draw breath

Намджун тушит последние горящие угольки огня, и всё вокруг погружается в блаженную темноту. Но это лишь на несколько минут, скоро глаза, привыкнувшие к темноте, снова начнут различать тонкие силуэты поблизости. Несмотря на темноту, Намджун отчётливо слышит ярое чёрканье Чонгука, что сидит рядом. Кажется, он опять ушёл в себя и ему совсем не нужно света, чтобы выплёскивать мрачные картины подсознания на жёсткую бумагу блокнота. — Юнги сегодня снова приходил на выступление. Интересовался, как ты, — тихо говорит старший, зная наверняка, что это подействует. Одного упоминания о Юнги всегда достаточно, чтобы вернуть Чонгука в реальность. Звуки карандаша останавливаются на точке, после чего рука младшего расслабляется, опуская карандаш на деревянную подставку. Туда же опускается и изрисованный блокнот. — Может, уже покажешься ему на глаза, он наверняка соскучился. Десять лет прошло. Намджуну не нужен свет, чтобы видеть сдвинутые к переносице тёмные брови, острый взгляд глаз-комет, и чувствовать всем телом его амплитудные покачивания головы из стороны в сторону в отрицательном жесте. Ким поднимает голову к ослепительно синему небу, уже лишённому всех светящихся небесных тел, но, однако, не тронутого ни единим лучом предрассветного солнца, и ставит руки в большие карманы широких льняных штанов. Когда-то их было семеро. Когда-то, когда народ был единым, и война казалась не больше, чем детской сказочкой. Им всем было звёздами предрешено расти вместе в небольшом кочевом цирке сокджинового деда, который, передвигаясь из одного городка в другой, просто подбирал беспризорных детей, дарил им кров и любовь, и вместе с другими работниками цирка обучал их затейливому цирковому искусству. Каждый нашёл что-то своё. Чимин, будучи с детства очень пластичным, с первого взгляда влюбился в воздушную гимнастику и преданно шёл к покорению лент, канатов и обручей на небесной высоте. Хосок долго не знал, куда приткнуться, но потом увидел Холу и больше уже никогда не сомневался, поэтому усердно учился всем тонкостям дрессировки тигров. Тэхён нашёл своё счастье в колыбельных и странных песнях. Его уникальный голос разбивал хрустальные бокалы, заставлял птиц подпевать, а всех зрителей влюбляться с первого взгляда. Чонгук ещё с раннего детства был физически прекрасно сложен, поэтому ударился в атлетику. Он однажды протащил клетку с Холой из конца долины прямо к горам. И это он разогревался так. Позже он обучился ещё и жонглированию всевозможными предметами. Но, наверное, самым его любимым занятием всегда было рисование. Поэтому всё свободное время он проводил в обнимку с блокнотами и карандашами. Намджун быстро понял, что все цирковые искусства не для него. Он ронял шарики, рушил декорации и совершенно не разбирался в спецэффектах. Однако, передвигаясь вместе с цирком по разным местам, быстро обучился нескольким языкам и смог стать «блистательным» (по словам Сокджина) ведущим, связующим между всеми номерами представления. Сокджин же научился неплохо справляться с цирковыми делами, став отличным руководителем и организатором. Он без каких-либо усилий мог расположить людей к себе. Что касается Юнги… Юнги был самым талантливым и способным из всех. Он заставлял предметы левитировать и разрезал людей пополам. Он показывал настоящие чудеса, приоткрывая завесу в какой-то другой, волшебный магический мир. Мин мог такое, что другим просто не дано было постичь. И у Мин Юнги были грандиозные мечты. — Я хочу большего, Джун. Разве ты не хочешь, чтобы о тебе заговорил весь мир? — старший повернулся к Намджуну. Весенний ветер красиво путался в его тёмных волосах. Ким протянул руку и заправил часть отросших прядей за его ухо, улыбнувшись. — Мне достаточно нашего мира. — У нас нет финансирования, нет реквизита, мы даже не можем позволить себе новый шатёр. Наш уже хлипкий и не выдержит ещё одну непогоду. — Мы что-нибудь придумаем. — Нет, мы… забудь, — старший улыбается и больше ничего не говорит. Юнги хотел многого: признания, достатка, известности. Даже если бы его руки могли удержать весь мир, этого не было бы достаточно. Этого никогда не бывает достаточно. Здесь он был словно птица в клетке. Словно бы ему каждый день вырывали по перу, словно бы забирали по одному проценту оксигена из воздуха. Поэтому, когда была особо тихая ночь, а цикады пели свои ночные серенады, Юнги ушёл. Юнги ушёл, Сокджин отпустил, а Чонгук, которому тогда было девять, и который был к нему особенно привязан, больше не произносил ни слова. Намджуна выдирает из воспоминаний о прошлом настойчивая рука Чонгука, что трясёт его за подол хлопковой рубашки. Синее небо загорается вспышкой красного, проснувшиеся птицы заводят песни о любви, а лицо Чонгука выглядит особенно привлекательно, озаряемое тёплым светом. Намджун смотрит на него секунду, две, три… и улыбается. — Прогуляемся? Они гуляют по долине, колосья тормошит утренний свежий поток ветра, небо пестрит всеми известными природе цветами. Вдалеке роится белый туман, оседая крупной росой на разбуженные зарёй цветы. — Знаешь, я так соскучился по твоему голосу, — начинает Намджун. — Хочу снова его услышать. Он видит, как Чонгук весь подбирается и отрицательно мотает головой, прижимая блокнот с карандашом ближе к груди. Он сейчас такой хрупкий, Намджун к нему даже прикоснуться боится. Кажется, если осмелится, тот тут же на кусочки рассыплется, а потом эти кусочки сотрутся в пыль. — Я знаю, ты не можешь. Они идут дальше, прямо туда, где багряным наливаются маковые цветы. Ким неожиданно решается. — Нам пора отпустить Юнги, уже столько времени прошло. Он сейчас счастлив. У него есть всё, о чём он мечтал. Нет, конечно, Чимина, но мы не всегда получаем то, что хотим, — мимолётная улыбка касается уголков намджуновых губ. — Чонгук, я знаю, как сильно ты его любил, он был для тебя самым близким человеком. И я знаю, что ты расценил это как предательство. Но он бы тут с нами просто не смог. Однажды он бы всё равно ушёл, у него такая жизнь на небе выскоблена самими звёздами. Мы должны его отпустить. И я очень надеюсь, что ты сможешь сделать это в скором времени, потому что очень хочу услышать твой голос вновь, — Намджун не знает, почему говорит это сейчас, но само небо шепчет ему сделать это. Чонгук ускоряет шаг, останавливается перед Намджуном, тормозя того своей вытянутой рукой. А потом быстро чёркает что-то в блокноте, разворачивая его к старшему. Это ты должен отпустить Юнги. — Я? — удивляется старший. Чонгук снова скребёт тупым карандашом по бумаге. Ты единственный, кто до сих пор не может сделать этого, хён. — Это неправда, — злится Ким. — Ты до сих пор скучаешь. Ты пишешь его имя на полях своего блокнота, ты уходишь в себя и не замечаешь ничего вокруг. Иначе ты бы заметил, что я чувствую к тебе. Ты не поймёшь, наверное, даже если я объясню. Это что-то похожее на то, что чувствует Чимин к Сокджин-хёну. Только сильней… — Намджун остывает где-то на этом моменте. Он вдруг понимает, что сболтнул лишнего. Сказал то, что собирался до конца эпохи хранить глубоко в своём сердце. Но, вопреки ожиданиям, Чонгук улыбается устало и снисходительно. Его лицо выравнивается светом, а губы расходятся в абсолютно обворожительной улыбке. У Намджуна пересыхает во рту. Он такую его улыбку не видел уже так много лет. Господи, как сильно он по ней скучал. Я знаю, — пишет Чонгук, после что-то добавляя, и протягивает блокнот Намджуну. Тот, как в замедленной съёмке, берёт его в руки. Рисунок Холы, вот Хосок кормит её с рук. Вот Сокджин за столом в больших очках роется в горе бумаг. А это — спящий в обнимку с Хоупи Тэхён. А вот Чимин, парящий высоко над землей. А это рисунок Юнги, запрыгивающего на лошадь и улыбающегося ему. А после Намджун. С ромашкой, закрывающей его пухлые губы, подаренной когда-то Чонгуком, а сейчас бережно засушенной где-то между потёртых листов старых намджуновых книг. В жёлто-оранжевом свете. Намджун не знал, что может выглядеть так… в чьих-то глазах… в его глазах. На последней странице блокнота только что выведенное Чонгуком Я тоже. Огромный диск солнца показывается из-за черты горизонта. Намджуна слепит. Он тщетно пытается отогнать от себя множественные галлюцинации. Того, как улыбается Чонгук, того, как он пишет «Я тоже», того, как он берёт Намджуна за руку и словно тряпичную куклу тащит обратно, не разжимая ладоней. У Намджуна впервые абсолютно пусто в голове. — Ну где вы ходите, мы вас заждались! — кричит Чимин, крепко перематывая свои запястья бинтами, чтобы в который раз подняться высоко в небо. Тэхён несёт кувшин с водой, сливая Сокджину на руки, чтобы тот смог умыться. Хосок тренирует Хоупи прыгать через кольца, пока без огня, но это в планах. Птицы кружат высоко в небе, жаркое солнце уже палит костры за горизонтами, а Чонгук улыбается всё так же. Намджун запоздало понимает, что его отпустило. Он здесь, рядом со своей семьёй, занимается тем, что ему нравится, рядом с Чонгуком, на своём месте.

***

Лишь вечером, когда все разойдутся по своим шатрам, Чонгук легко облокотится на плечо старшего, и они долго будут смотреть на пляшущие искорки озорного огня. Небо заполнится лентами созвездий и запутанными путями комет. Чонгук поднимет на Намджуна свои глаза-искорки и потянется к его губам. Прикоснётся невесомо и захихикает бесшумно, поднимая голову к небу. Чонгук бесконечный, как космос. Намджун сам немеет на несколько космических секунд, а потом придвигается чуть ближе, улыбаясь. Он не знает, что их ждёт в будущем. Выкинутые кем-то, забытые и потерянные, они были сведены здесь — под куполом цирка «Дримленд». Чтобы навсегда переплести семь судеб в одну. И как бы их дороги ни расходились, как бы сильно ни были запутаны железные пути их жизней, есть что-то, что крепко связывает их с момента, как они впервые встретились, до самого последнего вздоха. Что-то, что закреплено семью печатями, небом, космосом и самой судьбой. Что-то, что называется любовью. Любовью к замысловатому искусству, где все мечты становятся реальностью. И имя этому искусству — цирк.