцепился ему в толстовку всеми четырьмя лапами и заорал — не то чтобы испуганно, а как-то с подозрительным ликованием. Громко так и довольно, и Ваня, матерясь, искал в чужой хате перекись, а Ванечка-кот ходил за ним с фыркающим выражением «а вот хуй тебе, рэпер Охра, а не асептика-антисептика» на рыжей кругленькой морде. Так было тогда — ну, давно, осенью, а сейчас Ваня знал, где у Ванечки лежит аптечка (и что перекиси там нет, зато есть марганцовочка и налоксон в ампулах, «это не мое, — сказал Ванечка, — но пусть лежит, знаешь»), а сейчас у Вани спрашивали — все, даже спокойная как танк Женя, — «не охуел ли ты часом?» спрашивали. Из-за этого пушистого пидора. Из-за Ванечки. — Ну я отлить ходил, ну че ты, а, такой… — рыжему и шерстяному килограмму («бля, да ты все десять весишь, не пизди») у Вани в руках делалось параллельно — на все увещевания, маты и просьбы. Ванечка, когда был котом, не отпускал Ваню от себя совсем: спал у Вани на голове, путешествовал на Ваниных коленях, запрыгивал Ване на спину с высот совершенно неочевидных, цеплялся когтями за «новые, блядь» джинсы, крал ключи от тачки и прятал их в цветочном горшке с неубиваемой красной геранью… Все говорили Ване, что он охуел и несёт в семейную (ну, бля, почти) жизнь неравноправие, угнетение и арбуз, а Ванечка говорил: «Целуй!» — и Ваня целовал. Не целовать его такого — разомлевшего после секса («по всей постели меня таскал, рэпер Охра, и не стыдно, не стыдно, мм?»), распухшего потемневшими губами (а ещё вот так же совсем у Ванечки было внизу, припухшая мокрая дырка и темные следы на бёдрах), хрипленько-затраханного, потного, всего Ваниного — не целовать было как? Или когда Ванечка говорил: «Целуй!» по-другому (другим): деловито-собранно и важно, заправляя волосы за дужку дурацких очков, застёгнутый рубашечкой на все пуговицы. Или вот если он подкатывался под бок спросонья — утренними слипшимися ресницами, тёплым носом в щёку, пальцами с грызенными ногтями за рёбра — и говорил: «Ну, целуй уже, ну!», или… Ваня Рудбой был очень глупым, наверное, а Ванечка говорил, что быть котиком заебись. Намного лучше, чем человеком. — Ну вот смотри, — говорил ему Ванечка, вдумчиво рассматривая пакетик с имбирно-апельсиновым чаем (и не забывая прикладываться к горлышку пивной бутылки), — котику не надо ходить работать работу. Это во-первых, а во-вторых, котика все зовут сладкой булкой и всячески уважают, и называют «господин Кот» поэтому, и пузико чешут. А ещё котики красивые — то есть буквально все, даже, мнэ, Оксимирон Янович, наверное, ничего так будет, сфинксом каким-нибудь, да, а вот люди… Ванечка говорил: «Целуй!», и Ваня его целовал не потому, что арбуз и угнетение, и даже не потому, что котиком Ванечка был действительно очень рыжим, шерстяным и красивым. А потому что Ваня Рудбой был трус ебаный и очень не хотел один — без своего парного кота-человека — дальше жить эту странную жизнь. И поэтому он не проверял, как бы это можно было Ванечку Светло не целовать. Ни после («…все колени стёр, ну блядь, ну вот как опять, а!»), ни одетого, ни задумчиво-всратого, ни обиженного, ни пьяненького, ни серьёзно-вдохновленного, ни накуренного — не проверял. — Ва-а-нечка, — ну а поссать-то надо сходить — все-таки, да. — Ну и чего ты там не видел, а? — Хрен с тобой, сиди… Да куда в толчок, Ваня, блядь… Мыться Ванечке не нравилось в кошачьей ипостаси очень. Он урчал древним и саблезубым предком боевую кошачью песнь и укусил Ваню за указательный палец. Не до крови, но ощутимо, но соскользнул с бачка Ванечка сам, никто (Ваня) его туда не усаживал, да, и поэтому о снисхождении речь не шла. Вымытый с кошачьим шампунем Ванечка милостиво разрешил завернуть себя в Ванино полотенце. И вымотанный внеплановыми водными процедурами (ок, гугол, кот упал в унитаз) Рудбой совсем не смог удивиться, когда мокрый и шерстяной пидорас у него на коленях превратился в мокрого и гладкого пидораса Ванечку. На коленях у Рудбоя потяжелело, а Ванечка громко чихнул и сказал чуть-чуть в сторону: — Мы не будем это обсуждать, рэпер Охра, — и Ваня только кивнул. И он так удачно кивнул — в сырой Ванечкин затылок носом, и всего Ванечку так удобно-приятно обнял поверх своего пожертвованного полотенца, и было бы чего обсуждать. Прокушенный палец Ванечка поймал горячим и скользким изнутри ртом, а потом выпустил и подул: — У медведя боли, у Галата боли, у меня… — Ванечка посмотрел на Ваню и продолжил, — у меня боли, а у Вани… — Ты на меня посмотреть не хочешь, — перебил его Ваня, и оно получилось не так, как в голове. Жалко, доебисто и глупо получилось сказать, и непонятно, но Ванечка все равно понял. Он слез с Ваниных коленей и пошёл за шмотками, и так торопился спрятать себя (без рыжих волос и густого подшерстка), что забил на трусы и заправил член в мягкие спортивные штаны. Ещё Ванечка засунулся в кофту с капюшоном, а ещё он сказал: — Жрать хочу невозможно, есть у нас… что. А потом Ваня разогревал в сковородке вчерашние котлеты (которые Ванечка-кот ему очень помогал жарить — помогал-помогал, не сомневайтесь), и стоял к Ванечке спиной, и поэтому не увидел, а услышал, как Ванечка на своей табуретке возле холодильника запаниковал. Завозился, завздыхал, а потом Ванечка сказал ему прямо в спину, в это место между лопатками: — Я пиздец ссусь, что ты уйдёшь. Котлеты чуть-чуть прилипали к сковородке, а Ванечка сказал: — Ты же явно… гуляю-сам-по-себе-кот. Будешь. Самостоятельная падла. Ваня бессмысленно возил по антипригарному покрытию вилкой, а Ванечка сказал: — И красивый. В смысле — ты и сейчас, дядь, такой, знаешь, да, а будешь… И не погладить, и… Ваня не забыл выключить под вчерашними котлетами конфорку, и только потом повернулся к Ванечке. А Ванечка встал ему навстречу, со своей табуретки, в кофте с белыми длинными завязками и с сухими тресканными губами, и тыкнулся ему в лицо — чуть-чуть снизу вверх. Чуть-чуть смазал, зацепился сухим и горячим ртом за нижнюю губу, не поцеловал, а… Мир стремительно поменял пропорции, и Ваня не успел сориентироваться — тело сделало это за него. Очень непривычное, маленькое тело и четыре до пизды удобные лапы. Поцеловал. От мягких спортивных штанов прямо перед Ваней пахло знакомо-знакомо и Ванечкой, и он потерся об них лбом, оставляя на серой ткани серую шерсть. Сверху до него донёсся странный и непонятный звук, но Ваня не забеспокоился, потому что все вокруг пахло правильно и знакомо. Пахло домом.