Связанные

      Воздух холодный, утренняя прохлада достаточно горькая, чтобы ужалить, и Сириус стоит на непримечательном пороге дома Ремуса.       Его руки обхватывают талию, кожаный воротник задран, закрывая шею, и что-то похожее на тревогу будоражит внутренности. Это слегка похоже на волнение, сильно — на страх. Он не видел Ремуса неделями. Бывало и дольше, думает Сириус с горькой усмешкой.       Сириус мнётся, выше задирая воротник. Он сдерживает желание трансформироваться, чувствует пса, встающего на задние лапы и зубами тянущего за край футболки. Это заманчиво, но всё же... Он с большей радостью превратился бы сейчас в Бродягу, почувствовал бы комфорт знакомой чёрной шерсти и сознания животного, но это означало бы, что он прячется, и сегодня он не будет это делать. И он, чёрт побери, не позволит Ремусу больше прятаться тоже.       Сириус резко набирает воздух в лёгкие, поднимая руку, чтобы постучать, но что-то останавливает его. Он смотрит на кисть своей руки, сжатую и готовую соприкоснуться с дверью, и улыбается, сухо, натянуто. Ремус ни за что не впустит его, не сейчас, не пока он зализывает свои раны и прячется от мира, в переносном и теперь уже и прямом смыслах.       Вчера было полнолуние, и сегодня Ремус уставший, измотанный, его тело болит и скрипит, словно сгнивший старый корабль, пока он пытается вспомнить кто — что — он есть. Ремус не захочет увидеть Сириуса таким, не сейчас. Губы Сириуса расплываются в чём-то между улыбкой и усмешкой. Какое несчастье, Лунатик, думает он, но я упрямый мудак и я захожу.       И в конце концов, говорит себе Сириус, аппарируя внутрь со щелчком, чувствуя сжатие пространства, кому вообще нужны двери?       Ремус живёт в настоящей дыре — первое, что думает Сириус, оказываясь в гостиной.       Сириус проходил через этого ранее, много раз. Квартира не грязная, не неприбранная, но она, похоже, трескается по швам, со слезающими со стен обоями и завядшими без ухода растениями. Гостиной всегда доставалось больше всего, судя по вмятинам в стенах. Сириус давно понял, что Ремус по-настоящему забил на это место, перед тем как уставился прямо на палочку Ремуса перед своим лицом. — Здравствуй, старый друг, — говорит он, пытаясь прозвучать дружелюбно. Выходит грязно и почти саркастично, голос окрашивается ухмылкой, и Сириус пожимает плечами. Сойдёт.       Рука Ремуса дрожит вместе с палочкой, пока он смотрит на Сириуса. — Что ты здесь делаешь? — хрипит он, и его голос звучит ещё хуже, чем он выглядит. Его лицо бледное, измотанное недостатком сна. Он выглядит на свой возраст, и вдруг Сириус хочет поцеловать его, поцеловать его морщины и уголки его рта. Ремус, скорее всего, ударил бы его, если бы он сейчас попытался. Сириус всё равно хочет это сделать, возможно, ещё сильнее из-за понимания, что не стоит. — Я скучал по тебе, — невозмутимо отвечает Сириус, не имея сил воспротивиться приманке Ремуса.       Именно это они и делают, думает он. Они попадают друг к другу в ловушки, снова и снова, пока те не захлопываются, а затем всё повторяется вновь. Ему интересно, устал ли от этого Ремус так же сильно, как и он.       Сириус вздыхает, отводя палочку Ремуса от своего лица. — Убери это от меня, ладно? — мягко говорит он. — В этом нет необходимости. — Ты не можешь просто вламываться ко мне в дом, Сириус, — голос Ремуса дрожит, пусть он и всеми силами пытается держать его ровным. Сириус видит, что он истощён, замечает бледность его кожи и сверкающие глаза поверх глубоких ран. Он задаётся вопросом, когда Ремус в последний раз нормально спал. Не прошлой ночью, точно нет, и, может, не позапрошлой, и ночью до этого. — А ты бы впустил меня?       Молчание Ремуса говорит само за себя. Сириус разводит руки. — Тебе не стоит здесь быть, — говорит Ремус, и Сириус почти смеётся. — Почему? Ты не хочешь меня видеть? — Сириус слегка наклоняется, вглядываясь в его лицо. — Совсем по мне не скучал?       Ремус сглатывает, и за этим следует тишина. В этот раз она оглушает.       Сириус знает, что Ремус бы не ответил, и не знает, благодарен ли он за то, что Ремус не лжёт насчёт того, что он скучал, или тот просто вымотан, истощён до костей настолько, что до сих пор, блять, не может сказать этого вслух. — Так что, это новый способ... — Сириус оглядывает печальную, неприбранную квартиру Ремуса и вновь возвращает взгляд на его лицо, — раскаяния? — спрашивает он, даже не пытаясь спрятать насмешку.       Его акцент всегда становится грубее, когда он злится, слова сами растягиваются до предела. Это напоминает ему о матери и брате, вынуждает насмехаться ещё сильней, в этот раз — смятенно, горько и с ненавистью к себе вдобавок к презрению к Ремусу Люпину и расстоянию, которое тот хочет держать между ними. Сейчас, тогда, всегда. Сириус так устал от этого, что его тошнит. — Иди на хуй, — хрипло шепчет Ремус. — Ты даже не представляешь...       Он запинается, качая головой, и Сириус фыркает, чувствуя растущий гнев. Он так устал от этих слов, от всех его слов. Ему хочется рвать и метать, внезапно, кричать, что ему надоело быть крайним, надоело слушать, что ему никогда не понять. Он понимал с самого первого дня, понимает больше, чем Ремус мог бы признать. — У меня сегодня был посетитель, — тихо говорит Сириус.       Ремус отворачивается, проводя дрожащей рукой по волосам. — Это замечательно, Сириус, — отстранённо огрызается он, начиная убираться в комнате.       На нём нет обуви и носков, лишь чёрные пижамные штаны и тёмная футболка. У него на предплечье свежая рана, совсем рядом — на плече — ещё одна, но они выглядят нестрашно по сравнению с его шрамами. Те старые, и Сириус, глядя на них, ощущает, как злость потухает у него в груди.       Ремус собирал их с их встречи с Сириусом, даже раньше этого. Сириус знает их все, знает о шраме над его тазовой костью, о шраме поперёк его спины и мелких шрамах внизу его живота. Он может отследить их историю всего лишь по этим шрамам, и его сердце разрывается от мысли об этом, от напоминания о том, как он соскучился по телу Ремуса рядом с ним.       Вдруг Ремус останавливается, наконец осознавая слова Сириуса. Тот думает, что может обозначить точный момент, когда Ремус понял, кто приходил к нему. — О Господи, — резко говорит Ремус. Его голос покорный, тихий, и его плечи опускаются. Последние остатки борьбы, которые он так сильно пытался разжечь, сохранить, угасают. — Сириус, — начинает он, но прерывается и лишь выдыхает, не поворачиваясь к Сириусу. — Я знаю, что сказал тебе сделать выбор. Но я даже не думал, что ты оставишь нас обоих, — тихо шепчет Сириус, и это правда.       Ремус издаёт звук, что-то между сухим смешком и всхлипом. — Сириус, — повторяет он, наконец оборачиваясь. Он худее, чем в их последнюю встречу, и его ключицы сильней выступают из-под кожи. — Я собирался, — продолжает Ремус низким шёпотом. — Я собирался сделать выбор, но потом... У неё начались схватки. Этой же грёбаной ночью, сразу после... Сразу после того, как я ушёл из твоей квартиры.       Он облизывает губы, и его глаза всё ещё лихорадочно сверкают отблеском луны. — Я не смог. Просто... он такой маленький, — Ремус вновь проводит трясущейся рукой по волосам, опуская взгляд. — Он такой маленький. И затем она просто ушла. И я почувствовал облегчение. Облегчение, — повторяет он голосом, полным сожаления и презрения к себе. — Я чёртовски облажался, Сириус, ты должен это понять, — Ремус наконец встречается с ним взглядом. — Я не заслуживаю... — Меня? — Да! — отчаянно соглашается Ремус, — Ни тебя, ни её, ни Тэ... — он замирает, закрывая рот ладонью. — Что же ты тогда заслуживаешь, Ремус? — Ничего! — выплёвывает он, внезапно, бешено. — Я не заслуживаю ничего, Сириус.       Сириус едва может видеть, ослеплённый вспышкой ярости, белой и отчаянной, на каждое слово. — Катись ты к чёрту, — шипит он в ответ, смаргивая слёзы. — Потому что я этого не заслуживаю, — качает головой, убирая волосы с лица. — Я не заслуживаю твоё ничего. — Сириус, это не то, что... — Заткнись! — огрызается он, толкая Ремуса, сильно. — Не моя вина, что я... Всё это не моя вина. Ты хочешь наказать себя, ладно, но прекрати наказывать меня за то, что я...       Он прерывается, не имея сил договорить. Он не хочет знать, чем заканчивается это предложение, не хочет знать, что имел ввиду. Это не моя вина, что я попал в тюрьму, что я перестал доверять тебе, что я умер. В самых гнилых, тёмных частях его сознания он уверен, что это всё-таки его вина, что он не заслуживает ничего, даже этой передышки. Он знает, что на его руках есть кровь, и понимание оставляет его опустошённым, отравляет его изнутри. Сириус не хочет думать об этом, не хочет думать о том, сколько, по мнению Ремуса, у того самого её на руках.       Он знает, что это сведёт их обоих с ума. — Прости, — вдруг бормочет Ремус, заставая Сириуса врасплох. Он ждал ссоры, готовил ещё более колкие фразы, но это другое. Губы Ремуса расплывается в слабой улыбке, но его глаза отдают оттенком боли. — Почему ты терпишь меня, Сириус?       Это почти шутка или, возможно, было бы шуткой, если бы Ремус не прошептал это, если бы он не выглядел так, будто вот-вот потеряет равновесие и упадёт.       Сириус чувствует оглушающую боль в груди. — Собачье сердце, приятель, — тихо, сухо отвечает Сириус. — Я, блять, преданный. Вышвырни меня, и я буду скулить у твоей двери, — он подходит ближе. — Мне кажется, что ты понимаешь, каково это. Словно буксир, — он сжимает футболку Ремуса в кулаке, видя, как тот сглатывает, сжимая челюсть. — Ты застрял со мной, да?       Сириус ждёт, останавливаясь почти вплотную рядом с Ремусом, ждёт его ответа, но Ремус молчит. Вместо этого он обнимает Сириуса, сначала одной рукой, затем другой. Его объятие не крепкое, не ожесточённое, напряжение в его теле воюет с истощением, и Сириус не знает, как реагировать.       Ремус опускает голову на его плечо, и это кажется таким побеждённым, покорным жестом, но когда Сириус чувствует его глубокий вдох, носом, зарывшимся ему в шею так, как многие разы до этого, то ему кажется, что это что-то другое. — Я так устал, — отчаянно шепчет Ремус ему в кожу, сквозь зубы, и это так похоже на то, каким он был раньше, тем вымотанным мальчиком, который забирался к Сириусу в кровать после мучительного полнолуния — я так устал, Бродяга, можно к тебе?       Сириус сглатывает, эмоции разрывают его изнутри, такие же ощутимые, как и воспоминания, которые их вызывают. Тогда он держал Ремуса, позволял ему спать до тех пор, пока тот вновь не чувствовал себя человеком. Они так далеко от этого ушли, но Сириус решает, внезапно и уверенно, что сможет сделать это вновь.       Больше нет ни кровати со шторами, ни тихой общей спальни мальчиков. Покров красного балдахина поверх их голов, тёплые одеяла и безопасность, которую всё это приносило, давно прошли, но они всё ещё здесь. Сириус всё ещё здесь, хотя он не помнит и половины своего пути, и он может, чёрт возьми, позаботиться о Ремусе. — Тогда пошли, старик, — хрипит Сириус и тут же прокашливается. — Пошли спать, — говорит он, и ему хочется звучать успокаивающе, но его голос звучит донельзя умоляюще.       Ему кажется, что Ремус запротестует, оттолкнёт его, когда Сириус робко запускает пальцы в его волосы, но тот не двигается. Он позволяет Сириусу отвести себя в спальню, и Сириус выпускает изо рта дрожащий выдох.       Они не делали этого годами, не спали вместе, и Сириус почти не уверен, что они смогут. Глубина несказанных слов, душащих до такой степени, что они не могут найти свой голос, давит на грудь, но всё же... Сириус прошёл через Занавес и смерть и выбрался наружу. Он сможет уложить своего потрясающего друга — единственного и самого давнего — в кровать, говорит он себе.       Тем не менее, когда Ремус ложится на бок, лицом к стене, Сириус замирает у края кровати спиной к нему. Он не знает, стоит ли ему остаться или всё-таки уйти после того, как всё сделано. Тонкс была неправа — заботиться о других нелегко. Он совсем не знает, как это делается.       Он не знает, что он, чёрт возьми, делает здесь, в тёмной спальне Ремуса, после полнолуния. — Ремус, — начинает Сириус, но замолкает, когда Ремус говорит. — Я думал, что моё сердце разобьётся, — прерывисто говорит тот. — Я думал, что оно, возможно, разбилось. Когда ты умер.       Его голос тихий, пустой, и Сириус не может смотреть на него, не когда тот лежит на боку, спиной к нему. Сириус шокировано моргает. Ремус никогда не говорит об этом. Они никогда не говорят об этом. — Казалось, будто оно разорвалось в кровавое месиво, напополам. Прямо здесь, — Ремус поворачивается на спину и проводит по грудной клетке ладонью. — Казалось, будто оно разорвалось.       Он качает головой, едва заметно. — Я не мог дышать. Моим телом двигал шок, разгонял кровь по венам, но я мог чувствовать... Я чувствовал кровавые узлы, каждую артерию, что всё было разорвано, сломано, неправильно, и я... — он делает дрожащий вдох, и с каждым словом его голос становится всё тише, всё отчаяннее. — Я не мог дышать. Когда ты, ты и Питер ушли, ты хотя бы был жив. Это било по больному. Господи, это просто рвало меня на части, вся эта ярость и предательство, но ты был жив, и...       Он смеётся, мокро, задушено. — Ярость питала меня, когда ничто другое не могло, и затем она утихла, и тогда я просто... жил. Шаг за шагом, пока не стало получаться. Раны так и не зажили, но они хотя бы зарубцевались до того, как ты вернулся. И когда ты, блять, вернулся, — ещё один мокрый, задушенный звук. Возможно, это был смешок, что-то отчаянное, но это пошатнуло Сириуса. Он опустился на кровать, спиной к Ремусу, и уставился в протёртый ковёр.       Он мог по пальцам пересчитать все те разы, когда видел, как Ремус плакал. После одного розыгрыша, в бешеной ярости, и затем после того, как увидел оленя, собаку и крысу, в приступе неконтролируемого счастья. Сириус молчит, и осознание ужаса его смерти проникает в его вены. Он чувствует, как глаза начинает щипать из-за горячих, неожиданных слёз. Они жалят, замутняя взгляд. — Ремус, — говорит он, но не может сказать ни слова больше. Нет ни одного слова, которое бы подошло.       Сириус хочет стать Бродягой. Хочет сесть на краю кровати и слизать солёную влагу с кожи Ремуса, его рук и щёк. Хочет скулить, извиняясь, сжаться и умолять о прощении, хочет, чтобы слова Ремуса растворились, не донеслись до слуха Бродяги, пока он не перестанет понимать их, пока не перестанет слышать. Он больше не хочет быть человеком. — Когда ты вернулся из тюрьмы, мне казалось, будто ты и не исчезал. Я чувствовал... Всё, что у нас было, я прочувствовал это всё. Годы, проведённые без тебя, проведённые в вое твоего имени на луну, и для тебя это стало музыкой. Я простил тебя намного раньше, чем хотел, и никогда не ненавидел тебя за Азкабан. Возможно, волк знал тебя лучше, чем я, знал, что ты никогда бы не... — Ремус останавливается, шумно сглатывая. — Я должен был догадаться, но мне было больно. Злиться было проще, — он вновь смеётся, горько, и его смех полон презрения к себе.       Сириус ненавидит этот смех, ненавидит осознание того, что Ремус провёл столько времени, думая, что он — убийца, ненавидит все те годы в той клетке. Он никогда не думал о Ремусе там, никогда не хотел, чтобы эти твари высосали из него эти воспоминания. Но Бродяга думал, думал о быстром беге под луной, и вкусе воздуха на языке, и волке рядом с ним. — Я никогда не переставал. Я никогда не... Больше не было никого, не как ты, не как это, и я так сильно по тебе скучал, — вновь этот задушенный звук, насильный вдох. — Я никогда не переставал, — повторяет он, и это самое близкое к признанию чувств Ремуса за всё это время.       Сириус зажмуривается, чувствуя раскалённые слёзы, стекающие по щекам. Его руки дрожат, когда он подносит пальцы к подбородку, ко рту, будто может сдержать всхлип внутри.       Зажмурься, закрой рот ладонью и жди, пока боль пройдёт. Он делал это годами. Почти никогда не помогало.       Ремус, он пытается повторить это сквозь пальцы, но выходит лишь сломанное очертание слова. Он не хочет знать, просто не может слушать это. Он думает, что именно поэтому они никогда не говорят, поэтому лишь трахаются, ссорятся, скалятся и огрызаются, и поэтому, лишь изредка, позволяют улыбке проскользнуть на пару мгновений.       Между ними, вокруг них минное поле, которое не просто полно обвинений, предательства и злости — нет, оно полно воспоминаний, смеха, скорби, тоски и любви, и это? Сириус зажмуривается ещё сильней, сжимая губы и резко выдыхая через нос. Это, чёрт побери, во много раз хуже. — Но когда ты растворился... Это не было похоже на Азкабан.       Сириус чувствует, как матрас под ним прогибается, как Ремус садится, прислоняясь спиной к изголовью кровати. Его голос до сих пор тихий, и Сириус не может оглянуться. Одна его рука обёрнута поперёк живота, другая закрывает рот, будто он пытается удержать себя целым, только понимает, что это не помогает. Он льётся через край, с ускоряющимся пульсом и разгорячёнными щеками. В его голове грохот, сердце колотится как бешеное, и он не может дышать, надолго замирая между вдохом и выдыхом.       Ему хочется бежать. Ему хочется мчаться на четырёх лапах с опущенным хвостом и испуганными глазами, чтобы найти безопасное место и спрятаться в темноте. Ему больно, и он хочет убежать. — Я даже не мог похоронить тебя.       Сириус ощущает эти слова как волну. Она не сбивает его с ног быстро или громко, но подкрадывается сзади, медленно, тяжело, перед тем как врезается в него, огибая его спину и наполняя глаза слезами. — Сириус? Ты...       С закрытыми глазами и дрожащими пальцами поверх рта, он сгибается пополам, пытаясь вдохнуть, но всхлип срывается с его губ. Он задыхается, пытаясь словить воздух ртом, но лишь издаёт раненый, страшный звук, и под чередой нет, нет, нет в его голове он чувствует, что разрывается. — Сириус, эй. Чёрт, ты чего? — матрас вновь прогибается, когда Ремус двигается ближе, рукой касаясь спины Сириуса, и он дёргается, подальше от прикосновения. — Не надо, — выходит у него, резко, пугающе, сквозь слёзы, и он не знает, о чём просит. Не трогай меня. Не подходи ко мне. Не прощай меня. Не оставляй меня.       Сириус не может остановить дрожащие, ужасные, мокрые всхлипы, и они становятся только громче, когда Ремус прижимается к нему. Он начинает с одной руки на плече Сириуса, с другой на его спине, затем опускает ноги по обе стороны от него, заключая его между своих колен. — Тш-ш, Сириус, — шепчет Ремус, почти неслышно из-за звуков, издаваемых Сириусом, и стыд проникает в его вены, отравляя и без того разожжённое мучение. Он согнут пополам с чужим весом на своей спине, его рука всё ещё закрывает рот, едва приглушая звук, и Ремус медленно, осторожно прижимает его к своей груди. — Тише, — он шепчет вновь, и его голос хриплый, подрагивающий.       Ремус старается успокоить, не заткнуть, одна его рука убирает волосы Сириуса из его лица, но Сириус позволяет им вновь упасть ему на щёки. Его ладонь мокрая из-за слёз и слюны, пока в груди колет, и Ремус обнимает его за талию, одной рукой накрывая его руку, обёрнутую вокруг живота. — Мне жаль, — шепчет он, мягко и искренне, и Сириус отчаянно качает головой, не имея сил сказать и слова. Он не хочет слышать извинения, Ремусу не должно быть жаль, но Сириус не может говорить.       Его сердце сжимается, и его плечи дрожат с каждым поломанным всхлипом, и он чувствует подступающую к горлу тошноту, будто его разрывает на части. Если Ремус думал, что его сердце раскололось напополам, то Сириус чувствует, будто его разрывает, будто его раз за разом пронзают заточенным ножом и оставляют позади лишь кровавое месиво. — Сириус, — Ремус держит его ещё крепче, и его голос полон волнения, тревоги, но Сириус вновь качает головой. Он не может терпеть звуки, которые издаёт, прерывающиеся, задушенные всхлипы. Он не знает, почему плачет — из-за Ремуса, из-за себя, из-за их прошлого или из-за их жалкого, жалкого грёбаного настоящего. — Мне так жаль. — Перест... — Сириус задыхается, качая головой. — Прости, прости меня... — Перестань, — наконец выдавливает он из себя с тихим хрипом.       Ремус не должен извиняться, не должен чувствовать себя виноватым. — Мне правда жаль, правда... — он берёт Сириуса за руку и подносит её к своим губам. — Чёрт, я могу так мерзко к тебе относиться, — шепчет он в его кожу, оставляя поцелуи на его костяшках, подушечках пальцев. — Нет, нет, — Сириус пытается вырвать руку, потому что всё совсем не так, всё с точностью наоборот. Ремус всё не так понял, но он продолжает крепко держать руку Сириуса, обнимая его за талию, и не позволяет ему выбраться. — Всё, что произошло, не твоя вина, и я забываю, — очередной поцелуй, очередная слеза, стекающая по щеке Сириуса. — Я забываю и вспоминаю вновь, и затем снова забываю... — Ремус... — Я такой эгоистичный, жадный, с тобой, — он сжимает его руку и прислоняется лбом к его виску. — Я хочу тебя, всего тебя, хочу уже давно, и я продолжаю терять тебя, — яростно шепчет он. — И каждый раз, когда я вновь обретаю тебя, я нуждаюсь в тебе ещё больше. Но я не хочу...       Ремус облизывает губы и трётся лбом о лоб Сириуса. — ...я больше не хочу чувствовать страх, что ты вновь исчезнешь.       Его руки сильнее прижимают его, когда Сириус пытается выбраться из его объятий, чувствуя вспышку вины, стыда за то, над чем у него не было контроля, и он пытается успокоиться в руках Ремуса. Сириус откидывает голову ему на плечо, закрывая глаза, и чувствует, как Ремус выдыхает, почти стоном, облегчённо, прижимаясь щекой к его щеке.       Сириус кашляет, пытаясь прочистить горло, хочет сказать хоть что-то, но не может. Он опустошён, измотан, и его щёки липкие из-за слёз. Когда Ремус оставляет поцелуй на его щеке, мягкий и мокрый, он тихо вздыхает, и его тело расслабляется.       Он позволяет Ремусу уложить себя на кровать. Одна рука, затем другая, и его куртка летит куда-то за кровать и приземляется на пол. Произнесённое шёпотом заклинание, и его ботинки тоже оказываются на полу, и тогда Ремус укрывает его одеялом.       Нет, ты — тщетно пытается сказать он, когда Ремус прижимает его к своей груди — я должен заботиться о тебе. Но лицо Ремуса всё ещё уставшее и, каким-то невообразимым образом, менее истощённое, когда Сириус поднимает на него взгляд, чувствуя исчезающее в теле напряжение. Возможно, этот разговор облегчил его боль, возможно, это была реакция Сириуса, а возможно, что забота о Сириусе успокоила что-то внутри него, что-то личное, неистовое.       Сириус закрывает глаза, и изнеможение делает его вялым. — Это вынуждает держать тебя на расстоянии вытянутой руки. Этот страх, — шепчет Ремус в его волосы, гладя его щёку, — заставляет отталкивать тебя, я пытаюсь и в то же время держу тебя как можно ближе.       Сириус поворачивается, утыкаясь лицом в его шею, и делает глубокий вдох, чувствуя знакомый, успокаивающий запах. Он сглатывает. — Я люблю тебя, — бормочет он, ощущая, как Ремус задерживает дыхание. — Я никогда не знаю, что мне нужно делать, — продолжает, и его голос невнятен из-за усталости и истощения. — Никогда не понимаю, чего ты хочешь от меня. Но я люблю тебя. — Боже, — Ремус выдыхает и прижимает Сириуса ещё ближе. — Я такой идиот.       Пальцы Ремуса соприкасаются с его пальцами и вновь сменяются на губы, когда Ремус целует их, и Сириус вздыхает.       У него уходит лишь пара мгновений, чтобы уснуть.

***

      Он полусонный, когда утро щекочет его, и, где-то между прошлым и настоящим, между тревогой и спокойствием, ему снится.       Ему вновь пятнадцать, его родители не любят его, его младший брат фыркает каждый раз, когда они встречаются в школьном коридоре, и каждую ночь он успокаивает себя, подушечками пальцев чувствуя сердцебиение Ремуса, прислонившись ухом к его груди.       Ему двадцать один, скорбь и гнев сводят его с ума, и он смеётся над останками своего друга, шокированный мёртвым телом Джеймса, отчаянным криком ребёнка и светлыми глазами Лили, пустыми, в потолок. Ремус ушёл и никогда больше не придёт к нему, никогда в жизни, и его душа страдает.       Ему тридцать шесть, вспышка боли пробирает его тело так быстро, что он почти не верит в это, пока Занавес поглощает его, призраком окутывая его тело. Спокойствие, он чувствует себя спокойней, чем когда-либо, и время — ничто, пространство, тело, сердце, всего этого нет, и его душа благодарно покоряется бесконечному, парализующему спокойствию.       И затем этот толчок, рывок, и что-то, привязанное к нему, чего он никогда не замечал, тянет его обратно, вперёд. Его сознание разрывает на части с каждой новой, сильнее предыдущей волной, но он не сопротивляется, даже когда земля под его ногами становится материальной, когда он пошатывается из-за внезапной вспышки в висках, пока тело воссоединяется с сознанием.       И он идёт, сначала бесцельно, следуя за той нитью, которая тянула его вперёд, пока его душа съеживается и стонет, прося о чём-то большем, о чём-то более сильном, о чём-то, к чему она была привязана годами — к тому, что вернуло его. Он идёт к двери Ремуса.       И открывает не Ремус.       Сириус резко просыпается, и сны растворяются в его сознании, пока он смаргивает их с глаз. Он не знает, сколько сейчас времени, не знает, где он, но комната тёмная и простыни тёплые, знакомые и незнакомые одновременно, и он слегка ёрзает на них.       И затем он чувствует — руки на своей талии, ладони поверх боков, бёдер, и губы на своей шее. Мягкие и влажные, они целуют его кожу, настойчивее, чем прежде, но не менее нежно, не менее благоговейно, пока пальцы убирают его волосы с шеи и замирают поверх горла. Они сжимаются и тут же отпускают, и пальцы Сириуса впиваются в простыни. Его ладони сжимаются в кулаки, когда член Ремуса проникает в него, осторожно и смазано. — Ремус, — он ловит ртом воздух, прогибаясь в спине, когда Ремус проникает глубже, и его тело поддаётся, раскрывается, как и всегда. — Чёрт, Ремус, — вновь стонет Сириус, подаваясь бёдрами назад. — Боже, ты... — бормочет Ремус ему в шею, выпуская дрожащий выдох. — Я здесь, — он медленно выскальзывает из него и тут же толкается вновь, и Сириус задыхается. — Всё в порядке, я держу тебя.       Нежно, думает Сириус, это так нежно и в то же время так тяжело, и он стонет от мысли, что Ремус, скорее всего, подготовил его в сне, осторожными пальцами и успокаивающими движениями, и — вот чёрт — Сириус стонет вновь. Он чувствует, как его собственный член зажат между животом и простынями, и трётся об кровать, опьянённо, вымотанно. — Господи, Сириус, ты такой...       Ремус вбирает в рот кожу на его шее, толкаясь дальше, глубже с каждым медленным толчком. Его колени по обе стороны от бёдер Сириуса, одна рука упирается в кровать рядом с его лицом, другая выводит дрожащие, будоражащие линии на его горле, пока Сириус пытается дышать, набрать воздуха в лёгкие.       Ему жарко, среди потных простыней, под обжигающим телом Ремуса, и это слишком, слишком хорошо, просто идеально. Мурашки за мурашками покрывают его кожу, пока Ремус вбивается в него, глубже, грубее, но ни разу не быстрее, и его зубы замирают на коже шеи Сириуса, но не кусают. — Блять, — Сириус едва приподнимается на коленях, всё ещё прижатый к кровати. Он чувствует тело Ремуса своей спиной, его волосы на своей коже и мягкое дыхание в шею. Его рот распахивается, и он задыхается, вжимаясь лбом в подушку, выдавливая очередной всхлип, когда под новым углом член Ремуса задевает его простату. Он вздрагивает, и удовольствие почти слишком приятное. Он чувствует руку Ремуса поверх своего живота, раскалённую, когда тот мягко рычит. — Я так сильно по тебе скучал.       Сириус стонет, его колени разъезжаются по простыням. — Так, чёрт возьми, сильно, Сириус.       Ремус трётся об его шею, его пальцы всё ещё сжимают горло Сириуса, пока его бёдра двигаются и член проникает глубоко, грубо, и Сириус слышит себя, слышит звуки, срывающиеся с его губ. Его голос хриплый, дрожащий, и он ловит ртом воздух, насаживаясь на член Ремуса.       Сириус утыкается лицом в подушку, ощущая ткань у себя на языке, зубами, и кусает. Кожа Ремуса кажется обжигающей, и его руки слегка трясутся, когда он вновь делает толчок. Мышцы его живота, бёдер, спины, сокращаются, пока он втрахивает его в матрас, и Сириус выгибается, подаваясь навстречу каждому толчку.       Каждое соприкосновение кожи, ощущение члена Ремуса внутри усиливаются, подталкивают к черте, и его тело ноет, умоляя об облегчении, собирая плавящее возбуждение в низу живота, в пояснице. — Ремус, чёрт, мне нужно... — он задыхается, его член истекает смазкой в простыни, и Ремус стонет, низко, животно. — Да, — он проводит губами по его шее. — Я хочу, чтобы ты кончил, — выдыхает он, хриплым, отчаянным шёпотом. — Кончи для меня. — Ах, блять! — Давай, Сириус, — он чувствует, как толчки Ремуса ослабевают, и его пальцы касаются его члена, сжимая его, вверх-вниз. — Кончи для меня, сейчас.       И Сириус повинуется. Он вскрикивает, судорожно вздрагивая и изливаясь на пальцы Ремуса в ошеломляющей волне удовольствия. Его член дёграется, простыни мнутся в крепко сжатых пальцах, когда он распахивает рот и беззвучно стонет, пропуская оргазм через своё тело. — Да, Господи, чёрт — да!       Бёдра Ремуса вжимаются в его, когда он толкается в последний раз, двигая бёдрами перед тем, как кончить, жарко, глубоко внутри него, и Сириус закрывает глаза. В темноте он чувствует дрожь чужого тела, когда Ремус падает на него, оставляя поцелуи-укусы на его плечах, шее, щеках.       Ремус переворачивает их обоих на бок, всё ещё прижимая Сириуса к своей груди, пока с его губ срывается поток каких-то слов — шёпот, нежность и задушенные фразы, которые Сириус не может разобрать. — Останься, — наконец различает он, когда тело Ремуса перестаёт вздрагивать, и его член всё ещё внутри него. — Останься, пожалуйста. — Хорошо. — Пожалуйста, останься. — Хорошо.       Сириус разрывается между счастьем и смятением, безопасностью, теплом и неуверенностью в том, когда всё это вновь вырвут у него из рук, когда земля вновь исчезнет из-под ног и всё вновь потемнеет. Но Ремус всё ещё здесь, говорит он себе, и он всё ещё здесь тоже.       Простыни липкие и испачканные, клеящиеся к горячей коже, пальцам и коленям, и Ремус держит его в своих руках. Ремус всё ещё здесь, прижавшись лицом к его шее, и возможно, думает Сириус, так и будет. Возможно, в этот раз земля не уйдёт из-под ног.       Он делает резкий вдох, проводя ладонью по щекам и собирая непонятно откуда взявшиеся слёзы. Ремус вздыхает за его спиной, и его пальцы переплетаются с пальцами Сириуса. — Я здесь, — шепчет он, и Сириус чувствует, как его душа вздыхает, удовлетворённо, облегчённо. — Это не волк. Это я.