Конь бледный

      Его жгло изнутри, и казалось иногда, будто смерть наконец-то пришла по его душу. Антоний болен, и болен со всеми неприятными симптомами — с температурой, кашлем, ломотой во всём теле и какими-то тяжёлыми бредовыми снами. Большую часть времени герцог — а герцог теперь ли? — не мог даже связно мыслить, и всё, что было ему отмерено — тяжёлое лихорадочное забытье. В редкие моменты прояснения сознания, подобные вспышкам молний в самую отвратную ночную грозу, Антоний судорожно скидывал с себя пуховые одеяла, вскакивал и остервенело начинал выискивать бубоны в паху или подмышками. Тогда его укладывали, словно дитя неразумное, клали ледяные компрессы на лоб и вливали внутрь бульон — большее Антоний просто не мог съесть, так противна была сама мысль о еде — или горькие лекарства.       Итак, большую часть времени занимал горячечный бред и тяжёлые сны. Антонию снилось много что. Снилась семья, давно мёртвая. Снилась мать — тонкая, миниатюрная и с кудрями, в которых будто запутался огонь. Руки у неё нежные, словно лепестки лилий, и пахла она неизменно цветами. А глаза большие, голубые, словно весенние воды, и отчего-то грустные. Она не ходила — плыла по залам в белых платьях с кружевными накидками, и свет струился от неё, как от посланного на землю ангела. А в волосах лилии… Снились и братья, конечно, но Антоний их просто не помнил. Помнил только, что боялся их. И деда не помнил, и отца не помнил. Помнил лишь страх, лишь слёзы и собственные тихие всхлипы, когда он запирался в первой попавшейся небольшой кладовке, дожидаясь, пока его не перестанут искать. Дурацкие и бессмысленные видения, даже не бередящие раны прошлого, потому что ран этих просто не помнилось. Антоний лениво приоткрывал глаза на бьющий в окна свет солнца, недовольно чихал, переворачивался на другой бок, укрывался с головой и опять засыпал.       Снилось ему и лицо. Не его, полузабытое, чужое. Смугловатая кожа, острые черты лица, внимательные миндалевидные охровые глаза, высокие скулы да красно-рыжие прямые волосы, остриженные до подбородка. Руки — сильные, с яркими жилами, широкой грубой ладонью и длинными пальцами, на которых видны суставы, подобные узлам на канате. Антоний помнил тёплый взгляд этих глаз. Помнил улыбку на тонких, от природы ярко окрашенных устах. Помнил как тёплые руки обнимали его тонкий стан, как губы шептали слова любви прямо на ухо, как его носили на руках. Помнил эйфорию, когда сам забирался пальцами в растрепавшиеся волосы, пока губы скользили по бледной шее Антония. Помнил свой страх, когда в охровых глазах напротив не осталось любви — осталась только сталь и презрительная насмешка, а тёплые руки сжались на шее не лаская, но намереваясь лишить жизни. Антоний испуганно открывал глаза посреди ночи, беспокойно оглядывался по сторонам, видел в темноте фигуру слуги и, всеми силами старясь унять бешено бьющееся сердце, ложился обратно.       Снилось и ему совсем какое-то бредовое безумие. Снились алые небеса, с которых срывались вспышки пламени, оплавляя песок бескрайней чёрной пустыни до состояния мутного грубого стекла. Снились расколотые колоны храма — не как в Никельгарде, а высокого, тонкого и со стрельчатыми сводами — из чёрного мрамора. Между колоннами, в высоких резных окнах — витражи, не святых, но Всадников — Чумы, Войны и Голода. Витраж со Смертью расколот. Антоний сам стоит на полу, на который злой огненный ветер заносил песчинки, а на нём — подвенечное платье, но чёрно-голубое. Напротив него стоит кто-то — то ли человек, то ли не совсем. У этого кого-то чёрно-синий костюм чумного доктора и белая птичья маска, расколотая наполовину, а под ней — красивое лицо, изуродованное лишь шрамами, обрамлённое длинными золотыми кудрями. Антоний не знает, что и думать — человек напротив и отталкивает, и манит. Он молчит и стоит, глядя в пустоту, а незнакомец вдруг трогается с места — ощущение такое, будто бы статуя шагнула — и подходит к Антонию, откидывает фату с его лица и целует. Целует — и в разрушенный храм бьёт вспышка пламени, а вся чёрная пустыня крошится под ногами, разваливается и обрушивается в зияющую пустоту… Антоний кричит во сне и раскрывает глаза, хватая воздух ртом, словно выброшенная на сушу рыба. Он порывается встать, но чьи-то руки укладывают его обратно и нежно водят пальцами по чертам плачущего лица больного.       Вставал Антоний крайне редко. Иногда его усаживали за стол, раз в день, и заставляли что-то нормально поесть, после чего заливали пару горьких микстур и укладывали обратно в постель. Иногда какой-то мрачный человек приходил, буравил его злым взглядом и кричал на него отчего-то — Антоний не понимал, лишь отмахивался, словно от назойливой мухи. Иногда вкладывали в руки перо и показывали, где поставить роспись — Антоний, не имея сил на мысли, делал росчерк и сам падал обратно в постель. Всё это было совершенно невыносимо, и всё, чего ждал Антоний — когда всё это прекратится. Даже не важно, как — то ли выздоровлением, то ли смертью. Лишь бы настал конец всему этому горячечному бреду…       Всё закончилось так же внезапно, как и началось. Поначалу Антонию, продавшему глаза с невероятным трудом, показалось, что за окном какое-то неопределённое время суток — то ли рассвет, то ли закат, и лишь потом до него дошло, что окна его спальни выходят на запад. Герцог встал, чувствуя невероятную слабость и ломоту во всём теле, и окинул взором собственную спальню, сейчас казавшуюся опустевшей и оттого чужой. По какой-то причине многие вещи просто-напросто исчезли, и Антоний, сколько не силился вспомнить, никак не мог понять, почему. Он зябко поёжился, накинул на плечи свисавший до того со спинки кресла плащ, и, желая хоть немного размять ноги после такой изнурительной болезни, вышел прочь, чтобы найти хоть кого-нибудь. Правда, когда люди нашлись, Антоний немного пожалел, что не остался в спальне.       Его кабинет был теперь уже как будто и не его. Личные вещи Антония куда-то пропали, на стене вместо герба его рода висело полотнище с гербом де Лакрасов, а за столом с видом хозяина сидел Франческо, который, кажется, впервые за всё время эпидемии подстриг бороду. Тристан, одетый в лёгкую дорожную одежду, стоял спиной к дверям в спальню, положив локти на подоконник и наклонившись к окну. Но больше всего было непонятно откуда здесь взялся Меркурий, сидящий на кресле рядом со столом и взирающий на замершего на пороге Антония, словно коршун на неосторожно высунувшуюся добычу. Происходящее отдавало совершеннейшим абсурдом, и первой реакцией герцога было просто уйти. Но уйти было нельзя.       — Я думал, святой отец, что вы сейчас в своей загородной резиденции… — Антоний недоверчиво нахмурился, всё-таки отступив на шаг.       При звуке его голоса Тристан резко повернулся, лицо его приняло какой-то задумчивый и виноватый вид. Доктор шумно вздохнул и подошёл к Антонию, одну руку положил ему на лоб, а второй забрался под ворот ночной рубашки.       — Кашля нет? Ломота в костях? Болит что-нибудь? — деловито уточнил он.       — Нет, вроде бы… я здоров, Тристан.       — Прекрасно. Пойдём, всё уже собрано, только тебя ждём!.. — скороговоркой проговорил доктор и, подхватив Антония под локоть, потянул его обратно в спальню.       — Тристан, ты что творишь!.. Какого дьявола здесь вообще происходит? — раздражённо спросил Антоний.       — Эпидемия закончилась неделю назад, и теперь мы уезжаем, — твёрдо произнёс Тристан.       — Тристан!..       Антоний отнял руку и вошёл в кабинет, остановившись перед столом, хмуро смотря на Франческо. Тот торжествующе усмехнулся и, наклонившись вперёд, подпёр щёку и лениво-насмешливо окинул взглядом исхудавшего и осунувшегося герцога.       — Я всё ещё герцог Никельгарда, и я требую отчёта, что произошло за время моей… болезни.       — Нет, он правда ничего не помнит? — Франческо издал какой-то странный смешок, крайне непонравившийся Антонию.       — Давай я подмешаю тебе в вино слюну больного лихорадкой и посмотрю, как ты себя будешь чувствовать! — зло прошипел Тристан.       — Зря тебя не убили… А что до тебя, душа моя, так ты больше не герцог! Ты собственной рукой подписал отречение от титула, а что был в беспамятстве — так кто же разбираться и доказывать будет! Да и сам посуди, не отрекись ты — разве ж кто стал бы тебя слушать после твоего признания на площади, а? Сколько бились с сохранением всего этого в тайне, а всё одно…       — Кстати об этом, — вдруг произнёс Меркурий, взгляд которого впивался в Антония, словно когти крылатого хищника в мягкое тело жертвы. — Я очень надеюсь, что всё, сказанное вами там было не более, чем результат помутнения сознания да… дьявольской блажи, и требовалось лишь для спасения жизни доктора… хоть он того и не достоин.       Антоний тихо рассмеялся, уронив голову на грудь.       — О Господи, вы действительно ничего не понимаете, да? А стал бы я так клеветать на себя и подрывать доставшийся кровью авторитет, если бы не спасал не самого дорогого и важного человека, который только у меня есть? Да, это всё была правда. Правда от первого до последнего слова! Да, я грешен, я содомит… и всегда был таким. С рождения. Всю жизнь влюблялся только в юношей… да успокойтесь вы, чёрт вас дери, до близости дело доходило только два раза! И оба раза кончились полным крахом… И вообще, а почему я должен перед вами отчитываться? — вдруг помрачнел Антоний. — Раз уж я больше не герцог… то и вам подчиняться не обязан. Сожжёте меня? Да пожалуйста! Давайте! Мне уже плевать, если честно! Я просто хочу, чтобы всё это кончилось.       Меркурий нахмурился, сжал в руках посох. Забарабанил задумчиво унизанными дорогими перстнями пальцами по столешнице. Антоний стоял с каким-то полубезумным видом, дрожа всем телом. Франческо поднялся из-за стола и отошёл к окну, глядя на теперь принадлежащий ему Никельгард. Тристан подошёл к бывшему герцогу поближе, опасливо поглядывая на Меркурия.       — Пара сотен ударов плетьми и проход босиком?.. — задумчиво проговорил Меркурий. — А вы как считаете, граф? Коль вы герцог и тесть сего грешника — то вы имеете право влиять на его судьбу.       — Антоний, держи меня, — тихо прошептал одними губами Тристан. — Я его сейчас убью…       — Да отстаньте вы от этих безбожников, — устало пробормотал Франческо. — Отлучите Антония от церкви — да и к чертям! Есть проблемы поважнее. Всё равно эта парочка уезжает куда-то на Восток, так что… это уже не наши проблемы, согласитесь.       — А что с чумой? Что с городом?       — Ладно, чёрт с тобой… — Франческо со вздохом сел обратно. — Хочешь отчёт о произошедшем? Изволь! Пришлось устроить на соборной площади кровавую мясорубку. Перебил половину, в том числе и ту девчонку, если тебе это интересно. Ты слёг, и Тристан первое время от тебя не отходил, как иные сторожевые псы. Правда, потом я всё-таки уговорил его вернуться к работе. По нему плаха плачет, но за неимением вариантов… Короче говоря, Тристан сумел каким-то чудом вновь построить команды мортусов и продолжить делать ровно то же, что и делал. Правда теперь к каждой команде пришлось приставить по патрулю стражников, и, внезапно, теперь трупы отбивать народу расхотелось! Как всё кончилось, Тристан чего-то там стал высчитывать и сказал, что в Никельгарде погибла то ли пятая, то ли четвёртая часть населения. Правда или нет — допытывайся сам, тебе он явно больше скажет!       — Антоний, ты же понимаешь, что в других городах при самом лучшем исходе погибает треть? — беспокойно пробормотал Тристан, глядя на изменившегося в лице Антония. — Это просто прекрасный результат для вашей обскурантистской клоаки!       — В восточных землях…       — В восточных землях вот такие вот ряженые в расах, — Тристан презрительно кивнул на побелевшего от негодования Меркурия. — Приравнены ко всем прочим опасным сектантам!       — Наглый мальчишка!..       — Этот «наглый мальчишка» спас ваш город, — Тристан самодовольно усмехнулся. — Так что прошу вас прикусить язык и не тыкать в меня вашим религиозным мышлением!       — Ну и урод… — даже с удивлением цокнул языком Франческо.       — Дитя наследует свойства от своих родителей!       Антонию стало дурно. Ему захотелось куда-нибудь присесть, но садиться было некуда. Потрясающе просто… он потерял всё. Он потерял титул, власть, семью… всё на свете, что имело для него ценность. И что теперь? И что теперь делать, раз народ, которому он служил верой и правдой всю свою жизнь — хотя бы старался — готов его разорвать за то порочное нутро, что в него заложил сам Господь? За что ему всё это?       — Антоний, тише… всё кончено. Ты свободен!       Тристан обнял Антония одной рукой за плечи, другой — за талию, склонил будто бы тряпичного бывшего герцога к себе и поцеловал его в висок. Антоний судорожно сжал хрупкие плечи доктора и уткнулся лицом в вечно растрёпанные золотые кудри, стиснул зубы и старался очистить голову ото всех мыслей. Свободен… правда ли? Ну, возможно. Что теперь Антонию осталось? Разве есть над ним кто-нибудь? Разве теперь у него есть жена, которой он обязан сохранением своих грязных тайн? Разве теперь у него есть тесть, благодаря вассалам которого он и держался на герцогском престоле? Разве теперь у него есть епископ, что держит в сухих старческих руках ключи от рая, что Антонию не достичь, и звонкие нити душ всего Никельгарда? Разве теперь у него есть народ, перед которым он несёт обязательства? Разве теперь у него есть эта мифическая «честь рода», которого больше попросту не существует? Нет у Антония ничего теперь. Он стал таким же изгнанником, как ютящийся в келье под куполом больницы Святого Петра графский сын, изуродованный собственным отцом, изгнанный собственной сестрой, лишённый всего и всех, кроме самого себя. Цепи, казавшиеся нерушимыми, раскололись, разбились, словно стеклянные, и осыпались острыми металлическими осколками к ногам. Не было цепей, не было обязательств, и не было ничего. Были лишь руки, такие ласковые, обманчиво хрупкие. Были лишь непослушные кудри, что прекраснее и дороже всего золота на свете. Были лишь бирюзовые глаза, совершенно невероятные — смотрящие и ласково, и насмешливо, словно на неразумное дитя. Только это осталось у Антония, и так было правильно и честно. Нечестно было то, что он до сих пор упирается, хотя ему желают только добра.       Да и врачей нужно слушать.       — Бога ради, оставьте ваши содомские нежности для спальни! — раздражённо отмахнулся Меркурий.       Вдруг Тристан задрожал, будто от едва сдерживаемого смеха. Антоний, не понимая причину его веселья, отнял голову и недоумённо посмотрел на него. Тристан улыбнулся, склонил голову немного на бок и вдруг поцеловал его, мягко и нежно — нежнее, чем иные влюблённые юноши целуют любимых девушек. Антоний издал в чужие губы невразумительный звук и забрался пальцами в волосы Тристана, не давая тому отнять голову. Когда они всё-таки разорвали поцелуй, Меркурий выглядел как человек, которого вот-вот хватит удар. Судя по торжествующему лику Тристана, в таком случае он бы пренебрёг клятвой Гиппократа и не стал спасать епископа.       — Ну и уроды… Надеюсь, вам по вкусу горение заживо — надо же уже начинать готовиться к вечности мук!       — Послушайте, епископ, если ваш целибат заставляет вас так бурно реагировать на любое — даже самое невинное — проявление человеческой интимности — это сугубо ваши проблемы, — буднично произнёс Тристан. — Я бы мог посоветовать вам обратиться к врачу, но я тут врач, и единственное, что я могу порекомендовать — выпить любой яд, какой вам больше хочется.       — Тристан, прекрати… — страдальчески произнёс Антоний. — Ты говорил, что всё собрано, и ждёшь лишь меня. Поедем отсюда, быстрее… Не могу я здесь находиться. Душно мне, душно…       * * *       Двое содомитов скрылись за дверьми замка, когда ночь окутала Никельгард своим чёрно-синим саваном, на котором рассыпались брызги серебра и заморских блёсток. Город спал, отвлёкшись от оплакивания погибших и восстановления быта, так безжалостно подорванного эпидемией. Франческо де Лакрас — теперь уже не граф, но герцог — отошёл от окна, отвлёкся от созерцания своих новоприобретённых владений. Епископ Меркурий всё так же сидел на кресле, и уходить никуда не собирался. Зачем тревожить ночных птиц, если можно остаться в лишившемся законных хозяев замке?       — А как всё удачно вышло! — довольно, словно только что хорошо отобедавший старый матёрый кот, протянул Меркурий. — Как удачно!.. Мальчишка ушёл сам и даже самостоятельно оставил герцогство достойнейшему из достойных. Правда сердце моё болит о его душе, но… он сам это заслужил.       — Да… Был графом, стал герцогом, — пробормотал Франческо. — Но дочь моя… я потерял дочь — самое святое, что у меня было.       — А ведь её действительно можно назвать святой! — вдруг оживился епископ. — Праведная, любимая народом, да ещё и непорочная девственница!.. Никельгарду давно не хватало собственной святой, вы не находите? Если хорошенько похлопотать, то я даже могу выбить вашей дочери столь почётный статус. Можете считать это подарком на вступление на герцогский престол, благородный Франческо. Но это в будущем. Сейчас же есть более насущные вопросы…       Они разговаривали долго. Тем было много. Нужно восстановить торговые связи города, подорванные карантином. Нужно восстановить порядок на улицах. Нужно установить снова порядок сбора налогов, и — коль уж Господь дал им такую возможность! — пересмотреть сборы. Нужно сделать очень многое и для авторитета Франческо, да и неплохо было бы замять историю с герцогом-содомитом… Разошлись герцог де Лакрас и епископ Меркурий только под утро, когда на востоке начал заниматься лёгкий нежный рассвет. После Франческо, рухнув на постель, принадлежащую больному и отчаянно стараясь не думать, чем занимались на этой постели его зять и проклятый сын, уснул мёртвым сном. Проснулся он лишь к полудню. Столько дел навалилось…       И только к трём дня ему сообщили, что за час до полуночи вчерашнего дня бывший герцог покинул Никельгард.