Мой псих

19.04.2010. Пациент №270. Понедельник.        Сегодня оказался слишком буйным. Напал на троих врачей. Пришлось вколоть этому зверю лошадиную дозу транквилизатора.Еле угомонился, завтра начнём опыты фазы 7 и 8. 27.04.2010. Пациент №270. Вторник.        Пациент спокоен. Не старается предпринять попыток нападения. Говорить и принимать еду отказывается. Сегодня назначили нового врача-психиатра — Альфреда Джонса.

День первый.

       Молодой мужчина тяжело вздыхает и, расписываясь, закрывает журнал. Старый, облезший и выцветший. Он очень схож с этой больницей. Она тоже далеко не в лучшем состоянии. Хотя, когда ему говорили об этом месте раньше, казалось, тут должно быть всё. Райские острова для работы с опасными пациентами, которые, о чудо, выходят отсюда живыми и здоровыми. Странно, очень, особенно учитывая, что территория ограждена высоченным каменным забором с колючей проволокой на вершине. Первый рабочий день в этом месте, а он уже вымотан морально. Непривыкший. Что с него взять?        Парень стоял посреди одного из больничных коридоров. Белые стены с облезшей в некоторых местах краской, недавно выкрашенное лаком дерево, сделанное наверняка как украшение, но сильно выделяющееся на фоне старого здания. Холодный свет потолочных ламп коротко моргал от напряжения. Тотальная тишина. Знаете, психбольница — самое отвратительное место, для тех, кому трудно оставаться наедине с собой. Ведь тут ты один постоянно, борешься с осознанием того, что за каждой из тяжёлых металлических дверей ждёт псих, и каждый следующий хуже предыдущего. Обстановка нагнетает, стоит уже побороть сомнения, просто войти в эту несчастную палату. Да только мысли в голове всё далёкие, словно рой диких пчёл, мечутся по черепной коробке неустанно. И «Почему пациент не хочет говорить ни с кем?» — самый частный из всего потока.        Загадка вызывала у парня неподдельный интерес. Все, о ком он читал, так или иначе, но общаются со своими врачами, тут же дело куда тяжелее, да и врачи меняются подозрительно часто. Бледная рука опускается на тяжёлую дверную ручку. Наставник предупреждал, что нужно быть предельно осторожным, никогда не стоит злить человека, способного убить тебя. От этой мысли мурашки по коже, но такова уж суть его работы.        Тяжелая дверь со скрежетом открывается в белую, светлую палату. Резкий холодный воздух обдаёт лицо, заползает под лёгкий больничный халат. Медленно перешагивая порог, перед Альфредом предстаёт самая обычная палата. Ничего нового он здесь не увидит, это уже начинает успокаивать. Такие же белые стены, серый линолеум на полу, большое окно, закрытое железными прутьями, умывальник, небольшая одноместная кровать и подоконник, видимо излюбленное место больного. Первая мысль об этом месте — «Тюрьма». Вторая успокаивающая — такая же, как и остальные.        Взгляд американца медленно пробегается по палате, и ненароком натыкается на него. Высокий парень, крепкое телосложение. Тело покрывает белоснежная смирительная рубашка, перемотанная лямками, видимо меры предосторожности. Рот и нижнюю часть лица полностью скрывает металлический намордник. Страшное и неприятное зрелище, металл явно старый, помятый и стёртый в некоторых местах. Но как бы жутко он не выглядел, в этом месте и не такое увидеть можно.        Псих медленно поворачивает голову в сторону двери, смотрит на вошедшего совершенно незаинтересованно и вздохнув отворачивает голову к окну. Видимо там что-то намного интереснее нового врача. Намордник тяжелый, хорошо сжимает челюсть, но и сильно сковывает движения, поэтому пациент старался не двигаться просто так, сохраняя энергию. Просидев примерно минуту в полноценной тишине, мужчина медленно слез с подоконника. Голову поднял совершенно обычно, словно готовился к повседневному разговору со старым другом. Подходить не стал. Просто смотрел, ожидая действий со стороны своей новой «жертвы». Джонс в свою очередь смотрел русскому прямо в глаза. Белые и пустые — как эта палата, мертвые глаза. Заставляют поёжиться, но парень старательно не показывает настоящих ощущений.        Американец медленно прошел дальше, остановился у небольшого стола, расположенного почти в центре большой камеры. Выдвинул из-за него стул, медленно опускаясь и раскрывая белоснежную бумагу. Опустив глаза в досье, он очень хорошо почувствовал на себе холодный, безжизненный взгляд. Он пробивал до самых костей, словно владельцу нужно было, чтобы этот взгляд был замечен. Молодой парень поднимая глаза понял, что псих находится с ним в непосредственной близости, но за стол не садится, смотрит в глаза. Он словно изучает их, пытается что-то разглядеть.        Альфред ещё раз смерил его подозрительным взглядом, а после пробежался глазами по первым строчкам. Иван Брагинский, 27 лет. Для начала этого должно хватить. Хотелось поговорить, попытаться как-то вывести на диалог. Вот только вероятнее всего намордник не оснащён так, чтобы можно было через него говорить. Сцепляя руки в замок и укладывая на них подбородок, психиатр заглядывает в глаза пациенту.        — Итак, Иван. Если я сниму с тебя намордник… Ты поговоришь со мной?        Так наивно прозвучал этот вопрос, что псих невольно усмехнулся, окинув врача нечитаемым взглядом. Начало их работы ему уже нравилось, быть может есть смысл поддаться этой наивности. Мужчина кивает и, немного пригнувшись, показывая место, где находится застежка от намордника. Джонс смотрит на него пару секунд, а после осторожно осматривает подставленное место. Замок простой, всего лишь защёлкивается, но сделан специально так, что бы пациент сам не смог его снять. Тонкие руки ловко отстёгивают железяку, а по комнате эхом проходится щелчок. Врач на мгновение останавливается, ожидая резких действий, но не получая их снимает намордник. Русский с хрустом выпрямляет спину, расправляет широкие плечи. Челюсть сильно затекла, поэтому разминка посылает волну приятных мурашек по всему телу.        — Ну что… Поговорим? — сопровождая свои слова дикой улыбкой говорит Брагинский.        Мужчина медленно опускается на специально выдвинутый для него стул, смотрит принципиально вперёд, то ли показывая врачу, что он не сильно интересен, то ли просто от нежелания с ним пересекаться. Одно можно сказать точно, острого желания навредить этому человеку, пока что не возникало. Уж очень интересно старшему, кто он и что из себя представляет. Сев на стул напротив, Американец заглянул в спокойные белые глаза.        — На тебе надет намордник… Потому что ты…? — медленно подводя к вопросу начал новый лечащий врач.        — Кусаюсь, — довольно растянув губы в улыбке скалится Иван. Альфред только коротко улыбнулся и положил себе на колени журнал, постукивая по бумаге ручкой.        — Почему ты не хочешь ни с кем разговаривать? — взгляд у врача спокойный, он явно нервничает, но каким-то образом это скрывает. Русскому даже становится интересно.        — Ты первый за последние четыре года кто осмелился снять намордник. Думаю, остальным не было нужно чтобы я говорил, — нахальная улыбка с его лица не сползает, он рассказывает об этом так, словно насмехается над всеми.        — Даже так… — сделав несколько записей задумчиво протянул психотерапевт. Ему не многое рассказывали о прошлых врачах. Да он, честно говоря, и не задумывался о том, что они могли делать что-то не так. Теперь понимает что нужно будет поднять архивы.        Американец немного задумавшись вспомнил о том, что говорил ему Владимир Новиков, главврач этой психбольницы и по совместительству наставник Альфреда. Пациент злобно реагировал на всех своих врачей и при первой возможности старался перекусить им глотку. Зубы для этого у него были. Только о том, после какого именно случая надели намордник и были ли жертвы, он не знал.        — Ты выглядишь удивлённым, — подмечает нахальный голос. Но Альфреда удивляет не дерзость его тона, а наблюдательность. Казалось бы, он совершенно никак не выдал этой эмоции, а пациент её уловил, — Они не рассказали тебе, да? — играется, издевательски улыбается, открывая вид на ровный ряд белоснежных клыков.        Странное чувство поселилось в душе молодого врача, адреналин просачивался по венам, ударял в голову. Только так можно объяснить немое восхищение в голубых глазах. Что-то подсказывало, что скрывают от него намного больше, чем может поведать больной. Терапевт тяжело выдыхает, покачивая головой и, закрывая ручку, откладывает вместе с бумагами в кожаную папку. Сжав руки в замке и разместив их на коленях, парень снова взглянул на своего пациента.        — Хорошо. Итак… Мне известно, что пациенты, раз в несколько дней, пересекаются между собой. Пару дней назад произошёл интересный инцидент, не объяснишь? — спокойным тоном спросил Альфред.        Иван посмотрел ему в глаза несколько секунд, а после запрокинул голову назад, задумываясь. Сейчас его лицо ничего не выражало, будто он был статуей, не способной чувствовать и как-либо реагировать на мир. Американец терпеливо ждал его ответ, не торопил, не давил взглядом, просто молча ждал. Казалось, что секунды превратились в часы, тишина начинала неприятно давить на ушные перепонки, а атмосфера этого места не давала спокойно расслабиться.        — Ах, ты о Эдике… Да что тут говорить, он сам напросился, — расслабленно откинувшись на спинку стула, ответил русский. Он выглядел незаинтересованным, словно специально выделял своим поведением темы, которые ему интересны, и наоборот.        Альфред промолчал, видимо задумавшись над его словами. Забирая журнал вновь начал делать какие-то записи, от чего Брагинский закатил глаза.        — То есть, ты хочешь сказать, что довел его до слез, из-за того, что он тебе нагрубил. Так? — проясняя ситуацию и вытягивая правдивый ответ продолжал врач.        — Нет. Он мне просто не понравился. Такой… Хилый, слабый, маленький. Дотронешься и разобьется. Такие просто существованием бесят. Смысла в них не вижу. Убивать таких надо, — интонация голоса лишь слегка дрогнула, понижая и без того низкий тембр. Было похоже на злость, или может неприязнь, точно сказать было трудно. Старший отвёл взгляд окну, сквозь металлические ржавые прутья бил тусклый солнечный свет. Погода дождливая, на улице наверное сейчас пахнет свежестью и природой. Русский уже начал забывать как именно пахнет улица после дождя.        — Хорошо, — спокойно ответил психотерапевт и закрыв журнал, начиная, подниматься со стула.        — И… Это всё? — он выглядел настолько удивлённо, что Альфред невольно замешкался, будто что-то забыл. Иван давно свыкся с тем, что прежние врачи его изматывали и закидывали вопросами, на которые либо не ждали ответа, либо ответом был кивок головы. Этот парень совсем другой.        — Пока да. Отдохни немного и постарайся не шуметь. Я вернусь завтра и мы продолжим, — уже стоя у двери ответил ему врач. Псих тихо выдохнул и пожав плечами вернулся на свой излюбленный подоконник.        Джонс перед выходом забрал со стола металлический намордник и спокойно вышел из палаты, закрыв ее на ключ. Осматривая вещь у себя в руках парень направлялся в самый дальний конец коридора — в свой кабинет. Его напряжение постепенно спадало, открывая путь огромному потоку мыслей, проанализировать их несомненно будет лучше в тишине.

В это время на первом этаже.

       Большое помещение в светло-голубых тонах. На полу все тот же серый линолеум, что был постелен во время последней перестройки здания. Белый потолок, с облупившейся в некоторых местах побелкой. Большое окно, закрытое металлическими прутьями, тут в каждом кабинете такие решётки. Длинный дубовый стол, растянувшийся на половину кабинета. В этом помещении удобно расположились две персоны. Сидящий в большом тёмном кресле — Владимир Новиков, главврач психбольницы и сидящий непосредственно рядом — Людвиг Штрухинберг, псих. Ни один не говорит ни слова, только жевание нарушает хрупкую тишину кабинета. Главврач дразнит своего пациента, но никак не показывает этого. А тот в свою очередь чуть ли слюни не пускает, поскольку руки связаны. Немец вздыхает и жалобно протягивает:        — Вов, я тоже хочу, — он облизывает нижнюю губу и жалобно смотрит на врача, вымаливая у него угощение. Тяжело вздохнув, мужчина накручивает макароны на вилку и протягивает ее своему пациенту, а тот в свою очередь, с удовольствием погружает еду в рот и, немного прожевав, проглатывает. Ну, а кто откажется от еды? Не Людвиг, точно.        Он привычно горбится, спина давно не идеально прямая, а с годами становится всё более похожей на уродливый горб. Наблюдать за старшим ему всегда интересно, такой серьёзный, невозмутимый. Говорят годы меняют людей, но явно не его. Главный психотерапевт поднимается из-за стола и относит тарелку на тумбу, там её непременно заберут во время уборки, или может сам отнесёт, чуть позже.        — Ты сегодня не такой, как обычно… — подмечает внимательный пациент и послушно идёт за мужчиной, не желая отставать.        — И чем же я сегодняшний, отличаюсь от себя обычного? — измученно отвечает Владимир, уже подходя к лестнице. По нему и правда не скажешь, что он выглядит иначе, вот только от человека, знающего тебя долго, мелочи к сожалению, плохо скрываются.        — Ты более измотан, чем обычно, — заинтересованно, и чуть покачивая головой, немец смотрел на спину своего врача.        — Я всю ночь разбирал и заполнял документы, — проходя уже по второму этажу, говорил Новиков. Он не оправдывался, нет. Просто правда слишком обыденная и мелочная, на фоне хотя бы того же Штрухинберга.        — Опять? — младший ускоряет шаг, чтобы сравняться. Заглядывает в глаза и выглядит недружелюбно, словно недоволен чем-то.        — А тебе то вообще какая разница? — чуть ли не срываясь и заходя в палату этого садиста, говорит врач. Он никогда не любил беспокойство о себе, особенно когда в нём совсем не нуждался.        — Ну Вов, — протягивает нахальным голосом немец, тихо подходя к нему сзади. Людвиг трётся бледной щекой о ткань белого халата и загадочно улыбается, смотря исподлобья.        — Ну что? Что ты хочешь? — повернувшись к пациенту спрашивает советский, он смотрит прямо в эти не здоровые глаза, смотрит уже далеко не в первый раз и думает о том, как сильно влип.        — Я хоть и люблю издеваться и причинять боль, но не тебе, — псих хищно улыбался смотря на врача, его безумные глаза обжигали странным холодом, будоражили старые воспоминания.        — Ладно, посплю, — низкий голос и ответ явно порадовали пациента, а Новиков лишь отступил и вышел из палаты. Немец бросает ему в спину только дикую улыбку.

В кабинете Америки

       Владимир вот уже минут пятнадцать лежал на тёмном диване, сложив руки за головой, и старался уснуть. Голову пробивала фантомная боль, мысли крутились неприятно, никак не сосредоточиться на сне. Американец же, не обращая особого внимания на главврача что-то записывал, бормоча под нос обрывки фраз и лишь иногда сверяясь с недавно принесёнными документами.        — Как первый день? — понимая, что уснуть не сможет, поинтересовался старший.        — Он чего-то боится, поэтому никого не подпускает к себе, — слова были сказаны так, словно вырваны из контекста, будто это не вся информация.        — Чего же? — мужчина приоткрыл глаза и посмотрел на Альфреда пронзительным взглядом. Но молодой врач будто и не заметил этого.        — Понятия не имею… — соврал сидящий за столом и вздохнув продолжил писать что-то в журнале. Старший лишь тяжело вздохнул и, перевернувшись на бок, снова закрыл глаза.