Конь бледный

      Неизвестно, кто во время чумы умудрился пронести в кабинет начальника городской стражи сильно пахнущие цветы. Лилии, кажется. Три белые лилии в вазе стояли на большом дубовом столе, на котором в абсолютном хаосе разбросаны подробные карты городских округов с отмеченными на них постами, поимённые списки патрулей и команд мортусов, указы и личные записки от герцога и ещё куча бумажек, назначение которых было неясно с первого раза. Если бы открыли окно — всё это богатство непременно разлетелось по каменному серому полу, старательно вымываемому каждую ночь, но уже запятнанному из-за пыли, что нанесли на своих сапогах многочисленные посетители. Но высокое окно никто не открывал, а потому в помещении стояла страшная духота. Боялись пустить запах гари и разлагающейся плоти, наполнивший Никельгард с пару дней назад. Начали расколачивать чумные кварталы и жечь трупы прямо на улицах, но какие-то горожане повадились отбивать тела у мортусов и свозить их на городское кладбище, где похитителей кадавров хватали стражники… Порочный круг.       Кварталы начали расколачивать, и начали твориться странные вещи. Франческо готов был последовать примеру благочестивого Меркурия — собрать весь скарб, наорать на своих подчинённых и сбежать в свой уютный графский замок, а Никельгард пусть варится в чумном котле самостоятельно. Городу четыреста лет — ничего, выстоит! В конце концов, зачем Франческо теперь рисковать своей жизнью и подчиняться безбожнику с восточных земель, которого стоило удавить в колыбели при рождении? Зачем? Вивьенна умерла полторы недели назад, но не от чумы — отравленная ублюдком в противочумном костюме! Сейчас этот ублюдок, к вящей радости Франческо, непонятно от чего слёг с горячкой. Хотелось, чтобы эта неприятность оказалась смертельной, но валялся с горячкой Тристан на руках у бывшего зятя, а Антоний заслуживал чего угодно, но только не смерти. К двадцати семи годам герцог никельгардский так и остался наивным пугливым ребёнком, падким на любую, даже самую мелкую ласку — так что винить его банально не получалось.       Балженный содомит. Совершенно убойное сочетание.       Блаженными Никельгард полнился, и именно одна такая блаженная стояла перед мрачно сидящем на резном кресле Франческо. Хрупкую девицу привели стражники, но сама она упорно утверждала, что рвалась к графу де Лакрасу по собственной воле. Сейчас её невольные конвоиры вышли из кабинета, но двое стояли рядом с мортусом, от балахона которого были оторваны капюшон и опознавательная повязка — видимо, решил дезертировать. Но Франческо меньше всего занимал этот странный перепуганный субъект, дрожащий, будто в неявном истерическом припадке. Его спутница была гораздо интереснее. Она представляла настолько же жалкое, настолько и отвращающее зрелище. Вороные волосы, отрезанные до уровня губ зачем-то, засалились и свалялись в некоторых местах, под глазами, в которых полопались капилляры, залегли угольные тени, а фигура превратилась в обтянутый кожей скелет. Ужаснее всего была именно кожа — на первый взгляд просто немного сероватая и нездоровая, но у подмышек на ней были странные уродливые рытвины, один взгляд на которые вызывал невольный спазм в горле. Забавный экземпляр, крайне забавный…       — Раз уж ты прорвалась к герцогскому тестю, то… явно ты не простая бродяжка! — Франческо усмехнулся, но в его жестах не было ни капли веселья. — И кто же вы оба такие? А, и ещё — есть ли хоть одна причина не казнить этого мортуса за дезертирство?       Бывший мортус задрожал, уронил голову на грудь и издал булькающие всхлипы. Девушка нахмурилась и глядела прямо, без грамма страха и преклонения, прямая, как струна — так глядела Вивьенна в лучшие годы.       — Потому что он служил лжецу и убийце! — зло прошипела девушка. — Лжец и убийца! Всадник на бледном коне! Разве можно убить за прозрение и раскаяние?! Рубите тогда меня! Не троньте Николаса! Николас не виновен!       — Любовь? Миленько… Ну ладно, пусть поживёт пока. Мне-то всё равно, но пусть Тристан побесится!.. Ты так и не представилась, солнце моё.       — Я Изольда… Изольда Лоретт. Дочь лавочника. Невеста Николаса Гапара.       — Вот как? Изольда… — Франческо нахмурился, припоминая. — Уж не знаменитая ли «моровая дева», а?       «Моровая дева», прозванная помимо всего прочего Чумной Изольдой, появилась в Никельгарде совершенно внезапно с неделю тому назад. Народ словно с цепи сорвался и всё-таки начал нападать на мортусов, пытаясь отбить больных родственников и друзей в слепой надежде, что они могут выздороветь. В оправдание себе мещане придумали байку о «моровой деве» — якобы ночью из одного заколоченного дома вылезла девушка, что полностью выздоровела от чумы и сейчас спокойно ходит среди здоровых. Из этого-то как раз и вытекала мысль о том, что чума ничегошеньки не смертельна, а убивают всех мортусы, свозя в каменные казематы и там моря голодом да холодом, а потом сжигая. Зачем? На этот народ уже отвечал не каждый, ограничиваясь простым «им просто платят». Люд пообразованнее начинал винить во всём восточного доктора, как раз и ответственного за все макабры и мортусов. Тристана бы разорвали на куски, если бы не арбалет да покровительство герцога. Франческо прекрасно знал, из чего происходит такая трогательная забота Антония о своём докторе, но власть графа де Лакраса держалась ещё и на власти Антония, так что авторитетный правитель-зять был нужен.       Моровая дева… Назвавшаяся Изольдой вполне подходила на эту роль. Да и отметины на плечах — явно не оспа. Бубоны же у подмышек появляются?..       — Я не знаю, как меня там называют! Но я правда была в заколоченном квартала. И мне помог Николас. Я пришла к его семье ночью, и меня приняли, словно родную… а утром он примчался, оторвал рукав с повязкой и остался… А ведь за ним мортусы приходили! Убийцы! Они сказали, что убьют его за дезертирство.       — И что же сделали вы, раз уж ваш дружок жив?       — Там мужики мортусов поколотили. Одного даже убили… Я предложила его сжечь.       — Вот как? — Франческо заинтересованно вскинул бровь.       — Вот так. Они убийцы, — невозмутимо произнесла Изольда. — Вы думаете, что они спасают людей от чумы — но вы все слепцы и глупцы! Вам сказали, что от чумы нет спасения. Что чумной обязательно умрёт, и заберёт с собой в могилу вас. Но я жива! Я была чумной — и я здесь! И вся моя семья… Их убили! Если бы нас не заколотили, если бы была еда и вода — то спаслась бы не только я! А так… голодом заморили, и всех делов. Конечно! Всадник на бледном коне! Смерти же нужны умирающие, иначе она потеряет всякую власть! Восточный безбожник заморочил герцогу голову, и…       Франческо нахмурился и стал задумчиво барабанить пальцами по столешнице. Ситуация совершенно потрясающая: доселе пожирающая всякого на своём кровавом пути чума решила вдруг оставить в живых бледную моль. Зачем? Для чего? Есть ли у заразы разум, который рассудил, что вне живого тела она выжить не способна? Или же Изольде просто повезло, и чума в её теле решила просто внезапно погибнуть? Был ещё один вариант — девчонка в доме просто заперлась в коморке, с больными родичами не контактировала, а отметины… Да оспа такая оригинальная попалась. Но с каких это пор в Никельгарде объявилась ещё оспа? Ох, показать бы это чудо Тристану! А потом убить… убить! Прямо на месте — вонзить в горло меч, провернуть и вытащить, так, чтобы кровь восточного безбожника залила весь пол, пропитала все стены и осталась там навсегда, словно нерукотворный памятник сестроубийце! Конечно! Раз спаслась какая-то безродная торговка, то почему бы и не спастись благочестивой Вивьенне?       Чумная Изольда. Подумать только! Та, с чьим именем на устах чернь идёт на бунты, нарушает приказы самого герцога, а стражники, только заслышав, отступают в стороны, оставляя в общем-то подневольных мортусов словно кровавую жертву ненасытному народному гневу — и такая забавная бледная моль! Франческо тихо рассмеялся в кулак. На него странно посмотрели, но графу было всё равно. Если он сам не может пойти против воли герцога и убить зарвавшегося ублюдка — то почему бы не скинуть сей тяжкий труд на изуродованные отметинами девичьи плечики!       — Ну и чего же моровой деве нужно от простого начальника стражи? — Франческо выдвинулся немного вперёд, в упор разглядывая осунувшееся личико Изольды.       — Мне нужно оружие. Любое, кроме разве что лука или арбалета — я стрелять не умею, да и тетиву натянуть не смогу… И двуручного меча с алебардой. И конь. Или кобыла. Да что угодно! — вдруг вскричала она. — Что угодно, лишь бы было… Даже если у меня ничего не выйдет — я умру, зная, что исполнила свой долг…       — И кому же вы чего должны? — Франческо страдальчески вздохнул. — Решили в стражу вступить что ли? Не надейтесь! Гляньте на себя в зеркало. Да с таким же успехом я могу принимать в наши ряды скелетов!       — Нет, вы ничего не поняли! — девушка отчаянно подошла к столу и едва не рухнула на него, подкосившись, словно иссохшее деревце. — Вы совсем ничего не поняли! Господь вернул меня к жизни и позволил выбраться из заколоченного дома, чтобы я спасла Никельгард! Это мой долг перед Господом… Но странно. Странно! Этот долг совпадает с моим долгом перед моей убитой семьёй! Их ведь мортусы убили! Но сколько самих мортусов побили — а их души всё ещё кричат из Чистилища по ночам и взывают к отмщению… Нет, рубить мортусов — это всё равно что отрубать фаланги с пальцев! Это долго, нудно, да и кто знает, сколько порезать придётся, прежде чем организм истечёт кровью… Если хочешь убить — то нужно наверняка! Нужно метить в самую голову или самое сердце! Так кузен моего дяди говорил… Кузен моего дяди — хирург, он знает, о чём говорит! А что есть сердце Никельгарда? Его герцог!       — То есть ты хочешь пойти и убить герцога? — Франческо немного приподнялся из-за стола, сжав пальцы на рукояти верного меча. — Ну уж прости — в таком случае ты эту комнату живой не покинешь!..       — Да вы опять ничего не поняли! — обиженно вскричала Изольда. — Даже не дали договорить! Боже мой, бейте, но выслушайте! Разве сердце думает и принимает решения? Нет! Сердце чутко и мудро, но кто его сейчас слушает? Нет, совсем никто не хочет слушать собственное сердце! Да посмотрите же вы. У вас столько бумажек с приказами на столе… Да вот только их ведь не герцог отдал! Совсем нет! Это просто его роспись, но кто их продиктовал? Голова, голова их продиктовала! Поэтому нужно не метить в сердце, а рубить самою голову. Но кто же сейчас голова Никельгарда? Всадник на бледном коне! Я же вижу, как изменилось ваше лицо, граф — значит, вы и сами всё это знаете, без меня. Так прошу же, помогите мне! Дайте худую клячонку да какой-нибудь кинжал — а я попытаюсь избавить Никельгард от этой напасти. Попытаюсь, потому что всё в воле Господа. Может быть, я и погибну — но погибну праведно. Или вернусь спасительницей, а Никельгард станет таким же, как и прежде!       Франческо шумно и коротко выдохнул, едва заметно усмехнувшись одним уголком губ.       — Недурно, — тоном, отдалённо напоминающим одобрительный, произнёс граф. — Умно, даже очень умно. Но раз вы столь умны, чтобы вывести такую теорию — то почему вы не воспользуетесь народом? За Чумной Изольдой пойдут, да и вашего всадника ненавидят абсолютно все… даже я его ненавижу, хоть и вынужден подчиняться! Я дам вам лучшего коня и одноручный меч, который в вашу руку ляжет идеально. Но мой совет будет гораздо полезнее. Явитесь перед простым людом, расскажите, кто вы такая, прочитайте проповедь, что ли — у вас это получается не хуже, чем у епископа. И за вами пойдут! Устроите бунт против мортусов и убьёте доктора… О, я сам жажду его смерти не меньше вашего! Но за такую помощь я требую с вас пару услуг. Пустяковых, и перестаньте так хмуриться — вы мне в дочери годитесь, да и законная помолвка — это святое! — графу стало откровенно смешно.       — И что же вам от меня нужно? — недоверчиво произнесла Изольда, выпрямляясь и обнимая себя в бессознательном защитном жесте.       — Всего ничего! — как можно убедительнее произнёс граф. — Всего ничего… Первое: весь этот разговор останется строго между нами. Я не хочу объясняться с Антонием по этому поводу. Идиот влюблённый… И второе: вы не будете трогать стражников. Я сам отдам распоряжение, чтобы вам не мешали, но если вдруг уж кто-то не успеет уйти с дороги — сделайте милость, отпустите моего оболтуса по добру по здоровому. Вы согласны, Изольда?       — Да, клянусь вам… Я сделаю всё, что вы сказали, добрый граф! — лицо Изольды посветлело и, кажется, вернуло себе оттенок былой красоты вместе с улыбкой, в которой немного чувствовался кровожадный дух. — Спасибо вам, спасибо! Я и не знаю, как вас благодарить…       — Отблагодарите головой Тристана.       * * *       В ушах противно и оглушительно зазвенело. Мир перед глазами предательски поплыл. Грязные стены домов, хмурое августовское небо, покрытая серой пылью брусчатка улиц, тёмные провалы окон, кремовая спина кобылы — всё смешалось в единое грязное цветастое месиво, опасно накренившееся и съехавшее в сторону, оставив его наедине с небом и тёмными навесами зданий. Впрочем, здравый рассудок вскоре вернулся к Тристану, и он понял, что лежит на спине, которую при падении с кобылы напрочь себе отбил. Само животное испуганно заржало, отступило от всадника и испуганно взвилось на дыбы. В следующую секунду в худую длинную морду летит метко пущенный каким-то оборванцем камень. Голова кобылы бледной окрашивается багрянцем, горячая пенящаяся кровь сползает по худой шее, застилает совсем по-человечески испуганные глаза, забирается в гриву. Кобыла встаёт на ноги, делает пару нетвёрдых шагов, выделяющиеся шишками колени подгибаются, и в конце концов она оседает на грязную брусчатку, а кровь стекает уже через прожилки в плитках. Где Тристану взять новую изабелловую лошадь — совершенно неясно… да и зачем? Весь этот спектакль с «конём бледным» он разыгрывал только ради издёвки над Меркурием. Но он сбежал — значит, можно уже не красоваться…       Тут бы самому ноги унести, а не о конях думать.       Распластанного на брусчатке доктора обступила толпа. Толпа? Нет, они не достойны такого наименования, это слишком человеческое слово для всей этой чумной клоаки! Рой. Да даже не рой, а стая обезумевших бешеных плешивых псин — как ещё можно назвать этих вчерашних почтенных бюргеров, ремесленников, торговцев да и просто горожан, сегодня вышедших на улицы с палками, мечами, столовыми ножами, вилами, лопатами и просто подобранными с самой земли увесистыми камнями, что так упорно вершат расправу над собственными спасителями? Сейчас псины обступили Тристана и непременно забили бы его камнями, если бы их не держала чья-то воля — реальная ли, выдуманная, не важно. Доктор всё равно был ей благодарен. Умирать он не собирался — не для того он рвал жилы, чтобы спасти этот город и его прелестного герцога. Нет, он обязан выжить! Ради самого себя. Ради насмешки надо всем мирозданием. Ради Антония, которого он увезёт прочь отсюда.       Тристан упёрся на локти, морщась от ноющей боли и вспышки в голове, и приготовился было встать, но в узкую грудь упёрлась чья-то маленькая ножка, а над шеей зависло острие меча. Тристан нервно дёрнулся и опустился назад, отворотив голову, чтобы оказаться подальше от холодного металла лезвия, но всё это лишь инстинкты и косметические меры — если захотят убить, значит, убьют, и от доктора теперь ничего не зависит. Заболтать толпу тоже не представлялось возможным. Это уже сделала очаровательная жертва оспы — бледная тонкая девушка со свалявшимися вороными волосами, собранными сейчас в крайне неаккуратный и похожий на птичье гнездо пучок. Судя по хрипам и визгам стаи, её звали Изольдой. Изольда же глядела с яростью и то ли животным, то ли священным страхом, и это сочетание немало забавляло Тристана. К ней подступили несколько рослых мужчин, судя по виду, стражников-дезертиров, и бывший мортус с оторванными опознавательными знаками и капюшоном. По всем им топор палача плачет. Бывший мортус опустился рядом с доктором на колени и бесцеремонно сдёрнул с него шляпу и маску. Тристан поморщился — вместо такого привычного дурящего разнотравья, от которого раньше с непривычки кружилась голова и всё плыло, в нос ударил смрад отвратительный городских улиц, состоявший из вони гари, пота и человеческих нечистот. Доктор болезненно закашлялся, на глазах даже выступили слёзы.       — Ты гляди-ка! — присвистнул один из бывших стражников. — А всадничек-то копия покойной герцогини…       — В каком месте? Ну и урод, конечно! — недовольно протянул его товарищ. — Да ещё и вишь, задыхаться без масочки начал, как карась на берегу…       Тристан действительно дышал ртом, чтобы не чувствовать отвратительного запаха, но задохнуться сейчас было в чём-то милосерднее, чем терпеть всё это. Изольда нервно оглянулась, прикрикнула на распоясавшихся соратников и, дрожащими руками поудобнее перехватив рукоять, уже приготовилась вонзить острие в горло Тристана, как из толпы послышался чей-то недовольный оклик.       — Да что ж вы поганцу такую честь оказываете, госпожа! Мечом рубить, как господина благородного!       — Если меч не из серебра — встанет и пойдёт! Истинно вам говорю! Всадник ведь на бледном коне, Смерть во плоти — сиречь, тварь из ада прямиком! Таких железо не берёт!       — А не короткая ли казнь? Он живых людей на кострах жёг — а мы его быстро и безболезненно!       — Жечь, жечь ведьмака! Госпожа, окажите милость!       Изольда насуплено посмотрела на Тристана и убрала ногу, отошла в сторону. Впрочем, особого утешения доктору это не составило — дезертиры поставили его, словно тряпичного, на ноги, огрели по голове опять, чтобы не рыпался, и непонятно у кого раздобытой верёвкой больно скрутили руки и перетянули грудь. Тристан поморщился от боли и, немного сгорбившись, сплюнул на брусчатку кровь, смешанную со слюной. Видимо, он крайне не вовремя прикусил губу, или что-то в этом роде… Тристан слабо понимал, что происходит. Все мысли вытеснило одно единственное, но от того яркое и жгучее, словно солнце, осознание — это конец. Он проиграл. Проиграл не чуме, не природе, не судьбе, не смерти, даже не несуществующему сверхъестественному хозяину и творцу мира — а каким-то жалким тупоумным псам, по какой-то чудовищной ошибке именуемым людьми! Его самолюбие было бы похоронено окончательно и бесповоротно, если бы Тристану не грозила смерть. Так даже лучше. Он умрёт, и от него не останется ничего, что способно переживать и корить себя за позорнейшее из позорнейших поражение. Антоний… Антония жаль. Лишь бы стая удовлетворилась кровью доктора и оставила в покое герцога!       Стройная девичья фигурка, изуродованная нарывами и струпами в районе подмышек, ловко вскочила на здорового белого коня в упряжи — графской упряжи, чтоб её! — и подъехала к сообщникам. Тристана перекинули позади седла, словно труп убитого на охоте зверя. Теперь в нос ударил запах конского тела, а само лицо упёрлось в тёплый бок, что было, впрочем, и не в половину так противно, как лицезреть улицы Никельгарда и проклятых бешеных псов. Конь тихо заржал и тронулся с место, мерно и успокаивающе в какой-то степени цокая подковами по старой брусчатке. Тристан попытался сосредоточиться только на этом звуке, но его постоянно заглушали топот множества человеческих ног, стенания какие-то и ругательства, в изобилии сыплющиеся на его голову, кажется, с того самого дня, как он въехал в Никельгард. В какой-то момент в спину, в район лопатки, кто-то даже умудрился метнуть небольшой камень, но послышался гневный оклик Изольды. Видимо, Тристан допустил ошибку — «моровая дева» основана на реальной персоне, а не на простом народном мифотворчестве… А как удачно всё сложилось! Как же, чёрт возьми, удачно! Счастливый сотый случай! Одна из тех мифических людей, переживших заражение — и в Никельгарде! В иной ситуации он бы испугался, что сие отклонение надо будет объяснять Антонию, но раз его везут убивать — от сего неприятного разговора он избавлен навеки…       Когда конь прекратил движение, Тристан c трудом поднял голову, оглядывая пространство вокруг. Ну конечно, какие могли быть сомнения. Соборная, чтоб её, площадь. Толпа вдруг начала копошиться, раздались какие-то трески и стуки, нестройные шаги, выкрики и препирательства. Те же самые дезертиры-стражники сняли Тристана с коня и поставили наземь, крепко, до синяков, хватая за плечи, чтобы и даже не думал сбежать. Изольда осталась сидеть на коне, смотря с высоты на происходящую мышиную возню — горожане стихийно сооружали небольшой уютный костерок для аутодафе. Единственной деталью, удивлявшей Тристана, было отсутствие такового места на постоянной основе — даже во времена его молодости в качестве послушника при больнице костры с ведьмами горели постоянно. Похоже, всех ведьм пожгли, и теперь было не интересно. Хотя вот Изольду по церковным понятиям вполне можно было бы признать служительницей дьявола — а то как же, наслал Господь на Никельгард чуму в наказание за грехи, а она взяла и выздоровела!.. какая же дурь иногда лезет в голову… Тристан сам не понимал, зачем он об этом думает и зачем пытается искать логику в церковных вероучениях. Страха, да и просто каких-то связных мыслей, не было. Тристан смотрел на вырастающее место собственной казни — и не чувствовал совершенно ничего, кроме тупого желания закончить всё это побыстрее. Наверное, Антоний прав. Смерть пугает из-за неопределённости. Но они оба чётко знают, что их ждёт, и что изменить ничего нельзя, так… зачем вообще об этом думать?       Спасать Тристана было некому. Стражники благоразумно бежали прочь от восставших, сверкая закованными в латы пятками, а человек, который по какой-то нелепой шутки приходился Тристану отцом, видимо, и явился главным спонсором всего этого безумия, раз уж конь Чумной Изольды носил графскую упряжь. Стоявшего словно статую доктора вновь взяли под руки дезертиры, подводя поближе к месту казни, на котором шли последние приготовления. Некоторые совсем безумные монахи из храма принесли сосуд со святой водой и сейчас ходили вокруг столба, распевая свои проклятущие молитвы и умоляя Господа простить их за какие-то мифические грехи. Тристану стало смешно — столько лишней мороки ради одного него, когда можно банально поджечь одежду! Даже кожа его плаща сгорит быстрее, чем вся эта конструкция из ненужного сена и досок, стащенных, когда расколачивали кварталы. Нет, это невероятно смешно…       Тристан, кажется, даже глухо рассмеялся, кусая и без того до крови прокусанную нижнюю губу. Не смешно стало только тогда, когда со стороны замка послышался топот нервно подгоняемых коней. Тристан повернул голову и обмер. Проклятье, ну почему именно сейчас! Небольшой отряд стражи с арбалетами — дюжина, не больше, подчинявшаяся исключительно герцогу — нёсся напрямик к скопу восставших, а в плотном кольце — сам Антоний, выглядящий сейчас полубезумным больным со своими встрёпанными волосами, бледной кожей с серыми следами на впавших щеках и наспех наброшенной одеждой. Если бы не туго стягивающие руки верёвки да два держащих его под руки бугая, Тристан бы начал отчитывать возлюбленного за нарушение карантина прямо сейчас. Нахмурившаяся при виде названных гостей Изольда выехала вперёд и остановилась перед гвардейцами, возведшими арбалеты. Бесполезное действие. Если кто-нибудь пальнёт в толпу — их просто порвут, потому что тринадцать человек против сотни или больше — всё равно что недавно вылупившийся уж против разъярённого льва! Зачем Антоний только вылез?..        При виде герцога всё движение замерло на мгновение. Антоний выехал вперёд, жалостливо и едва не плача глядя на связанного Тристана, который, напротив, мог бы прожигать взглядом. Гвардейцы по жесту герцога опустили арбалеты и стояли в явном замешательстве, ища в толпе обычных стражников, которые нагло нарушали приказы по противодействую массовым собраниям и — уж тем более — бунтам. Ситуация вырисовывалась противнейшая — никто толком не понимал, что делать. Одни не могли атаковать, другие не могли сжигать доктора, ради чего и собрались. Умирать в такой абсурдной обстановке хотелось даже меньше, чем просто умирать.       — И… Может быть, вы хотя бы объяснитесь? — дрожащим неуверенным голосом проговорил Антоний, зябко кутаясь в накинутый на плечи чёрный плащ. — У вас есть программа? Предложения? Требования какие-то? Я надеюсь, кто-нибудь догадался послать за графом де Лакрасом? — обратился герцог уже к гвардейцам.       — Ваше участие, герцог, здесь вообще не предполагалось! — холодно проговорила Изольда, сдавая назад.       — Да? Ну уж простите меня, грешного, что я требую от собственных подданных отчёта об их действиях! Особенно о тех, которые нарушают едва ли не все постановления на время эпидемии!       — Да? Эпидемии?! — Изольда вдруг сжала руки в кулаки и приняла вид истерический и безумный. — Эпидемии! Нет, это уму не постижимо! Герцог, идите отсюда! Вы все глупцы и слепцы, и ничего не знаете! Эпидемии, Господи сохрани! Я была больна моровой язвой — и я жива! Жива, а если не верите — можете подъехать поближе и убедиться! И все… все были бы сейчас живы! Чума не смертельна! А больные умирают, потому что их морят голодом в каменных казематах! И всё это, потому что всаднику на бледном коне нужны жертвы и смерти, чтобы нормально существовать! И сейчас мы его изгоним, раз и навсегда, раз уж вы, мой герцог, так и не решились на это!       — Антоний, ты же не поверил словам тронувшейся умом девицы? — совершенно спокойно, но громко и отчётливо произнёс Тристан. — Чума смертельна, это непреложная истина — ровно такая же, как-то, что упавшее с ветви яблоко непременно рухнет вниз. То, что она выжила в заколоченном районе — невероятная, но случайность. Отметины на плечах — последствия оспы, а не заразилась она потому что заперлась где-нибудь и не контактировала с больными. Это единственно возможное рациональное объяснение сему феномену.       — Во имя Господа, заткните его кто-нибудь! — раздражённо вскричала Изольда.       В ту же минуту Тристан согнулся из-за мощного удара под дых и согнулся пополам, морщась от нестерпимой боли. Антоний отрывисто вздохнул и спешился с коня. Желающих последовать примеру герцога гвардейцы были остановлены его жестом. Изольда после секундной замешки спешилась тоже, держа в руках меч. Их обступила любопытная толпа.       — Кажется, я понял, — бесцветно произнёс Антоний. — Вы все думаете, что это Тристан повинен в море и всех этих смертях. Что это он приказывал убивать всех и каждого. Я… понимаю ваш гнев. Вы думаете, что убей его — и всё магическим образом прекратится. Вынужден вас разочаровать. Не прекратится. Тристан не имеет власти сам по себе. Он просто доктор, нанятый на работу мной. Мной! Тристан — всё равно что камень. Он обычный камень, и какую-то ценность и силу приобретает лишь как орудие в чужих руках. Да, сам по себе он камень, но стоит взять его Давиду — как он превращается в смерть Голиафа. И этот Давид сейчас я. Я! Понимаете вы? Все ужасы, творимые им — это всего лишь исполнение моей воли! Тристан — инструмент, и убейте его — так я найду себе другой! Вы этого хотите? Чтобы всё повторилось в бесконечном цикле?       — Что ты творишь, дурак?! — впервые за всё время Тристан рванулся в отчаянной попытке пробиться к герцогу, но всё, что он получил — очередной удар.       — Если вам хочется карать — карайте меня, и отпустите Тристана. Он ничем не заслужил такого. Он даже не отсюда, и мы не можем судить его. А я… я отвратительный лидер, слабый хозяин, никакой герцог… Всё это — лишь моя вина. И, может статься, этот мор адресован лично мне. Отпустите Тристана, умоляю! И тогда… я всё скажу… и, может, моя кровь искупит мои грехи.       Изольда замерла на мгновение, обдумывая сказанное. Вдруг она кивнула стражникам-дезертирам, и те резво развязали руки Тристана, толкнув его в спину, чтобы шёл прочь. Доктор начал растирать запястья, на которых, если бы не слои одежды и кожаные перчатки, точно были бы красовались следы от верёвки, и подлетел к Антонию, схватил его за ворот и, отвернувшись от толпы, притянул прямо к своему лицу.       — Что ты творишь, идиот?! — прошипел взбешённый Тристан.       — Спасаю тебя! — с некоторой озлобленностью проговорил Антоний, стараясь отцепить от ворота пальцы возлюбленного, вцепившиеся с такой силой, что ткань уже начала подозрительно трещать.       — А какого чёрта?! Я об этом просил?! Ты должен сидеть в карантине, а не шататься по улицам! Ладно о себе не думаешь, так хоть обо мне подумай! Если кому из нас двоих и умирать — то только мне. Я всю жизнь бегал за смертью, да и жизнь моя пуста и никчёмна… Разве что ты вносишь хоть какую-то цель в моё существование. Так что будь добр — проваливай отсюда и схоронись в замке, раз уж мой папаша решил спонсировать бунт! А ещё лучше — беги из Никельгарда… да в ту же Флоренкардию. Забери мои письма и дневники, разыщи указанных там людей — моего возлюбленного они точно укроют!       — Если кому из нас двоих и умирать — то только мне, — грустно, едва не плача проговорил Антоний. — Ты прав — мне легко найдут замену, а чумной доктор на весь город только один. Да и… для меня всё кончено было с самого начала. Я слишком плотно увяз в этом болоте из традиций, где я даже… где я даже не могу любить того, кого я любить хочу! И правитель из меня никчёмный. Всё, что я делал для Никельгарда, встречало только ненависть и отторжение, наследника получше после себя я не оставлю — так зачем мне мучиться на этом свете, если меня ждут более честные муки на том?       — Твою мать, Антоний!.. У тебя рассудок помутился.       — Сейчас он помутится у тебя, — зло буркнул герцог. — Я всё ещё твой хозяин, доктор, не забывайся! Поэтому залезай на коня!       Крыть было нечем. Тристан слабо, от досады, ударил Антония в грудь и всё-таки влез на коня, смотря на герцога сверху вниз. Глаза предательски защипало, а по щекам начало стекать что-то влажное и на странность горячее. Тристан провёл рукой по щеке и удивлённо воззрился на неё, не веря своим глазам — чёрной коже перчатки поблёскивали слёзы. Он всхлипнул и перевёл отчаявшийся взгляд на Антония, но тот, кажется, на состояние возлюбленного никак не реагировал.       — Вы переходите под командование доктора Лакраса, — твёрдо произнёс герцог, обращаясь к гвардейцам. — Берегите его как зеницу ока, даже больше, чем меня. Я… благодарю вас за службу. Завещаю герцогство Никельгардское графу Франческо де Лакрасу, раз наследников получше у меня нет…       — Антоний! — Тристан хотел рвануть поводья, но один из гвардейцев перехватил узду его коня и держал крепко. — Что ты делаешь?! Его же сейчас растерзают, если мы будем стоять, как истуканы! Вы что, все здесь коллективно с ума посходили?!       — Приказ, — сухо отрезал гвардеец.       Антоний этих препирательств будто не заметил. Он просто опустился на колени — тихо, безмолвно, совершенно не проявляя ни страха, ни ничего другого. Так буднично… Изольда занесла над ним меч, но вдруг остановилась, немного подумав.       — Исповедаться не хотите перед смертью? — вдруг произнесла она. — Ну, знаете… Вы тут объявили, что мор был адресован лично вам. Думаю, народ Никельгарда заслуживает знать, за какие грехи он страдает!       — А вы спросите у народа, хочет ли он это знать.       Антоний вдруг совершенно безумно усмехнулся. Он сел на камень площади, притянув колени к груди, и обхватил голову руками. Вдруг герцог рассмеялся. Тихо, истерически, так жалко и безумно, что неясно было, какое конкретно чувство стоит испытывать к этому существу — страх, отвращение, презрение или жалость? Тристан рванулся, пытаясь слезть с коня, но теперь его уже перехватили руки гвардейца. Он задёргался, стал изворачиваться, словно пойманная змея, но всё было тщетно — держали крепко, едва не до синяков, и всё, что оставалось Тристану — безучастно смотреть на происходящее действо, самое абсурдное, мракобесное и неправильное из всего, что он видел в Никельгарде.       — Господи… Видимо, такова у меня судьба! — Антоний закончил смеяться, но стал тихо всхлипывать. — Я ведь хотел оставить о себе другую память. Был бы одной из многих бездарностей на троне, о которых хронисты упомянут лишь вскользь, потому что сказать просто больше нечего… Не судьба. Не судьба — изотрут весь мой прах на сплетни! Лишь одно меня радует — я ни о чём этом знать уже не буду… разве что вести станут вдруг и в Ад приходить.       Он отнял руки от головы и посмотрел прямо в глаза Изольде.       — У нас с Вивьенной никогда не было детей. А знаете почему? Нет, никто из нас не болен… Просто не могу я. С женщинами. Да, вы не ослышались, чёрт возьми! Я никогда не понимал, что может быть в женщине такого, чтобы за право ей обладать осаждать Трою или плениться настолько, чтобы принести ей на блюде голову самого Иоанна Крестителя. Но вот замени прекрасную женщину на прекрасного юношу — как всё тут же становится на свои места! Не понимаете? Конечно, не понимаете… О Господи, ну за что же ты наградил меня таким отклонением и обделил даром речи?.. Слушай же, народ Никельгарда, ибо дважды это не прозвучит! Я, герцог Антоний, последний из рода правителей Никельгарда — содомит!       Толпа замерла, абсолютно поражённая таким заявлением. Прекратилось всякое движение, будто самое время замерло. Только взвились с деревьев вороны, да меч с металлическим лязгом выпал из рук Изольды. Антоний глухо, всхлипывающе рассмеялся и, немного сдвинувшись, взял его, крутя в руках и оценивающе смотря.       — Хороший меч для безродной торговки… или что, подарили? И конь у тебя белый… и в чумном доме ты выжила… Первый всадник, да? Всадник на белом коне, имя которому — «Мор»? Не важно… Был любовником одного всадника, погибну от руки другого… красивый финал, не правда ли? Из этого можно сделать недурственную трагедию… если бы у нас тут был театр. Знаете, это сейчас такое дурацкое чувство… такое облегчение неправильное, представляете? Мне больше нечего скрывать, а вам больше нечем меня задеть за живое, потому что я всё уже сделал сам! Наверное, именно такое облегчение испытывает приговорённый к смерти преступник, но сумевший за несколько часов до казни всё-таки покончить с собой самому! Великолепное чувство… Теперь даже умирать не страшно. С самым важным человеком я встречусь в Аду ещё, и мы вечность промучаемся… вместе. Хотя какая может быть мука, если ты всегда будешь вместе с самым дорогим тебе существом? Моя исповедь окончена, всадница на белом коне. Я бы предпочёл смерть в руках твоего… кхм… коллеги, да простит он мне такую дурь, но… как уж выйдет. Или мне броситься на меч самому?       Изольда заторможено, словно плохо смазанная и не до конца заведённая механическая куколка, подняла меч. Антоний выпрямился и вновь встал на колени низко опустив голову. Моровая дева занесла меч…       Рядом с её виском, задев пару торчащих прядей, просвистел арбалетный болт, от чего она испуганно вскрикнула, выронила меч и шарахнулась в сторону. Послышался топот понукаемых коней, сдавленный людской говор, вновь какая-то возня, и вскоре площадь со всех сторон оказалась обступлена стражниками — то конными, то пешими, то с луками, то с арбалетами. Восседающий на рыжем мерине граф Франческо де Лакрас уверенно пробирался сквозь ряды мятежников, бросавшихся из-под тяжёлых копыт врассыпную, словно искры из-под ударов кузнечного молота, и остановился между испуганной Изольдой и совершенно ничего не понимающим герцогом, удивлённо крутящим головой по сторонам. Вид его был мрачен и вселял лишь животный ужас.       — Ну надо же, меня даже казнить не будут… Чувствую себя совершеннейшим неудачником, — недовольно проговорил Антоний, тяжело поднимаясь с брусчатки и забираясь на коня позади Тристана. Того опустил гвардеец, и стоило Антонию устроиться в седле и обхватить его плечи в поисках опоры, намертво вцепился в руки возлюбленного.       — Изволите шутить? — мрачно буркнул Франческо. — А я шутки шутить не намерен. По-моему, барышня, вы немного попутали цели!       — Да, я перепутала местами голову и сердце, — с неудовольствием буркнула Изольда.       — Помнишь, что я тебе сказал? Если хочешь убить герцога — комнату живой не покинешь. К сожалению, «комната» здесь побольше, да и убийц здесь столько же, сколько звёзд на небе. Но ничего! Ничего! Я в свою военную молодость народу вырезал гораздо, гораздо больше, чем ты себе можешь вообразить. Придётся повторить сей чудесный опыт.       Тот гвардеец, что удерживал Тристана, вдруг схватил герцогского коня за узду и, развернувшись, рванул вместе с остальными по проулкам к замку. Антоний отрывисто вздохнул и спрятал лицо в растрепавшихся золотых кудрях.       Сзади послышался свист множества арбалетных выстрелов.