Связанные

— Это не я, — рычит Ремус, разрывая футболку Сириуса и опуская руки на его ширинку. — Это не я, это... — Да, да, — Сириус приподнимает бёдра с кровати, помогая Ремусу спустить вниз его джинсы. Его член уже наполовину стоит, и возбуждение лишь подливает масла в огонь. Блеск в глазах Ремуса вынуждает его усмехнуться, обнажая зубы. — Это не ты, это волк, я в курсе. Ты хороший, уважаемый человек, с семьёй, ипотекой и миссис Волк, ждущей тебя дома... — Заткнись, — глаза Ремуса сверкают, из-за этого кровь приливает к его паху.       Серьёзно, Лунатик, думает он. Если ты хочешь, чтобы я заткнулся, тебе нужно перестать реагировать. Ты должен знать это.       Он ухмыляется. — ...и множество щеночков, которым ты сможешь петь колыбельные о больших злых дровосеках и их страшных топорах, — продолжает Сириус, не скрывая оживлённость и притворную слащавую нежность в своём голосе.       Ремус рычит, до синяков сжимая бёдра Сириуса пальцами. — Сириус, если ты не захлопнешь пасть прямо сейчас... — То что? Ты уйдёшь? — Сириус фыркает. — Так вперёд. До скорого.       Он ложится спиной на кровать, позволяя рубашке оголить грудь и член, лежащий поперёк живота. На ней нет трёх пуговиц, так как Ремус не смог расстегнуть их и вместо этого разорвал ткань — этого хватало, чтобы убедить Сириуса в том, что Ремус не может покинуть эту комнату, потому что они делали это столько, сколько Сириус себя помнил.       Всё шло как по часам. За ночь до каждого полнолуния Ремус прокрадывался в его кровать, и даже после Хогвартса Ремус всё равно оказывался у него на пороге с затруднённым дыханием и сияющими глазами.       Каждый. Чёртов. Раз. — Выход там, — парирует Сириус, наклоняя голову в сторону двери.       Он двигает бёдрами, ухмыляясь, когда замечает, что на скулах Ремуса проступили желваки. Плавно, он приподнимается на локтях и оказывается достаточно близко, чтобы прошептать Ремусу: — Если ты уйдёшь сейчас, то можешь успеть домой до того, как она заметит твоё отсутствие.       Его слова превращаются в хрип, когда Ремус сжимает пальцы поверх его горла и вжимает обратно в кровать. Он чувствует его силу, в мгновении от взрыва во вздымающейся грудной клетке. Ему интересно, сможет ли Ремус навредить ему. Ему интересно, как далеко он сможет зайти, но, опять же, если бы Ремус мог, он бы сделал это уже давно. Между ними не всегда всё было гладко. — Прекрати, Сириус, — раздражённо шепчет Ремус. — Почему ты просто не можешь остановиться?       Его голос практически умоляет Сириуса, и тот болезненно сглатывает, ощущая грубую хватку поверх своего горла. — Это один из недостатков интрижек, — горький хрип. — Ты выбираешь, когда провести со мной ночь, но не тебе решать, буду ли я вести себя хорошо.       Ремус хмурится, и на мгновение отголосок боли проскакивает в его почти всегда нежном взгляде. — Ты не интрижка, Сириус, — шепчет он мягким голосом, и пальцы исчезают с горла Сириуса и замирают на плечах, вжимая их в простыни. Его глаза удивлённо распахнуты, и вся злость и разочарование исчезают с его лица.       Сириус едко усмехается. — Ага. Я интрижка волка. Это помогает нам спать по ночам, да? Вот что мы себе говорим.       Ремус тяжело стонет, что-то похожее на бешенство и ненависть к себе касаются его лица. Сириус хочет чувствовать себя виноватым, но не может.       Называй вещи своими именами, Лунатик. Ты женат, но всё равно раз в месяц скребёшься в мою дверь. Меньшее, что ты можешь сделать, так это признать это, потому что если не я твоя интрижка, то она, и почему-то я не вижу кольца у себя на безымянном пальце. — Почему ты просто не можешь... — Ремус сжимает челюсть, и Сириус фыркает. — Не могу что? Подыгрывать тебе? Или перетерпеть тот факт, что ты нашёл кого-то за моей спиной? — За твоей спиной? — пальцы Ремуса впиваются в его плечи, и он чуть ли не трясётся от злости. — Ты был мёртв! — выкрикивает он ему в лицо.       Сириус не отвечает. Тишина комнаты душит, пока вспышка гнева Ремуса окутывает их обоих.       Сириусу нечего ответить. Он не может вспомнить Занавес, не может вспомнить, что произошло после того, как он выбрался оттуда. Это там, в его голове, воспоминания, спрятанные в самой глубине и отдающиеся эхом через полураскрытую дверь, но теперь нет смысла их отрывать. Есть порядок, который нужно восстановить, крёстный сын, которого нужно защищать, и Ремус. Всегда был, навсегда останется.       Сверху него Ремус делает глубокий вдох и, хмурясь, закрывает глаза. Сириус не может объяснить его эмоции. Раньше он знал каждое выражение лица Ремуса, каждую вспышку в глазах, каждую сжатую челюсть — это был прекрасного знакомый Сириусу язык.       Но после Занавеса появились новые, незнакомые ему эмоции, которые Сириус не мог перевести. Ему кажется, что эта похожа на скорбь, ярость, сожаление, боль и облегчение сразу. Неудивительно, что это в новинку — Сириус не видел, как Ремус скорбил о нём.       Ремус опускает голову, лунный свет окрашивает его каштановые, местами поседевшие волосы, и Сириус сглатывает, чувствуя укол жалости. Он поднимает руку и касается рубашки Ремуса, позволяя пальцам мягко скользить по тонкой изношенной ткани — призраку предложенного спокойствия.       Тот смотрит на Сириуса сквозь каштаново-седые волосы с опаской и чем-то диким, готовым к драке или полёту, кипящим внутри. Сириусу это нравится, нравится безрассудная, импульсивная сторона Ремуса, которую в нём пробуждает луна. Он любит то, как она возвращает Ремуса к нему. — Как ты справлялся без меня? — тихо спрашивает он, но его голос достаточно чист, чтобы различить слова.       Ремус вздрагивает, но не отвечает, и Сириус не может себя остановить. — Должно быть, было тяжело. Справляться с волком в одиночку, — Сириус проводит костяшками по ширинке его джинс и замирает над стояком. — Пытаться контролировать то, что он заставляет тебя чувствовать.       Его рука опускается ещё ниже, пальцы смыкаются поверх члена, почти невесомо, дразня. Он вновь приподнимается, проводит языком по раковине уха Ремуса, чувствуя, как тот подаётся вперёд и как трясутся его руки. — Или, возможно, миссис Волк трахается так же хорошо, как и...       С губ Ремуса внезапно срывается рык, и он грубо переворачивает Сириуса на живот, вжимая его в кровать коленом. Это выбивает весь кислород из его лёгких, и Сириусу удаётся задушено рассмеяться. — Боже, Ремус. Задел за больное? — он хрипит, прекрасно понимая, что задел. Сильно.       Он прекрасно понимает, что после его смерти жизнь Ремуса превратилась в ад. Новые шрамы, появившиеся на его теле, доказывают это — волка, срывающего свою ярость на своей человеческой оболочке, когда рядом не было того, кого волк давно нарёк своей парой.       Сириус не пытается задеть Ремуса, хотя, опять же, ему этого хочется. Он делает это давно, так давно, что это уже вошло в привычку. Тот факт, что их игривая борьба теперь сопровождается настоящими укусами — просто бонус к его извращённой психике. Ему нравится, когда Ремус реагирует.       Ремус убирает колено с его спины и опускает ноги по обе стороны от его бёдер, но его дыхание прерывистое и громкое, говорящее об ускользающем самоконтроле. — Не говори о ней, — огрызается он, и Сириус знает, что будет дальше.       Ему нравится изводить Ремуса, говорить, что это не волк, а он сам приползает к Сириусу каждое полнолуние, но он понимает, что это правда лишь отчасти. Где-то там есть зверь, прямо под кожей, зверь с желаниями человека. Он может слышать его, когда Ремус задыхается, и чувствует его, когда Ремус касается губами его шеи, вдыхая его запах.       Так близко к полнолунию, к обращению, Сириус знает, что чувства Ремуса обостряются до предела. Он всегда был чувствительным, всегда мог заметить то, что не замечали другие, и что-то в запахе Сириуса сводило его с ума.       Сириус знает это и любит то, как Ремус не может перестать тереться об него своим членом, пока его дрожащая рука убирает копны волос с его шеи и касается губами раскалённой кожи, делая глубокий вдох. Ремус, скорее всего, взбешён его поведением и словами сильнее, чем когда-либо, но жаждет его ещё сильней, и это... Это для Сириуса главное.       Он дёргает плечами, выгибая шею и прижимаясь задницей к стиснутому джинсами члену Ремуса. Тот низко стонет, и Сириус чувствует его так же, как и слышит. — Ты хочешь меня, — шепчет он, вновь подаваясь назад и улыбаясь, когда пальцы Ремуса касаются его спины, пока он расстёгивает собственную ширинку, рывком стягивает джинсы и обхватывает член рукой.       Ухмылка Сириуса становится ещё шире. — Мы сегодня нетерпеливые?       Ремус лишь рычит в ответ, рявкая притягивающее заклинание и вытягивая руку, чтобы поймать баночку лубриканта. Сириус слышит, как та открывается, чувствует прохладную жидкость, капнувшую на его спину, пока Ремус проводит рукой по своему члену, смазывая его.       Сириус задушено стонет, чувствуя собственное возбуждение, скользящие вниз по позвоночнику и окутывающее его тело, когда Ремус смазывает пальцы, растирает их и проводит ими между его ягодиц.       Он мог бы позволить Ремусу трахнуть себя без подготовки, осознает Сириус со сдавленным смешком, но Ремус никогда не забывает сделать так, чтобы Сириус был подготовлен перед тем, как он заменит пальцы на член. Он большой, достаточно большой, чтобы с лёгкостью причинить боль, и несмотря на то, что Сириусу нравится сочетание боли и наслаждения, он бесконечно благодарен за то, что даже сквозь пелену желания, рвущего его изнутри волка, Ремус не забывает позаботиться о нём.       Сириус задыхается, когда первый палец проскальзывает внутрь до костяшек, за ним добавляется второй, сгибающийся, выскальзывающий и врывающийся снова. Это почти слишком, и Сириус шипит, разводя колени шире. Когда Ремус вновь погружает в него два пальца, они входят без затруднений, и Сириус выдыхает.       Ремус трахает его пальцами, свободной рукой, лежавшей на его спине, удерживая его на месте, обжигая кожу и оставляя следы. Сириус двигает бёдрами, подаётся назад, и Ремус стонет, сильнее впиваясь пальцами в его спину. — Скучал по этому? — на выдохе спрашивает Сириус, и Ремус вновь рычит.       Этот низкий, утробный звук вынуждает его член дёрнуться. Он хочет коснуться его, но ещё слишком рано. Он хочет кончить с Ремусом внутри. Он хочет толкнуть Ремуса за грань. — Я скучал, — продолжает он шёпотом. — По тебе, по этому.       Это правда, почти невыносимая правда, и это выворачивает его внутренности. Он сглатывает, сильно, и насаживается на пальцы. В самом деле, Ремус должен расколоться, а не он. — Скучал по твоим пальцам, твоему члену. По твоему запаху.       Он оборачивается через плечо, стряхивая мешающие волосы, и замечает, как желваки сильнее проступают на лице Ремуса, как он закрывает глаза и давит гортанный стон. Сириус ухмыляется, ощущая новый прилив смелости. Он знает каждое его уязвимое место, даже после стольких лет, прекрасно знает, куда бить и с какой силой. — Блять, Сириус, — теперь его растягивают уже три пальца. Сириус закрывает глаза, не сдерживая стонов и всхлипов просто от ощущения пальцев Ремуса в своей заднице.       Ему всегда нравились его руки, его длинные фаланги пальцев, когда Ремус пробегал ими по корешку книги в библиотеке, когда они раздвигали плотные занавески кровати Сириуса, обнажая его лицо и горящие глаза.       Тогда они постоянно дрожали, пока Ремус выдавливал из себя извинения и забирался к нему в кровать, плотно вжимаясь членом между его бёдер. Сириус шептал, что всё в порядке, что им нечего стесняться, путаясь пальцами в волосах Ремуса и кончая с тихим всхлипом и улыбкой на губах.       Это были приятные времена, ловит он себя на мысли, когда Ремус в последний раз проскальзывает в его тело пальцами, крепко удерживая его за бёдра и вынуждая встать на четвереньки. От нежного, неуверенного Ремуса ничего не осталось, лишь дрожь во властных руках, требующих контроля. Но, опять же, задаётся вопросом Сириус, пока Ремус оставляет легкие укусы вдоль его спины, возможно именно из-за этого они дрожали тогда. Он никогда ещё не был так близок ни с кем, кроме него, но между ними всё равно было столько секретов, особенно по приближению полнолуния.       Он слышит, как Ремус снимает рубашку через голову перед тем, как отбрасывает её на пол. Сириус утыкается лбом в подушку, чувствуя, как головокружительное ожидание пробирает его тело. Слишком много времени прошло с их последнего раза, почти целый месяц.       Сириус чувствует негодование, сводящее его внутренности, потому что Ремус позволяет себе приходить к нему только перед полнолунием, жаждущий быть верным своей клятве. Сириусу всегда нравилась Дора, перед Занавесом — чёрт, она до сих пор ему нравится — но Ремус принадлежит только ему.       Его губы расплываются в недоброй улыбке. — Я так сильно по этому скучал, — буквально мурлычет он, — так сильно, что не смог дождаться полнолуния.       Чувствуя, как Ремус напрягается за его спиной, резко вдыхая, он сдерживает желание победно рассмеяться. — Что? — его голос тихий, резкий, почти слишком низкий, чтобы не услышать, и Сириус знает, что поймал его. — Это долгий промежуток времени. У парня есть потребности, — он вытягивает последнюю букву и чувствует, как Ремус опускает руки по обе стороны от него. — Потребности, которые только другой парень может удовлетворить.       С губ Ремуса слетает стон, низкий и отчаянный, и головка его члена касается сжатого колечка мышц. Сириусу почти стыдно за свои слова. Почти. — Другие мужчины, — на выдохе отвечает Ремус, не скрывая неровность своего голоса. — Ты... — Трахался с ними, — заканчивает за него Сириус, поднимая бёдра так, чтобы головка члена вновь оказалась у его входа.       Ощущение вынуждает его вздрогнуть, замечая дрожь в руках Ремуса, пока тот зубами касается его спины. Ремус сжимает их, впиваясь в кожу, почти до укуса, перед тем как отстраняется и проводит щекой по оставшимся от зубов следам. Головка проскальзывает внутрь, мимо сокращающихся мышц, которые Ремус успел растянуть до этого, и Сириус всхлипывает, задушено и удовлетворённо — и вновь, недовольно, потому что Ремус останавливается. — Ремус, — стоном, — ну же.       Но Ремус держит его на месте, лишь слегка двигая бёдрами, обжигая шею Сириуса своим дыханием. Он может почувствовать это, чувствует, как Ремус сдерживает себя. Сириус пытается податься бёдрами назад, насадиться на член глубже, но сильные руки не позволяют ему сделать это. — Ну же, — просит он снова, отчаянно нуждаясь в том, чтобы Ремус трахнул его должным образом, в том, чтобы ощутить член, скользящий внутрь.       Он расстроенно стонет, потому что Ремус всё ещё не двигается, сдерживая себя, лишь зарываясь лицом в его шею, сначала лбом, затем щекой.       Сириус знает, что означают эти движения. Раньше его это смущало, озадачивало, когда Ремус тёрся об его шею, в одном и том же месте.       Запах, сонно ответил Ремус, когда Сириус наконец спросил его, это мой запах, Бродяга. Хочу, чтобы ты... пах мной. Чтобы если кто-то... когда-нибудь...       И Сириус не спрашивал снова, лишь откидывал голову, оголяя шею и горло, и улыбался, пока Ремус засыпал, лицом уткнувшись ему в ключицу.       Сириус фыркает, кусая нижнюю губу. — Ремус. Трахни меня.       Ремус стонет, слегка двигаясь бёдрами вперёд, и Сириус задыхается.       Отчаянные времена, отчаянные меры. — Заставь меня забыть о них, — хрипло шепчет парень. — Заставь меня забыть о всех тех парнях, которые были после тебя.       И это срабатывает. Ремус утробно рычит, дикий, резкий рык вырывается из его горла, когда он в один толчок оказывается в Сириусе, не замирая ни на секунду перед тем, как выскользнуть и вбиться в его тело вновь.       Он сжимает его волосы, рывком наклоняя его голову, чтобы впиться зубами в шею Сириуса, что посылает волну извращённого удовольствия по его спине. Рука Ремуса почти причиняет дискомфорт, толчки становятся почти болезненными, и Сириус выгибается, эйфорически улыбаясь от ошеломляющих ощущений.       Этого он добивался. — Я, Сириус, только я, — бормочет Ремус в его кожу, почти беззвучно из-за шлепков их тел. — Нет никого, кроме меня.       Ремус исчезает из его тела, затем толкается вновь, и Сириусу хочется рассмеяться, хочется рявкнуть, что он лицемер и что Сириус может сосать столько членов, сколько ему захочется, пока Ремус играет в дочки-матери со своей новоиспечённой женой, но Ремус вновь меняет угол и попадает — чёрт возьми — прямо по его простате, и Сириус забывает, как дышать.       Трое. У него было трое парней после январской луны, и ни один из них не смог даже близко сравниться с Ремусом, не смог хоть на каплю приблизить его к тому, что он чувствовал, когда Ремус был внутри, сверху, вжимая его в простыни.       Подушка заглушает его стоны, когда Ремус оставляет засос на чувствительной коже его шеи, безжалостно вбиваясь в его тело. В любое другое время Сириусу было бы стыдно за те звуки, которые сейчас вырывались из его горла, но в данный момент ему было плевать на всё, кроме толстого, тяжёлого члена, растягивавшего его изнутри.       Ремус нагибается над Сириусом, ритм его толчков вынуждает кровать скрипеть, и Сириусу приходится прикусить щёку, чтобы сдержать слетающие с губ крики и всхлипы. Он проводит рукой по кровати, чувствуя, как его спина упирается в грудную клетку Ремуса, и тянется к собственному члену.       Это не займёт много времени, не с жарким дыханием Ремуса и его зубами на чувствительной коже плеч Сириуса, не с членом Ремуса, задевающим его простату каждый грёбаный раз. Это невыносимо, идеально, и кислород исчезает из его лёгких быстрее, чем он может сделать вдох, когда Ремус убирает руку Сириуса и обхватывает его член. — Господи, блять!       Сириус ловит ртом воздух, ощущая, как тело отключается из-за внезапного, сбивающего с ног оргазма, пока Ремус продолжает водить рукой по его члену. Его хватка тесная, и Сириус прогибается в спине, кончая на его руку. Его мышцы рефлекторно сжимаются вокруг члена Ремуса, и тот рычит, кусая шею Сириуса в последний раз и изливаясь внутри него.       Сириус чувствует, как судороги медленно покидают его тело, и падает на кровать, глотая воздух и пытаясь устоять на коленях, пока Ремус делает последние толчки.       Кровать под ним вполне материальна, но Сириус не чувствует своего тела. Он вздрагивает, когда член Ремуса выскальзывает из его воспалённой, чувствительной задницы, и тот оставляет лёгкие, тёплые поцелуи у него на плече.       Ремус трётся лицом о место укуса в последний раз перед тем, как отстраняется. Сириус устало улыбается в подушку и перекатывается на спину, поднимая голову и обнаруживая, что Ремус надевает штаны дрожащими руками и застёгивает ширинку.       Его щёки всё ещё красные, как и грудная клетка, и Сириус не отрывает от него взгляда. Нет ни одного человека, которого он хотел бы так же сильно, как его — он знает это лучше своего имени.       Сириус сглатывает, чувствуя разрывающие его изнутри эмоции, и встаёт с кровати, чтобы сделать хоть что-то — что-то, кроме как попросить Ремуса не уходить, остаться на ночь, снять чёртово кольцо с пальца, потому что они оба понимают, что это лишь фарс.       У Сириуса не с первого раза выходит засунуть ватные ноги в джинсы, но в конце концов у него получается надеть их и быстро справиться с ширинкой. Он не заморачивается с очищающим заклятьем, замечая, что Ремус тоже не собирается этого делать.       Это заставляет губы Сириуса расплыться в усмешке, осознание того, что Ремус пойдёт домой, пахнущий им. Его любимая жена не сможет уловить запах Сириуса, но Ремус будет знать, чувствовать его на себе, и так близко к полнолунию... Сириус знает, что это осознанно.       К тому моменту, когда он поднимает взгляд на Ремуса, тот уже почти полностью одет. Они стоят в разных углах комнаты, Ремус у двери и Сириус без футболки у кровати. — Сириус.       Ремус отворачивается, проводя рукой по линии челюсти. Сириус прослеживает это движение взглядом и возвращается к его карим глазам. Он не жесток, нет, но он не собирается помогать своему старому приятелю выбраться из этого дерьма самому.       Ремус делает глубокий вдох. — Ты не интрижка, — хрипло говорит он. — Ты...       Он прерывается, облизнув губы. Сириус не отводит взгляда, замечая эту странную и такую знакомую боль в его глазах.       Сириус подходит ближе.       Я — что, м? Любовь всей твоей жизни? Горизонт, к которому ты мчишься, когда волку нужна свобода и он не может терпеть ту бытовую темницу, в которую ты сам себя заключил? Заноза в твоей заднице, от которой тебе хотелось бы навсегда избавиться?       Или всё сразу?       Ремус отводит взгляд, застёгивает последнюю пуговицу своей рубашки, и Сириус печально улыбается.       Это ещё одна часть их нелепой игры, так близко к признанию и в то же время так далеко от него. Он был бы шокирован, если бы Ремус когда-нибудь смог закончить это предложение, сказать Сириусу, что он и всё это для него значит.       Иногда он думает, что сможет заставить его говорить до того, как Ремус застегнёт все пуговицы своей идиотской рубашки и наденет свой скучный будничный костюм, и тогда Ремус сломается. Позволит вытащить из себя правду.       Но сегодня он не хочет этого делать. Он позволяет Ремусу уйти без выяснения отношений — ну, по крайней мере без большего выяснения.       Сириус поднимает наполовину выпитую бутылку виски, всё это время валявшуюся на полу, и садится обратно на кровать. Ему стоит принять душ, смыть с себя напоминание о том, что только что произошло, но ему это нравится. Он хочет пахнуть Ремусом, ходить с его метками так, чтобы все их видели, и желание это исходит не от дворняжки внутри него.       Это лишь Сириус.       Он в один глоток расправляется с виски, ложится на кровать и делает глубокий вдох, лениво потягиваясь усталыми, больными конечностями, ощущая приятную боль в бёдрах. Он хочет почувствовать её вновь, и вскоре Ремус придёт к нему снова — он знает, что придёт. С этим ничего не поделать.       Ты не интрижка, Сириус. Ты...       Сириус фальшиво улыбается в потолок, проводя рукой по своему всё ещё липкому животу. Он хочет услышать конец этого предложения больше всего на свете. И ради этого он может подождать.