Связанные

— Ну привет, Лунатик, давно не виделись.       Ремус толкает Сириуса к стене и вжимает его в неё, стискивая зубы. Твердая стена кирпичами впивается в его спину, он чувствует это сквозь тонкую ткань футболки и изношенную кожаную куртку. Ремус надеется, что ему больно.       Он сильней стискивает челюсть. — Полегче, приятель. Может сначала купишь мне выпить? — фыркает Сириус, не скрывая издёвки в своём голосе.       Ремус ненавидит его за это, но, тем не менее, он просто не может его ненавидеть. Он скучал по этому, разве это не печально? Прошло шесть недель, целых сорок два дня, полторы полных луны, и Ремус соскучился по всему, связанному с Сириусом, от его длинных волос до его цепких, серых глаз, от линии челюсти до этого идеального, издевающегося голоса.       Он никогда больше не будет так долго ждать. — Кто он? — он рычит, и Сириус моргает, опешив на мгновение, но тут же усмехаясь. — Чувствуешь его запах, да?       Он смеётся, холодно и едко, и Ремусу хочется задрожать. Господи, он скучал и по этому. — Да, — шипит он, — он на тебе всём, — добавляет секунду спустя.       Это правда. Ремус может представить себе парня, с которым переспал Сириус, всего лишь по запаху. До полнолуния ещё три дня, но это достаточно близко, чтобы Ремус мог сказать его группу крови, размер обуви и что этот подонок ел на завтрак, лишь по запаху.       Ремус не может этого вынести, запах чьего-то пота, спермы на Сириусе для него хуже, чем скребущий по стеклу мел. Этот запах окутывает его как дым, приторный парфюм, сводящий его внутренности.       Волк внутри него скулит, громко и отчаянно — он нуждался в Сириусе неделями, с тех пор, как Ремус заставил его провести прошлое полнолуние в одиночестве. В тот момент это казалось такой простой, гениальной идеей, ответом на тот беспорядок, который он устроил, но в итоге всё стало только хуже.       Ремус не мог без Сириуса. — Кто он, блять, такой? — повторяет Ремус, выделяя слова, запах на коже Сириуса, но не нужду глубоко внутри него.       Сириус фальшиво улыбается. — Никто. Маленькое развлечение.       Сириус перехватывает пакеты с продуктами — молоко, сыр, сигареты, сырой фарш, Ремус может почувствовать это всё — оставившие следы на его пальцах. — Парню нужно слегка поразвлечься время от времени, — многозначительно отмечает он, и Ремус усиливает свою хватку. — Слегка поразвлечься? — Да. Тут что, эхо? — Сириус нетерпеливо качает головой. — Он мне никто! Он ушёл этим утром. И не то чтобы тебя касается то, чем я занимаюсь.       Ремус вжимает его в стену со всей силой, на которую способен. — Конечно меня касается то, чем ты занимаешься, ты моя... — он прерывается, тяжело дыша.       Сириус смотрит на него сверху вниз, поднимая бровь в ожидании продолжения его слов, но Ремус не может закончить предложение. Ему не стоило это говорить, и он ненавидит себя за это.       Он ненавидит себя каждый раз, когда ошибается, признаёт больше, чем хотел бы, что происходит всё чаще и чаще. Он теряет контроль, но, опять же, его хватка настолько слабая, насколько возможно. Он скребётся в дверь Сириуса дольше, чем себя помнит, в погоне за запахом его волос, кожи, одолженных в школе вещей. У Ремуса никогда не было такого слабого места, как Сириус, он никогда не чувствовал ничего даже отдалённо напоминающего его чувства к своему другу, своему любовнику, своей пар...       Ремус зажмуривается, желваки проступают на его скулах. Волк внутри него хнычет, но Ремус не может признать последнее, даже для себя. Он облизывает губы, пытаясь вернуть свои мысли и слова под контроль. Это сложнее, чем ему раньше казалось. — Конечно я волнуюсь о том, что ты делаешь, — наконец продолжает Ремус, но его голос звучит уязвимо даже для него самого.       Сириус отводит взгляд, закатывая глаза. — Конечно, — шепчет он, и выражение его лица кажется Ремусу печальным, пробуждая что-то внутри.       На мгновение он хмурится, но тут же приходит в себя, когда лицо Сириуса вновь приобретает спокойный, равнодушный и слегка самоуверенный оттенок.       Это маска, думает Ремус, и она его не красит. Сириус всегда держал сердце нараспашку, словно открытая книга, как бы хорошо или плохо это не было. Высокомерие, юмор, ярость и аристократичность, его всегда было легко прочесть, и более чем единожды этот факт преследовал Ремуса. Он всегда был тем, кто держал от остальных секреты, вещи, которые он хотел бы спрятать, независимо от того, влияла ли на него луна или его истинные чувства.       Осознание этого заставляет его сердце сжаться, глядя на то, как Сириус делает то же самое с ним прямо сейчас. Он ненавидит то, что теперь у Сириуса есть собственные секреты, о которых он не знает и которые не понимает. Он не знает, когда Сириус начал хранить их — возможно, в Азкабане, а может и после Занавеса, когда Сириус пришёл к его порогу, но вместо Ремуса дверь открыла Дора.       Он не знает, имеет ли право спросить. Ремус хранил секреты всю свою жизнь. И он понимает, как лицемерно то, что он не может вынести и мысли о том, что Сириус скрывает от него свою жизнь.       Он подходит чуть ближе, облегчая хватку на футболке Сириуса. Ткань помята и растянута почти до дырок, и он смотрит на свои руки в лёгком удивлении. Он должен держать это под контролем, Ремус напоминает себе, но он не может, попросту не может.       Сириус тоже смотрит на его руки, затем медленно поднимает взгляд и встречается с его глазами. Выражение его лица всё также остаётся беспощадным, и Ремусу хочется рассмеяться — он ещё никогда не встречал никого, кто смог бы так искусно изобразить презрение.       Дело в его аристократичности, Лунатик, шутил раньше Джеймс. Все они поголовно выведены, чтобы рождаться с такими скулами и носом, не так ли, Бродяга? А Ремус смеялся, уклоняясь от попыток Сириуса ударить его в живот.       Сириус беззаботно, даже элегантно наклоняет голову и пожимает плечами. — В любом случае, — он фыркает, — ты не пришёл месяц назад, поэтому я решил найти себе кого-нибудь, пока ты был занят.       То, как грязно звучат его последние слова, вынуждает Ремуса приготовиться в дальнейшей атаке. — У тебя же полно дел сейчас, — он останавливается, и злобное ликование сверкает у него в глазах. — Я предполагал, что ты и твоя жена красите детскую. Готовитесь к рождению ребёнка. Недолго мне осталось до ещё одного крестника, м?       Ремус качает головой. — Мудак, — огрызается и вдруг чувствует толчок в плечи. — Это я мудак, да? — выплёвывает Сириус, и на мгновение Ремус не может двинуться с места. — Я? Не ты, со своей женой и без пяти минут родившимся ребёнком? О, нет, конечно же нет, не святой чёртов Ремус, а я, я здесь мудак за то, что поднял эту тему? — насмехается он, не скрывая горькой издёвки. — Ты тот ещё тип, ты в курсе?       Он с лёгкостью отталкивает Ремуса, и тот даже не пытается остановить его, чувствуя, как стыд сжимает его внутренности. — Ты можешь пойти нахуй со своим осуждением, Ремус, — рыком, — и прихвати свои двойные стандарты по дороге.       Он толкает его плечом и останавливается у двери. Ремус смотрит ему в спину, ощущая колотящееся об рёбра сердце — отчасти от того, что волк скребётся в грудной клетке, и отчасти от осознания того, что Сириус прав.       Несмотря на все его недостатки, бесконечные, невыносимые, потрясающие недостатки, не Сириус здесь мудак. Ремус женат и вот-вот станет отцом. Из всех ужасных вещей, которые он сделал за свою жизнь, он знает, что измены Доре — худшее из них, исключая мысли о том, что иногда ему кажется, будто изменяет он не ей.       Вот смысл всего этого. Он привязан к Доре, словами, именем. У него её кольцо на безымянном пальце, и его кольцо на её, и он пошёл на это всерьёз, когда сказал, что согласен. Он принадлежит ей во всех возможных смыслах — кроме единственного, имеющего значение.       Всё это рассыпалось вдребезги, когда Сириус вернулся из-за Занавеса обратно в его жизнь. Ремус может хоть кричать на луну, что это просто секс, просто волк, нуждающийся в Сириусе, но он прекрасно знает, что луна лишь печально вздохнёт ему в ответ.       Милый, ты не можешь винить меня во всех своих проблемах. Это твоя проблема, и виноват здесь только ты.       Сириус не имеет ни малейшего представления о том, как он влияет на других людей, думает Ремус. Он точно никогда не понимал, с самого первого дня, когда они с Ремусом встретились. Сириус, которого забрали у него дважды — дважды! — всё равно возвращался в его жизнь, оставляя грязные следы от ботинок на его ковре, на душе, на сердце.       Сириус не имеет ни малейшего представления о том, каково это — потерять его, и Ремус не знает, хорошо это или плохо. Раньше он думал, что скорбь может убить его вместе с волком, разрывающим его на куски каждое полнолуние из-за того, что Сириуса не было рядом, и каждый раз было всё труднее приходить в себя.       Он пытался заново выстроить свою жизнь, в это удушающее отсутствие Сириуса, и влюбился настолько, насколько смог себе позволить. Неважно, что Сириус говорит, что думает, Ремусу не наплевать на Дору. Он любил её — любит её. Он хотел её, хотел этот брак, ребёнка, хотел создать что-то хорошее среди разрухи и страха войны, оставить наследие помимо старой хижины и памяти о четверых друзьях, ставших либо убийцами, либо жертвами.       Он не знает, каким из этих двух путей пошёл. Ему кажется, что в нём есть всего понемногу, и убийцы, и жертвы. Его сердце разрывалось между попытками оставаться хорошим и мыслями, словами, которые пытались пробраться из далёких уголков его подсознания.       В конце концов, есть Сириус — вызывающий боль в глазах, оглушительный рёв в голове — великолепный груз у него на душе. Внутри него всегда будет нужда, которую он не сможет удовлетворить, от которой не сможет избавиться. Он связан с Сириусом и не знает, как жить без него. Последний месяц был этому доказательством. Последние годы были агонией.       Сириус останавливается у двери, роясь по карманам в поисках ключей. Мгновение спустя он вздыхает. — Ты идёшь? — бросает он через плечо, открывая дверь, и Ремус сомневается лишь секунду перед тем, как переступает порог его дома.

***

      Квартира Сириуса маленькая и скудная. Свет приглушён, но Ремус может видеть беспорядок вокруг, контролируемый хаос, который у него уже давно ассоциировался с Сириусом. В небольшой стеклянной пепельнице валяются бычки из-под сигарет, и книга с изношенным корешком лежит на подлокотнике протёртого кресла в самом углу комнаты.       Ремус никогда бы не признал это, но ему нравится эта квартира, её истоптанный ковёр и всё остальное. Он любит её беспорядочный дизайн, её атмосферу, вещи, которые они с Сириусом делают в ней. — Так что тебе нужно? — спрашивает Сириус, грубо разрывая пакеты и доставая из них продукты. Банки, мыло, средство для мытья посуды, Сириус буквально швыряет их на стол и хватается за пачку сигарет, мучаясь с упаковкой. — Мы не видимся более месяца, и ты просто заявляешься сюда за три дня до полнолуния?       Он рвёт упаковку и достаёт сигарету.       Ремус делает глубокий вдох и едва сдерживается, чтобы не задрожать от бешенства. Волк внутри него щетинится — здесь тоже пахнет им, маленьким развлечением Сириуса. Его запах проникает из спальни, с простыней.       Сириус прав, парень ушёл утром. Ремус может легко представить то, как пальцы Сириуса впиваются в простыни, пока мужчина придавливает его к кровати. Наверняка остались следы, небольшие полумесяцы на его бёдрах, и Ремус чувствует оглушающую вспышку ревности.       Он не может даже подумать о том, что кто-то мог оставить на Сириусе метки — он знает, что у него нет права так считать, не с чужим кольцом на пальце. Парадокс всего этого сводит его с ума.       Он не знает, сколько ещё сможет с этим мириться. — Я подумал, что всем вовлечённым пойдёт на пользу, если я ненадолго исчезну, — сухо отвечает Ремус.       Плечи Сириуса напрягаются. Он фыркает. — Всем вовлечённым. Очень, блять, дипломатичный способ описать это, приятель, — он оборачивается. — Меня восхищает то, как ты говоришь всё и в то же время не говоришь ничего.       Он бросает на Ремуса наполовину насмешливый, наполовину приглашающий взгляд, и Ремус чувствует, как его пульс ускоряется. — Так что, — Сириус заправляет волосы за ухо, — ты благородно справился с волком сам, вдали ото всех? Тогда что ты делал около моей квартиры? Поджидал, чтобы домогаться? — Сириус вновь смеётся, что больше походит на собачий лай. — Очень романтично, Ремус. Неудивительно, что девушки падают к твоим ногам, — он вновь бросает на него короткий взгляд. — Выглядишь дерьмово.       Ремус иронично улыбается. — Я всегда выглядел дерьмово, — отвечает он, и это очень похоже на правду. Да, у него всё в порядке с внешностью и телосложением, не считая многочисленных шрамов, но его организм, видимо, решил, что ему давно за восемьдесят, потому что в волосах давно проступила седина, а на душе становилось тяжелее с каждым днём.       Глаза Сириуса вспыхивают, и на мгновение Ремусу кажется, что он будет с ним спорить. Раньше, в юности, Сириус ненавидел то, как Ремус отзывался о себе.       Шрамы не так уж и плохи, приятель. Ты красавчик, знай это, — говорил Сириус, слегка краснея. У Ремуса ушло немало времени на то, чтобы понять, что означал этот румянец, чтобы интерпретировать это и что-то предпринять.       Щёки Сириуса заливались краской даже сейчас, и Ремусу хочется коснуться их губами, сцеловать этот румянец. Вместо этого он складывает руки на груди, и Сириус устало смеётся. — Ну что ж, да. Никто сейчас не выглядит замечательно.       Он достаёт зажигалку из кармана куртки и подносит сигарету к губам. Ремус наблюдает за тем, как огонёк опаляет свёрнутый в бумагу табак — палочка здесь не поможет, Лунатик, ты сожжёшь свои брови до того, как осознаешь это — и сжимает край стола, на который присел. Огонь исчезает, и Сириус поворачивается к Ремусу, спиной прислонившись к полке.       Долгое мгновение оба молчат. Ремус наблюдает. Сириус курит. — Это убьёт тебя, — наконец говорит Ремус, чувствуя, как сигаретный дым забивается ему в нос.       Это не противно, нет, и дым перекрывает запах другого мужчины, которым пасло по всей квартире, но это сбивает его с толку. Сириус усмехается, выдыхая через рот. — Вряд ли. Для этого потребуется что-то посерьёзней, тебе-то это должно быть известно. Я просто вернусь обратно, — парирует он, сверля Ремуса взглядом.       Его тело вздрагивает, Сириус замечает это, и его выражение его лица меняется. Раскаяние, замечает Ремус, когда Сириус выдыхает сигаретный дым, и может быть Ремус ошибся — возможно, Сириус знает, как он влияет на других своими словами, действиями.       Сириус облизывает губы и тянется за стеклянной пепельницей. — Грязная магловская привычка, — он имитирует голос своей матери, коротко улыбаясь, стряхивает пепел с наполовину выкуренной сигареты и протягивает её Ремусу.       Это предложение мира — он понимает, признаёт это. — Твоя мать? — спрашивает Ремус, поудобней устраиваясь на краю стола.       Сириус кивает. — Благослови Господь её гнилую душу. Она ненавидела это. Из всех самых постыдных привычек, которыми ты осквернил эту семью, обязательно ли тебе курить как простая грязнокровка? — Очаровательно.       Ремус не может сдержать улыбки, наблюдая за этой пародией, тенью их былой дружбы. — Я полагаю, её реакция лишь раззадорила тебя. — Само собой разумеется, — Сириус опирается ладонью на деревянную поверхность, чуть наклоняя голову. Его глаза слегка сужаются, когда он смотрит на Ремуса. — Тебе стоило послушать то, что она говорила о тебе.       Ремус резко вдыхает, жар растекается по его грудной клетке, опускаясь всё ниже и ниже. Он не отворачивается, выдерживая проницательный взгляд Сириуса, наблюдавшего за его реакцией. Это так на него похоже, думает он, использовать подобные слова, чтобы намекнуть.       Он его не винит, даже не думает об этом. В конце концов, Сириус может сказать хотя бы что-то, в своей странной, колючей манере. Ремус не может заставить себя даже подавиться этими словами, слишком испуганный тем, что как только он признает всё это, то не сможет остановиться.       Это обоснованный страх. Столько всего он боится сказать Сириусу, всё, что накопилось с той самой ночи, когда он думал, что Сириус убил Джеймса и Лили, и с ночи двенадцать лет спустя, когда Ремус понял, что ошибался, и осторожно выстроенный им мир вновь перевернулся с ног на голову.       У Сириуса была привычка делать это с ним — врываться в его аккуратный, уютный мир, который Ремус усердно строил вокруг себя. Ремус солгал бы, если бы сказал, что не любит его за это. Поэтому он молчит.       Вместо этого он опускает взгляд на оголившийся участок кожи между футболкой и линией джинс, когда Сириус поднимает руку, чтобы сделать затяжку. Он может видеть полоску тёмных волос внизу его живота, может видеть тёмный след от синяка над его тазовой косточкой.       Ремус не может сказать, оставили ли его руки или губы — поцелуй или укус — но один его вид посылает кровь к его члену, пробуждая знакомое чувство собственничества, скручивающее его внутренности. Он слышит волка, рычащего ему на ухо, оголившего клыки при виде чужой марки на том, что он считает своим.       Стоявший напротив Сириус прищуривается и ухмыляется мгновение спустя, прослеживая взгляд Ремуса. Он делает шаг вперёд и вынуждает его вжаться в поверхность стола. Та впивается ему в бёдра, и Ремус хмурится, глядя на Сириуса сверху из-за разницы в росте.       Он хмурится снова, когда Сириус слегка раздвигает его ноги и встаёт между ними. — Что ты делаешь? — спрашивает Ремус, сглатывая из-за ударившего по его носу запаха Сириуса.       Его ноги сжимают Сириуса, теплота его тела чувствуется даже сквозь ткань джинс. Пульс Ремуса вновь ускоряется, руки ноют от желания прикоснуться к Сириусу, к его бёдрам, грубо сжать их.       Люди всегда считали его вполне уравновешенным, но Ремус лишь создавал вокруг себя это впечатление. Он был осторожен с Дорой, со всеми, кто побывал у него в постели, лишь бы не быть слишком грубым, не показать зверя, спрятавшегося под его кожей, и почти всегда ему это удавалось. Почти всегда, кроме как с Сириусом.       Сириус вновь улыбается, медленно и соблазнительно. — Я делаю то, за чем ты сюда пришёл, — спокойно отвечает он. — Или ты будешь притворяться, что прижал меня к кирпичной стене для того, чтобы поболтать о моей дорогой матери?       Он проводит рукой по боку Ремуса, не разрывая зрительный контакт, и Ремус чувствует, как его тело реагирует на Сириуса. У него наполовину стоял с того самого момента, как он переступил порог этой квартиры, даже раньше этого.       Сириус прав, до полнолуния ещё три дня, и обычно Ремус не появляется здесь так рано. Его ограничения, попытки оставаться в стороне давно потерпели крах, даже от Доры это не ускользнуло.       Она не глупая, даже близко нет, и она понимает природу отношения Ремуса к Сириусу. По крайней мере, ей так кажется. Дора позволяет это, потому что думает, что это просто секс. Так Ремус говорит ей, говорит себе, пытается сказать Сириусу. Это просто секс и ничего больше, что-то, что нужно волку, но не то, что нужно Ремусу, конечно же нет.       Глубоко внутри он подозревает — возможно, даже не так глубоко — что Дора понимает, что это нечто большее, понимает, что Сириус у него под кожей, внутри его костей, слишком глубоко, чтобы секс раз в месяц мог это успокоить.       Но если ей есть что сказать, она этого до сих пор не сделала. Ремус знает о подавлении достаточно, чтобы понять, что молчание не означает отсутствие слов, и осознание закапывает его ещё глубже в эту яму.       Более того, его жалкие оправдания о том, что это всего лишь секс, не объясняют, почему он сейчас здесь, за три ночи до того, когда луна вынуждает его ползти к Сириусу на коленях, сжимая челюсть и пряча когти.       Сириус подходит ещё ближе, достаточно близко, чтобы поцеловать его, но не делает этого. Сердцебиение Ремуса кровью стучит у него в ушах, вынуждая крепче сжать край стола уже побелевшими пальцами. Он чувствует, как Сириус прижимается к нему, членом, грудью.       Ремус резко выдыхает, когда Сириус вновь проводит рукой по его рёбрам, оставляя за собой вихрь мурашек, и опускается к его стояку. Он смыкает пальцы вокруг его члена, его глаза горят, и Ремус не может выявить их эмоцию.       Прошло достаточно много времени с того момента, когда между ними происходило что-то помимо судорожного снятия одежды, приглушённых криков и отчаянно цепляющихся за кожу рук. С возвращения Сириуса из-за Занавеса Ремус не позволил чему-либо большему произойти, к взаимному удовлетворению и недовольству Сириуса.       Сейчас же всё по-другому. Жар между ними скорее тлеет, чем разгорается, когда Сириус проводит пальцами по его члену, осторожно расстегивая застёжку и ширинку аккуратными, медленными движениями. Он не отрывает взгляда от глаз Ремуса, даже когда приспускает его джинсы и бельё и касается его члена.       На скулах Ремуса проступают желваки, и он борется с желанием отвернуться. Он вспоминает, что всегда ждёт почти до самого полнолуния, когда желание и влияние луны обессиливает его, не даёт сопротивляться. Намного проще прятаться от глаз Сириуса, от осознания того, что они делали, когда Ремус прячет лицо в волчьей шерсти.       Сириус смыкает пальцы у основания и проводит рукой вдоль, вынуждая Ремуса вздрогнуть. Слишком много и в то же время недостаточно, и Ремус пытается не толкнуться ему в ладонь. Его голова перестаёт работать, тело настолько возбуждено лёгкими прикосновениями, что когда Сириус наклоняется, чтобы поцеловать шею Ремуса, жадно и мокро, из его горла вырывается низкий, гортанный стон, и он не узнаёт собственный голос.       Сириус делает это снова, нежно покрывая шею поцелуями, вбирая кожу в рот и слегка прикусывая её. Ремус запрокидывает голову и слегка разводит ноги, не сдерживая стон. У него перехватывает дыхание от мысли о том, что Сириус оставляет метку, и его член вздрагивает в чужой руке.       Ремус хочет этого, хочет так же сильно, как и стереть остатки чужих марок на коже Сириуса и оставить свои собственные. Его бедра неосознанно дёргаются, когда Сириус вновь прикусывает кожу на его шее, и костяшки его рук белеют от того, как сильно он впивается пальцами в деревянную поверхность.       Волосы Сириуса щекочут его подбородок, и Ремус хочет зарыться в них пальцами так, как он делал раньше. Он чувствует дыхание Сириуса, касающееся его шеи, перед тем, как тот отстраняется и проводит губами по раковине его уха. — Сириус, — начинает Ремус хриплым голосом. Он останавливается, когда Сириус прикусывает его мочку. — Тихо, — шепчет Сириус. Он слегка тянет кожу и тут же отпускает её, — я разберусь.       Сириус резко опускается на колени. — Блять.       Рот Ремуса распахивается до хруста, когда Сириус заглатывает его член. Его рот горячий, движения уверенные, когда он отстраняется и вновь вбирает член до основания.       Прошло столько времени с того момента, как Сириус делал это, и Ремус едва ли может думать о чём-то другом. Сириус не дразнит его, когда его горло рефлекторно сжимается вокруг него — он всегда предпочитал свой подход к отсасыванию члена, даже когда не совсем понимал, как это делать.       Количество над качеством, да? — шутил Ремус, задыхаясь и краснея, но это никогда не было правдой. У Сириуса всегда прекрасно получалось, и он мог довести Ремуса до края быстрее, чем тот думал, что сможет.       Ремус не позволял этому произойти, после возвращения Сириуса. Это казалось слишком личным, напоминало о том, что было между ними когда-то, и о том, чего, он старательно пытается притвориться, больше не существует.       Ощущение почти невыносимо приятное.       Не в силах остановиться, Ремус проскальзывает пальцами в волосы Сириуса и слегка вжимает их. Сириус всегда был чувствительным, отзывчивым на прикосновения и ощущения, на желания, которые чувствовал. Сириус пододвигается ближе, пальцами впиваясь в ткань джинс, висящую на бёдрах Ремуса, заглатывая и ускоряя темп.       Ремус вновь сжимает его волосы, пальцами пробегая по его скальпу, чувствуя подступающий оргазм. У него не было секса неделями, он не прикасался к себе с последнего раза с Сириусом. Он не прикасался к Доре месяцами.       Он двигает бёдрами, толкаясь в мокрый жар чужого рта, ловя ртом воздух и пытаясь оттолкнуть Сириуса, но тот продолжает вбирать в рот его член, пока Ремус кончает с громким стоном, пробивающим током его тело. — Чёрт возьми, Сириус. Блять!       Ремус пытается вдохнуть, снова и снова, пока недели накапливавшегося раздражения покидали его мысли.       Сириус в одно мгновение поднимается с колен, коснувшись рук Ремуса своими, потянув их на себя, и, прежде чем Ремус может прийти в себя, чтобы понять, что происходит, он смыкает пальцы вокруг члена Сириуса, грубо и быстро.       Его рука двигается сама по себе, тело всё ещё под контролем отходящего оргазма, но Сириус настолько близко, что ему требуется пары движений, чтобы кончить Ремусу на руку, зарываясь лицом в его шею. Его дыхание, частое и неровное, обжигает кожу, пока он глотает воздух ртом.       Ремус вновь стонет, чувствуя запах Сириуса, внезапно заполнивший каждый уголок комнаты. Не такой сильный, как он привык, не такой резкий, как перед полнолунием, когда Ремус больше зверь нежели человек, но этот запах всё равно отравляет его.       Он чувствовал стыд, жуткий, поглощающий стыд, когда впервые понял, как сильно ему нравился запах Сириуса — на его коже, одежде, напоминание того, что они только что сделали. Напоминание о Сириусе. Теперь же, Ремус научился смаковать его, держать его на себе так долго, как только может перед тем, как он растворится, не зная, когда вновь сможет почувствовать его.       Он глубоко дышит, зарывшись лицом в мягкие тёмные волосы. Он трётся о них щекой, закрывая глаза от удовольствия, которое ему приносит это незамысловатое движение. Сириус стонет, нежный звук удовлетворения, когда он подставляется под прикосновение.       Внезапно Сириус напрягается. Он отстраняется, качая головой, и Ремусу хочется вернуть контакт с его кожей. Он сглатывает эту нужду, пытаясь понять, что Сириус хочет сказать, но тот лишь поднимает его руку.       Его пальцы ватные, и Сириус буквально машет ими у него перед лицом. — Видишь это? — он спрашивает, отчаянно и хрипло, и тон его голоса проникает во всё ещё мутное сознание Ремуса. Сириус вновь двигает его руку, и Ремус смотрит на неё, не понимая, пока не осознаёт, о чём говорит Сириус — кольцо на безымянном пальце. — Ты видишь это?       Сириус буквально шипит сквозь зубы, и Ремус кивает, не желая знать, к чему Сириус ведёт. Они уже проходили это, сотню раз, но почему-то сейчас всё по-другому. Что-то в глазах Сириуса пресекает все его слова на корню. — Ты разберёшься с этим перед тем, как придёшь сюда снова, — хрипло шепчет Сириус.       Он отпускает его руку и делает шаг назад, и на мгновение он вновь выглядит молодым, как парень, которому Ремус шептал на ухо свои самые тяжёлые секреты за плотными красными шторами. Сириус распахнут, уязвим, и это ощущается как пощёчина. — Сириус... — начинает он, но Сириус качает головой. — Разберись с этим или не возвращайся, — он сглатывает. — Не так, по крайней мере, — его голос тихий и полный решимости. — Я так больше не могу. Я не чья-то долбаная любовница, тем более не твоя. — Ты не знаешь, о чём просишь, — рычит Ремус, ощущая набирающий внутри него обороты гнев. Он отталкивает Сириуса и натягивает джинсы, пока тот делает то же самое. — Говоря мне разобраться с этим, это...       Ремус мучается с ширинкой, не зная, как закончить предложение. Сириус издаёт непонятный звук, наблюдая за ним. — Ремус... — Она моя грёбаная жена, Сириус! — кричит Ремус. — Я не могу уйти от неё. Она вот-вот родит моего ребёнка.       Он трёт глаза, не в силах смотреть на стоящего перед ним Сириуса, ненавидя себя за слова, которые он не может ему сказать о том, что это всё действительно для него значит. — Она моя жена. Это должно значить хоть что-то.       Это больше похоже на вопрос, чем на констатирование факта, словно это является доказательством того, что его браку пришёл конец. Слова разъедают его горло, когда он поднимает взгляд на Сириуса. Он пытается унять свою злость, но вина сменяет её и заполняет всё его сознание.       Сириус качает головой, пожимая плечами. Его выражение лица выглядит покорным. — Раз это что-то значит, тогда не возвращайся, — тихо отвечает он. — Сириус, чёрт возьми! — выкрикивает он, проводя рукой по своим волосам в попытке набрать воздуха в лёгкие. — Всё не так просто. — Всё очень просто! — резко возражает тот. — Это, — он машет рукой между ними, — вот это сложно, эти встречи тайком и трахание меня только когда ты почти не контролируешь себя и можешь ответить, что ох, полнолуние заставило меня это сделать, Сириус, это ничего не значит, но держи постель тёплой ради меня, ладно? Катись ты к чёрту! Ты знаешь, что это враньё, ты знал это с самого начала. Всё предельно просто.       Он делает глубокий вдох, пытаясь успокоиться. — Ты не можешь убедить меня в том, что тебе легко выходить отсюда и идти к ней, и ты не убедишь меня в том, что она этого заслуживает. Или я заслуживаю, потому что для меня это самый настоящий ад, — заканчивает он, его голос более честный, чем обвиняющий. — Сириус, не нужно... — Ремус облизывает губы. Он пытается схватиться за ярость, ускользающую от него, но безуспешно. Он знает, что Сириус прав. — Конечно мне нелегко.       Он вновь садится на край стола. Сириус подходит к нему с прислоняется лбом к его лбу, и на мгновение Ремусу кажется, что он должен оттолкнуть его, но он попросту не может. Поэтому он избегал близости с Сириусом, когда луна не вынуждала его, именно этого он так боялся.       Что без грубых слов, оскорблений и бесконечного потока язвительного сарказма Сириус сможет заставить его слушать то, что он не хочет слушать — и затем действовать. — Если это нелегко, тогда прекрати это делать, — мягко говорит Сириус, губами касаясь его щеки, но не целуя. — Сделай выбор.       Ремус поднимает голову, простота слов Сириуса окрыляет и в то же время сводит с ума. — Я не уверен, что смогу, — отвечает Ремус. Его голос звучит глухо и странно, слова эхом проносятся в голове.       Сириус вздыхает и печально улыбается, касаясь его плеча. — Ты сможешь, — он сжимает его плечо. — Выбрать несложно, тебе нужно просто сделать это.       Маска фальшивой уверенности вновь касается его лица. Ремус хочет сорвать её зубами, заставить Сириуса показать свои настоящие чувства, но он знает, что не имеет на это права. Сириус прав. Это продолжалось слишком долго, он заигрался в войну между тем, кто он такой и кем он хочет быть, и втянул в это и Сириуса, и Дору.       Сириус проводит пальцами по его губам, слегка хмурясь. Кажется, будто он хочет сказать ещё что-то, но вместо это смотрит на Ремуса в последний раз перед тем, как отвернуться.       Его шаги почти беззвучны, пока он идёт в спальню, и Ремус знает, что разговор закончен — Сириус оставил его, поставив ультиматум, и он понимал, что именно этим всё и закончится. Не с воем, а со всхлипом. Не с клыками и зубами, а с тихими, нежными словами и шелестом падающего карточного домика, который он пытался удержать с возвращения Сириуса.       Ремус выпрямляется, чувствуя тяжесть во всём теле, когда он заставляет себя подойти к двери и перешагнуть порог.       Время выбрать сторону, говорит Сириус, и в этот раз Ремус должен послушаться. Сириус всегда знал, на чьей он стороне, никогда не колебался в своей уверенности, даже когда эта сторона не отвечала ему взаимностью.       Нахальный, безрассудный, высокомерный и потрясающий, Сириус всегда выбирал Ремуса, снова и снова. Он знает, что это просто, так же просто, как сказал Сириус, но ещё ничего в жизни не казалось ему тяжелей.       Более того, Ремус знает, что должен сделать. Он надевает пальто, поднимая взгляд на полумесяц, сияющий в небе. Пару мгновений он не отрывает от него взгляд и затем фыркает, качая головой.       Он знает, что должен сделать. То, что он не знает — как.