Конь бледный

      Герцог Никельгардский в последнее время наведывался в больницу Святого Петра едва ли не чаще, чем в городскую ратушу, что не могло не нервировать степенных докторов-священников. Больница Святого Петра заведение совершенно типичное для благоверного Бортронда — здание напоминало, скорее, большой храм, но залы в нём занимали отгороженные ширмами койки, комнаты меньше отводились под изоляторы для тяжело больных, процедурные кабинеты, а аптекарская лаборатория располагалась в отдельной пристройке. По личному герцогскому приказу все больничные помещения стараниями монахов-санитаров содержались в чистоте и порядке, но нормальный график водных процедур для пациентов установить не выходило — всё-таки церковные представления о частых омовениях как о недопустимом самолюбовании не получалось так просто сломить. Вообще, единственное, что Антонию крайне не нравилось в городской больнице — это персонал, в котором немонашествующих врачей было дай бог человека три. Он даже не мог выбрать здесь личного доктора, а уж за его духовным здоровьем неусыпно бдит епископ, которого, впрочем, никто не просил.       Но это было небольшим лукавством. Как и лукавством будет сказать, что герцог Никельгардский наведывался именно в больницу Святого Петра. Нет, его интересовал один конкретный врач, вернувшийся с учёбы из восточных земель пару месяцев тому назад, но уже успевший взбаламутить всех таких степенных врачей-монахов и заслужить крайнюю нелюбовь архиепископа, капитана стражи и герцогини — хотя казалось бы, что может быть такого в безродном враче, разве что по странному стечению обстоятельств фигурой до боли напоминавшего Вивьенну? Антоний примерно догадывался, но не видел в этом особой проблемы. Наверное, это была зависть к человеку, не боящемуся осуждения и действующему только так, как он считает нужным. Антоний хотел бы быть таким, но нет — его капкан слишком давно захлопнулся, а цепи древних обычаев и отживших, гниющих изнутри законов столь прочны, что их и выстрелом из пушки не перешибить. Поэтому-то, наверное, герцог и посещал больницу Святого Петра, чем ратушу.       Впрочем, стихийно появившемуся идеалу Антония было банально нечего терять. Приезжий доктор даже не стал снимать отдельную комнату в домах неподалёку — хоть герцог и платил работникам больницы более чем достаточно — и жил в небольшой коморке под куполом. Единственным её достоинствами были как раз хорошая освещённость благодаря большому окну, занимавшему почти всю стену — настолько она была мала — да поддерживаемая постояльцем идеальная чистота. У окна стоял небольшой письменный стол, старый, видимо, чудом выцепленный из храмовых запасников, добротно сколоченная табуретка, напротив двери у стены — койка, в изножье которой между ней и столом аккурат помещался сундук. На сундуке расставлена небольшая библиотека с восточными медицинскими трудами, которые в Никельгарде было не достать, и склянки три-четыре с реактивами, не влезшими в сундук. Даже рабочая форма приезжего врача разительно отличалась от коллег по цеху — аккуратно сложенный костюм чумного доктора лежал прямо на койке, а сверху красовалась та самая знаменитая белая маска в виде птичьей головы, прикрытая немного широкополой шляпой из чёрной кожи. Картину аскетичной кельи завершали наскоро обвешанные грошовыми коврами, от которых рябило в глазах, голые стены. Наверное, ночами здесь было невероятно холодно.       Сам приезжий доктор сейчас сидел на табурете, занося что-то в свой журнал. Антоний видел только его спину, тонкую и идеально прямую, словно струна, прикрытую только тонким и будто просвечивающим шёлком заморской рубашки. По спине разметались длинные кудри, светло-золотые и при свете дне светящиеся не хуже солнца, сейчас прихваченные тонким ремешком в низкий хвост. Заслышав посторонние шаги, доктор развернулся и уставился на герцога лучистыми бирюзовыми глазами, обрамлёнными по-девичьи пушистыми светлыми ресницами, в которых плясали неизменные лукавые искорки. Напряжённая складка между довольно чётко очерченными бровями разгладилась, а тонкие бледные губы тронула слабая улыбка. Доктор прекрасен, совершенно точно прекрасен — и единственным изъяном на его лице были четыре огромных шрама, оставленных явно человеческой рукой. Вырвать бы ту руку, что совершила такое святотатство!..       Доктора звали Тристан Лакрас, и хоть Антоний и преклонялся перед его умом, познаниями и бескомпромиссностью, но понимал, что его прошлое довольно мутное и, может быть, тесно связано с некоторых пор с самим герцогом. По странному стечению обстоятельств, Тристан без этих проклятых шрамов являлся идеальной копией жены Антония — бывшей графской дочери Вивьенны де Лакрас. И фамилия та же самая, но только без благородной приставки «де». Это было очень странно. Да ещё и персона Тристана невероятно заинтересовала достопочтенного тестя Антония — начальника всей городской стражи графа Франческо де Лакраса, которого в последние годы занимал только раздел полномочий и делёжка казны с архиепископом Меркурием. Но Тристан о своём прошлом до университета говорил лишь только то, что он учился в этой же больницы, а разговорить жену не представлялось возможным — при упоминании доктора Вивьенна, обычно подобная гвардейцам её отца в выдержке и несгибаемости, бледнела и начинала чувствовать какую-то странную нервозность, причины которой Антоний понять не мог.       На правой руке Тристана почему-то красовался обширный синяк. Антоний нахмурился, глядя на это увечье. Доктор на недоумённо-мрачный взгляд герцога простодушно пожал плечами, обтёр перо об небольшую измусоленную тряпочку, захлопнул журнал и поставил его к остальной литературе на сундуке, развернувшись лицом к посетителю.        — Знаете, я польщён столь частым посещением моей скромной кельи, — Тристан вполне себе весело усмехнулся. — Сразу начинаешь чувствовать свою значимость! Только вам тут не тесно? Я и сам порой здесь не могу развернуться, а двое тут поместятся с ещё большим трудом, чем в гробу. Добрый день, кстати.        — Разве у вас нет средств, чтобы нанять собственную квартиру? — Антоний внимательно посмотрел в лицо откровенно веселящегося Тристана. — Мне казалось, что я достаточно обеспечиваю эту больницу.        — Да нет, я всем вполне себе доволен. Я просто надеюсь накопить достаточный капитал, чтобы ни в чём себе не отказывать, как только вырвусь из Никельгарда обратно во Флоренкардию. Так что просто не вижу смысла в лишних тратах, но принимать герцога в такой обстановке несколько… неловко, скажем так. Вам тут даже сесть некуда, кроме как на койку!        — А я вполне себе доволен сидением на койке, — Антоний вежливо улыбнулся, присаживаясь на край матраца, ощущая, как хлипенький каркас скрипит под тощим телом Герцога. — Аскетично, но гораздо чище и опрятнее, чем большая часть моего замка! Я никак не могу приучить свою челядь к чистоте… Боятся гнева епископа, видите ли. Но живу там я, а не наш глубокоуважаемый Меркурий.        — Могу только посочувствовать! — Тристан грустно улыбнулся.        — У вас рука не болит?        — Рука? А… презабавная история, если хотите слышать! Поучительная, я бы даже сказал. Видите ли, дорогой герцог… — Тристан вздохнул и смахнул пару выбившихся золотых прядей за острые хрупкие плечи. — Ваш город населён ужаснейшими идиотами! Я повторял это сотни раз — и повторю ещё тысячи, пока ничего не изменится. Ну так вот, это я о чём… на сей раз меня взбесил фартук нашего хирурга Николаса Галлера. Нет, серьёзно, вы его вообще видели?! Что это за проклятущий обычай такой — носить годами один и тот же фартук, вымазанный в крови больных, каких-то реагентах, нечистотах… и чёрт бы с фартуком — перчатки! Перчатки ничем не лучше, а может даже и хуже! Оперировать в таких перчатках — это всё равно что лезть в открытую рану измазанной в уличной грязи оглоблей, меня просто это вымораживает!       Тристан резко вскочил, раздражённо схватился за голову руками и начал мерить шагами тесную комнатушку, больше напоминающую тесную клетушку для благородной цветастой птицы, что заслуживала гораздо более комфортных и подобающих условий.        — Три дня назад привезли какого-то бюргера с рваной раной, которую требовалось срочно зашить. Я с огромным трудом отогнал от пациента проклятущего оккультника Магеру, предлагавшего запихать внутрь кусок кварца, и аптекаря с его адским варевом, но потом появился Галлер в своём обмундировании! И тут я просто рассвирепел и набросился на него. Мы сцепились, я получил синяк и гематому на боку, но всё-таки содрал с него проклятущие перчатки с фартуком и, кажется, рассёк Николасу бровь… Он почему-то страшно оскорбился и пообещал нажаловаться на меня лично вам, но ушёл, и того бюргера я заштопал сам. Сейчас он лежит в общей палате, я накладываю ему повязки с карболкой, чтобы не было гноения и прочих воспалительных процессов. Николас готов меня убить… но я скорее сам его придушу! Перчатки и фартук я, кстати, сжёг на заднем дворе, чем нанёс ему страшное оскорбление!..        — Вы себя нормально чувствуете? — Антоний остановил в очередной раз проходящего мимо Тристана, схватив его хрупкую руку, и с беспокойством заглянул в бирюзовые глаза, готовые словно метать молнии.        — Да что вы, всё прекрасно!..        — Вас всего колотит, вы дрожите, словно осиновый лист… Присядьте, молю вас, — Антоний потянул хрупкую фигурку доктора вниз, усаживая рядом с собой и сжимая изящные кисти в руках, невесомо их поглаживая, чтобы хоть как-то успокоить разбушевавшееся светило. — Всё в порядке, вас никто тронуть не посмеет. Я об этом позабочусь. Я… вот по какому вопросу зашёл. У меня к вам серьёзное предложение. Вы готовы меня выслушать, или, может, мне подать вам что-нибудь успокоительное?        — Знаете, — Тристан усмехнулся, не отнимая, впрочем, рук. — Больше ваших частых визитов меня трогает только ваша забота, милый герцог. И чего же вы хотите от скромного доктора?        — Я хотел бы нанять себе личного врача, и вы — единственный, кто подходит на эту роль. По вполне себе объективным причинам, конечно же — меньше всего я хочу, чтобы меня оперировали в перчатках, измазанных в трёхлетней крови! Вообще, я давно хотел предложить вам работать исключительно на меня, но всё думал, что вы нужнее в больнице. Но… я не могу смотреть на ваши увечья и эту клеть. Я готовь предоставить вам отдельные комнаты подле себя, жалование получше и комфортные условия для совершенно любых ваших исследований и опытов, коль вы захотите их проводить. Тристан, прошу вас, соглашайтесь!       Доктор замер на мгновение, уставившись на сжимающие его кисти руки герцога. Антоний подумал, что перегнул палку с этим жестом, но отдёргивать их было уже поздно. Тристан почему-то усмехнулся и зачем-то заглянул герцогу в глаза своим проникновенным взглядом, что выворачивал всю душу наизнанку и заглядывал в самые потаённые уголки мыслей.        — А что ваша жена и челядь? Кажется, в замке меня не больно жалуют!        — Всё равно. Вас нанимаю я, а не епископ и не Вивьенна. Если ей что-то не нравится — это сугубо её проблемы. Я ей никак не мешаю и ни в чём её свободу не ограничиваю, так пусть и она не смеет мне указывать.        — Ох, вот оно как… — взгляд Тристана сделался лукавым, и Антоний почему-то похолодел. — Теперь сдаётся мне, герцог, будто вы смотрите не столько на мои врачебные способности, сколько на моё прекрасное личико!.. — он почему-то тихо рассмеялся. — Не стройте из себя святого недотрогу, герцог, я в эти сказочки про Содом, Гоморру и вечные муки не верю, да и архиепископу докладывать о «содомии» не имею никакого желания. И вам никто не говорил, что вы так очаровательно выглядите, когда хмуритесь?        — С чего вы вообще взяли, что я… испытываю к вам чувства романтического толка? — Антоний насупился и отнял руки, с некоторой неловкостью отодвигаясь от доктора и смотря на него недоверчиво.        — Для врача это слишком очевидно, милый герцог! — Тристан тихонько рассмеялся, обворожительно улыбнувшись. — Впрочем, вы сейчас не готовы об этом говорить. Всё, всё, умолкаю, не буду вас более смущать! Что касаемо вашего предложения… я с удовольствием буду работать на вас. Мой норов вы знаете. Просто не лезьте под руку и не стройте из себя специалиста получше без профессорского звания, а в остальном… я весь ваш!        — Вы действительно согласны? — лицо Антония даже посветлело. — Я очень вам благодарен! Я сам договорюсь с Парцеллом. Когда вам будет угодно съехать из этой кельи?        — Пошлите за мной где-то в восьмом часу, — лениво отозвался Тристан. — Полагаю, мне нужно собрать вещи, так что… увидимся вечером, милый герцог!       * * *       Вивьенну Антоний не мог назвать своей женой в полной мере. Перед Богом они так и не закрепили свой брак, оставаясь только в браке земном. В сознании Антония она до сих пор принадлежала к старинному роду графов де Лакрасов, что древнее даже, чем само семейство герцогов Никельгардских, и её манеры только это подтверждали. Наверное, в этом и сам Антоний сыграл свою роль — ему не нравились старинные церковные порядки и идея о том, что ему может безраздельно принадлежать человек, примерно равный ему по знатности рода и положению, поэтому у герцога не было ни малейшего желания запирать её в четырёх стенах, как это делали с его матерью и сестрой. И Вивьенна достаточно умна, чтобы не распространяться об обретённой свободе, поэтому она держала маску святой благоверной жены, во всём покорной своему супругу. Но наедине они с Антонием часто спорили, буквально обо всём, а слушалась она фактически только своего отца, что, впрочем, тоже не имел никакого желания контролировать обожаемую дочь.       Поэтому Антоний не удивился, видя перед собой подобную взбешённой гарпии Вивьенну.       Удивился он тому, что взгляд её направлен на Тристана.       Только сейчас, имея возможность увидеть их обоих в одном месте, Антоний понял, что доктор неизвестного рода и голубокровная герцогиня… совершенно одинаковы. Может, не совершенно, но фигурам обоих не доставало признаков своего пола — Тристан слишком хрупок на вид, а Вивьенна не имеет женственной формы «песочных часов» — у обоих совершенно одинаковый оттенок волос, белая с голубоватым отливом кожа и бирюзовые глаза. Если бы лицо Тристана не было изуродовано проклятыми шрамами, то и лик их не имел бы различий. Но взгляд Вивьенны, направленный на непреклонно и язвительно усмехающегося доктора, был преисполнен абсолютно несвойственного ей яростного страха — так смотрела жертва на хищника-триумфатора. Она замерла в дверном косяке, лихорадочно бледная и изломанная.        — Ты… о Господи!.. — обычно звенящий сталью голос герцогини задрожал. — Ты не можешь быть здесь! Ты… ты умер! Или это за мной демон из ада, изобразивший твой лик? Но я же не дьяволопоклонница! О Боже, я ведь кто угодно, но не дьяволопоклонница!..       Вивьенна скорбно заломила руки и ввалилась в довольно большую жилую комнату, которую Антоний отвёл для кабинета Тристана. Она припала к подоконнику высокого узкого окна, окованного решёткой, и попыталась будто бы просочиться сквозь каменные стены, занавешенные цветастыми синими полотнищами. Герцогиня казалась в момент обезумевшей, но не ясно, отчего — было видно, что она находится на грани истерики.        — Не-е-ет, ты не демон… Ангел явился меня покарать… но за что? Какой же я грех совершила? Я же не убивала!.. Не крала!.. Не прелюбодействовала даже… ибо нет, нет у меня мужа пред Творцом! Так за что же?.. О, изыди, морок! Тристан изгнан! Он мёртв… он мёртв! Он должен был умереть! Он же ведь… чума всех убивает, правда?! Или это я его сгубила, и вот он явился по мою душу?        — Вивьенна, что ты такое говоришь? — обеспокоенный Антоний подбежал к герцогине и заключил её в объятия, начав слабо раскачиваться из стороны в стороны, чтобы хоть немного её успокоить. — Это же просто доктор. Да, работал чумным мортусом, но… вы первый раз друг друга видите. Вивьенна, тебе просто показалось, что он на кого-то похож.        — Пусти, ты ничего не знаешь! — герцогиня легко вывернулась и оттолкнула мужа. Она порывисто подбежала к доктору, едва не запутавшись в длинном шлейфе золотистого платья, и резко замерла, глядя на него полными слёз глазами, и провела по одному из шрамов — проходящему через губы — подушечками побелевших словно мел пальцев. Тристан не шелохнулся, глядя прямо и с какой-то злобой. Из узкой груди герцогини начали вырываться сдавленные всхлипы.        — О Господи…        — Привыкай, — нехотя бросил Тристан. — В окровавленных бинтах и с закрытым лицом я выглядел приятнее, не правда ли?        — Это… я думала, что отец просто сильно тебя ударил…        — А я думал, что встречу хоть что-то, кроме холодного безразличия и этого проклятого города, в котором до сих пор лечатся припарками из местной грязи! — ядовито зашипел Тристан, отшатываясь. — Сестру, не впадающую в истерики, как распоследняя деревенская дура, может быть. Серьёзно, Вивьенна! Ты совершенно не умеешь убивать. Коль решила сломать мне жизнь — так хоть ломала бы с гордо поднятой головой и взглядом королевы, научилась бы у твоего обожаемого отца!        — Тристан, брат мой… — Вивьенна вся задрожала. — Ч-что ты такое говоришь?..        — Надо же, я уже успел стать братом. Как быстро всё меняется! Мне кажется это забавным. На Востоке жестоко обличают все предрассудки о глупости и двуличности женщин, но в Никельгарде я всё больше и больше встречаю их подтверждений… Может, вы в Бортроде и вовсе не люди, а так, очень хорошо прячущиеся обезьяны?        — Доктор, объяснитесь, по какому праву вы так обращаетесь с хозяйкой этого дома! — вспылил Антоний, скрестив руки на груди и нахмурившись.        — Не лезь! — вдруг отрезала Вивьенна ошарашенному герцогу. — Это… это наше личное дело!        — Ну знаешь, теперь это и дело нашего милого герцога, — пожал плечами Тристан. — Он всё же твой юридический муж, да и я имею на него достаточно серьёзные намерения… Хорошо, сейчас не об этом, Антоний, да не мечите же вы так молнии!        — В таком случае я требую объяснений всем словам, что были произнесены в этой комнате.       Вивьенна его не слушала. Вдруг она упала перед Тристаном на колени, порывисто схватившись за его руки, немного загрубевшие из-за долгой работы с едкими реагентами, и начала целовать длинные изящные пальцы, узкие ладони, тонкие запястья, что-то бессвязно бормоча. Тристан глядел на неё сверху вниз презрительно-снисходительно, не предпринимая совершенно никаких действий. Антоний не знал, что и думать. Он лишь стоял у окна, недоумённо глядя на эту сцену и прожигая тощую фигурку Тристана взглядом. Доктор мученически вздохнул, закатил глаза и всё-таки отдёрнул руки, пряча их в складках плащей.        — Прекрати ломать комедию, — раздражённо бросил Тристан. — И, будь добра, не мешай, коль уж меня зажали в угол, и трудного разговора о моей безрадостной судьбе не избежать. А вы, милый герцог, лучше где-нибудь присядьте — я постараюсь управиться побыстрее, но ничего обещать не могу. Да встань ты уже, чёрт возьми!       Вивьенна дёрнулась, будто от удара. С колен она не поднялась.        — Знаете, герцог, я ведь… считаю вас умным и достойным человеком. Вы во многом лучше самого меня. Я… восхищаюсь тем, как вы можете существовать в этой проклятой выгребной яме. И сейчас я вижу единственную вашу ошибку — вы пригрели на державной груди настоящую змею и её бешеного пса! — Тристан произнёс это с таким ядом и ненавистью в глазах, что становилось невозможным поверить в то, что он так характеризовал собственную семью. — Я не готов сейчас рассказать всё. Но мой отец ненавидел меня с самого моего рождения и отправил прочь из поместья в больницу Святого Петра подмастерьем, едва мне пошёл одиннадцатый год. Спустя шесть лет призвал обратно, потому что ему вдруг понадобился личный врач. Но объявлять о возвращении наследника он не стал.        — Почему? — ошарашенно пробормотал герцог.        — Да потому что никакой я не наследник! — вспылил Тристан. — Пока я возился с больными и слушал проклятые монашеские проповеди, Франческо переписал всё наследство на обожаемую дочь! Но того было мало, нет! Вивьенне почему-то вдруг захотелось возродить наши прежние дружеские отношения, имевшие место в далёком детстве.        — Потому что я люблю тебя, брат…        — Тогда почему произошло то, что произошло? Так вот. О моём родстве с графами де Лакрасами объявлено не было, и по поместью начали расползаться слухи, будто бы юная графиня захотела симпатичного доктора себе в постель! Это просто глупо — я терпеть не могу блондинок, да и возжелать родную сестру-близнеца — это уж точно признак болезни, а не просто ваши мифические грехи! Но кто об этом подумал? Правильно, никто! Франческо только и ждал повода, чтобы расправиться со мной! — Тристан вновь начал нервно мерить шагами комнату, и выглядел гораздо более угрожающе, чем в своей тесной больничной келье. — Как-то вечером он вызвал меня к себе. Вы же видели этого зверя в человечьей шкуре? Конечно, видели… от такого тестя избавит только могила. Франческо рассвирепел и сперва ударил меня об стену — я тогда сломал плечо. А потом схватил свой охотничий нож и раскроил мне лицо! Шрамы меня не особо заботят — я с ними гораздо более красив, чем без них. Но самое ужасное — это то, что потом произнесла эта змея! Представляете? Я сам виновен во всех своих несчастиях!       Вивьенна упала на пол, надрывно зарыдав. Тристан остановился на мгновение, с отвращением глядя на это жалкое изломанное создание через плечо. Антоний был нездорово бледен. Он дрожащими руками сжимал голову, не в силах поверить во всё, что произнёс Тристан. Всё вставало на места… но…        — Это какое-то безумие!.. — тихо произнёс Антоний.        — О, теперь вы понимаете, что я чувствовал в тот момент, — скорбно продолжил Тристан. — Я больше не мог находиться в таком месте и не желал находиться в родстве с такими людьми. На следующий день я, даже не сняв с лица бинтов, написал полный отказ от титула и сбежал в Никельгард, к своему учителю. А дальше… доктор Присцилл отправил меня вместе со своим сыном Говардом учиться во Флоренкардию. Именно поэтому я вынужден вернуться в Никельгард — я обязан вернуть долг своему учителю. Понятия не имею, почему эту грустную историю вам не рассказали ни ваша жёнушка, ни тесть.       Вивьенна перестала всхлипывать. Антоний заметил на бирюзовых глазах доктора слёзы — и обмер. Тристан, обычно такой ироничный и несгибаемый… Герцог, пошатываясь от нахлынувших противоречивых чувств, сделал пару нетвёрдых шагов к замершему доктору. И порывисто обнял его. Оплёл руками хрупкие плечи, прижал его к себе гораздо сильнее, чем следует при дружеских объятиях, уткнулся носом в пышные локоны на виске доктора и начал бессвязно шептать что-то утешающее. Сердце его болело — чумной доктор в руках сейчас был просто стеклянной фигуркой, не предпринимающей вообще никаких движений, и это вполне устраивало Антония. Наверное, в иной ситуации его бы просто ударили и оттолкнули. Поэтому ещё более невероятно, что Тристан рвано вздохнул и уткнулся герцогу в шею, обнимая его поперёк талии, прижимаясь к груди и сжимаясь в комочек, ища защиты и поддержки. Наверное, настолько были болезненны эти воспоминания.       Но Антоний с ужасом понимал, что не променял бы такие объятия ни на что.       * * *        — Знаете, герцог… — Тристан с самой непринуждённой улыбкой оправил рубашку на плече, в упор глядя на сидящего в кресле Антония. — Я несколько ошибся, когда сказал, что в вас только один недостаток. Их три: Вивьенна, Франческо и совершенно невозможная ипохондрия!       Антоний нахмурился и немного прикусил нижнюю губу. Подумаешь, голова разболелась, и он подумал, что это чума… Но вот Тристану явно не понравилось, когда его разбудили в четыре утра и потащили прямо к герцогу. И теперь всякий раз поминал этот случай… Тристан неплохо обжился в герцогских комнатах. Его библиотека расположилась в одной из полок грубоватого книжного шкафа, под ними расставлены в образцовом порядке реактивы, а чрезвычайно дорогой Тристану костюм чумного доктора хранился в небольшом сундуке у основания шкафа. Стола два — на небольшом, стоявшем под окном, разложены бумаги и писчие принадлежности, на гораздо более крупном расположились химические приборы и штативы с пробирками. Под вторым столом ещё и несколько достаточно больших герметичных стеклянных сосудов, обёрнутых ещё и грубой холстиной — в них Тристан хранил свою обожаемую карболку. Здесь ещё стояла пара кресел и ещё один небольшой наборный столик, использовавшийся для приёма пищи. Вход в небольшую спальню, как обычно, занавешен гобеленом.        — Вообще, я нахожу это забавным, — вдруг произнёс Тристан, присаживаясь во второе кресло, закинув ногу на ногу. Сейчас на нём была только длинная белая ночная сорочка, ни капли не скрывавшая очертаний фигуры доктора, по плечам разметались влажные золотые кудри, а светлые волосы на светлой же коже на вид выделялись слабо, если не приглядываться.        — Что именно? — напряжённо спросил Антоний, сняв с пальца один из перстней и покручивая его в руках.        — Ипохондрия. Я подозревал это с нашей первой встречи — больно выразительно вы тогда шарахнулись от сквозняка. Но вы совершенно здоровы! Сколько вас ни осматриваю — не нахожу никаких признаков недугов. Единственный момент, который бы мог вызвать беспокойство — это отсутствие у вас с Вивьенной детей. Сколько лет вы в браке? Семь?        — Шесть, — поправил Антоний. — Семь будет зимой.        — Да, приму к сведению… но я ясно вынес из вашего обращения, что нет их по банальному отсутствию контакта. Поэтому я нахожу вашу ипохондрию совершенно беспочвенной, пусть и довольно трогательной. Как там говорилось — лучше перебдеть, чем недобдеть, да?        — Поверьте, моя ипохондрия имеет под собой веские основания. Не у одного у вас есть свои скелеты в шкафу, мой дорогой доктор!.. — Антоний вежливо, пусть и несколько напряжённо, усмехнулся.        — Поделиться не желаете?        — Было бы чем… Вся моя семья погибла от разнообразнейших болезней, потому что мой сумасшедший дед презирал всякого врача и настрого запрещал обращаться ко всякому, кроме монаха. Какая же это злая ирония — полоумный старик сгубил всю семью, но сам умер на восьмом десятке жизни от старости! — Антоний обречённо рассмеялся. — И вот теперь я стараюсь не почить в бозе из-за любой простуды. Правда, детей у меня никогда не будет, так что род прервётся неизбежно…        — Значит, у вас всё-таки есть проблемы. А вот с этого момента, милый герцог, прошу подробнее! — Тристан опустил обе ноги на пол и скрестил руки на груди, немного наклонившись к Антонию и с интересом глядя на него.       Антоний нахмурился, глядя на доктора с его неуёмным интересом, и немного поджал губы. Ему совершенно не улыбалась перспектива разговаривать на столь личные темы с кем-то вообще, а с проницательным и не совсем ясно, чего желающим Тристаном тем более.        — Вопросы вашего здоровья теперь моя прямая обязанность… вашими же стараниями, милый герцог! — доктор усмехнулся. — Впрочем, беру на себя риск сказать, что тут совсем не в здоровье дело. Для воспроизводства потомства должно иметь двух существ, в случае человека ещё и раздельнополых… но что же делать, коль противоположный пол не кажется притягательным? Смею предположить, что у вас имеет место быть именно такой случай. Иначе я понятия не имею, как объяснить ваш холод по отношению к моей женской копии, но явный интерес ко мне!        — Да с чего вы вообще взяли, что вы мне не безразличны? — Антоний раздражённо вздохнул, невольно вжимаясь в спинку кресла.        — Извольте! — Тристан зачем-то хлопнул по подлокотнику кресла, порывисто с него поднялся и нашёл в сундуке небольшое зеркало, которое всунул в руки герцога.       Недавняя бессонная ночь оставила свои следы — благородно-белая кожа несколько посерела, под светлыми голубыми глазами залегли тени, а иссиня-чёрные прямые волосы, отращённые до поясницы и сейчас уложенные в наспех заплетённую косу, несколько растрёпаны. Само лицо Антония было типично для аристократов, такое «предсказуемо-красивое» — худое, овальной формы, с выраженными высокими скулами, острым небольшим подбородком и прямым носом — ничего выделяющегося, в общем, для человека его сословия. Разве что лёгкий румянец откуда-то появился. Непонятно, отчего. Антоний замечал за собой подобное, только когда рядом был Тристан…        — Ну, вот полюбуйтесь. Скулы у вас покраснели, зрачки несколько расширены. Пульс и дыхание участились, при чём последнее стало более поверхностным… Вот, видите? — Тристан бесцеремонно уселся на подлокотник кресла герцога и, задрав рукав его домашних одеяний, начал действительно замерять пульс, сжав ледяные пальцы на худом запястье. — При чём все эти симптомы проявляются только когда вы знаете о моём присутствии — когда вы меня не замечаете, ваше состояние совершенно обычно, заурядно и здорово. Из поведенческого — вы позволяете себе в моём отношении жесты, которые характеризуют достаточно высокий уровень отношений и являются проявлением симпатии и привязанности, доходящей вплоть до романтической… Последнее можно подтвердить вашим стремлением проводить со мной всё свободное время. Раньше вы даже ради моей скромной персоны проводили кучу времени в больнице Святого Петра — явно больше, чем эта шарашка заслуживает — а теперь все вечера проводите в моей же компании. Я полагаю, что это — исчерпывающие и неоспоримые доказательства ваших чувств ко мне. Или, быть может, я не прав?       Антоний смотрел на ликующее лица Тристана невидящим взглядом. Быть того не может… Антония страшили не собственные чувства, отнюдь. Он не тот трепетный мальчик, который разрывался между долгом и собственными чувствами. Всё было очевидно — скрывать, прятать и всё отрицать, греша за закрытыми дверьми, коль в него до сих пор не удосужились метнуть молнией. Но если Тристан захочет использовать это против герцога… Его авторитет слишком шаток, даже не смотря на штыки вассалов Франческо де Лакраса, и Антоний просто не выдержит такого удара, особенно если Меркурий подыщет более выгодного правителя Никельгарда для себя. Нет, этого просто нельзя допустить…        — Герцог, молю вас, не тянитесь за стилетом! — Тристан обезоруживающе улыбнулся, придвинулся поближе, всем телом налегая на руку герцога, и наклонился к его уху, шевеля своим горячим дыханием пряди волос. — Я ведь… всё понимаю. Во Флоренкардии к таким отношениям относятся не одобрительно, но общество их не слишком порицает, и сжигать на костре и подвергать всяческим пыткам «содомитов» просто не принято. Но, наверное, в этом для вас мало проку. Вам гораздо интереснее, что я ведь… разделяю эти чувства, милый герцог.       Ох, чёрт… Тристан одной рукой обнял Антония за плечи, пальцы второй переплёл с совершенно одеревеневшей рукой герцога, а губами прихватил немного кожу на ухе, опалив её горячим дыханием. Провёл языком по ушной раковине, а после уткнулся носом в макушку герцога, тихо посмеиваясь. Щёки Антония горели, казалось, кровь его заменило собой раскалённое, выжигающее всё пламя… он ведёт себя словно мальчишка. Но как тут быть по-другому, если Тристан, пользуясь полной обездвиженностью герцога, сполз с подлокотника на его колени и начал покрывать мелкими поцелуями его пылающие щёки? Что… что вообще сейчас Антоний должен делать? Скинуть с колен? Нет, вцепился Тристан крепко. И на нём всего лишь одна тонкая рубашка…        — Может быть, вы хоть что-то скажете, а? Я ведь… не люблю ждать, милый герцог, — Тристан вальяжно запустил пальцы под воротник Антония, оглаживая нежную кожу шеи, и от этого перехватывало дыхание. — Коль уж удалось вас вызвать на откровенный разговор, то не стоит останавливаться на полпути.        — А разве теперь нам нужны слова?       Герцог одной рукой мягко перехватил изящную кисть Тристана и поцеловал костяшки его пальцев, а второй обнял его за талию, крепче притягивая к себе. Доктор нервно вздохнул. Лицо его оказалось в опасной близости от лица Антония, и он чувствовал кожей лихорадочное дыхание обычно спокойного и самоуверенного Тристана. Такой непривычно-беззащитный… Антоний мягко взял лицо доктора за подбородок и, слегка склонив голову на бок, поцеловал его в губы, оказавшиеся на удивление тёплыми и мягкими. Тристан издал странный невразумительный звук в губы герцога и обнял его за плечи, заскрёбшись немного по одежде. Когда Антоний отстранился, тяжело дыша, перед ним был совершенно другой человек. Золотые кудри растрепались, дыхание сбилось, щёки раскраснелись, а рубашка сползла с таких красивых плеч, казавшихся выточенными из слоновой кости. Герцог не смог себе отказать в удовольствие поцеловать Тристана чуть пониже ключицы, мягко прихватывая нежную кожу зубами и вылизывая её. Доктор тихо рассмеялся и запустил руку в волосы герцога, окончательно растрепя косу и прижимая к себе поближе.        — Сдаётся мне, что у вас… у тебя уже был подобный опыт во Флоренкардии! — Антоний еле оторвался от ключиц Тристана.        — У меня тоже есть скелеты в шкафу!       Он загадочно улыбнулся и вновь коротко поцеловал герцога в губы.