draw breath

      POV Сокджин       Я отстукиваю пальцами нервные ритмы по колену, смотрю на часы — без четверти полночь. Губы горят от бесконечных терзаний зубами, отдираю омертвевшую кожицу. Печёт. Сердце перекачивает кровь слишком быстро — кружится голова. Но я знаю — скоро боль прекратится.       Ещё немного. Каких-то пятнадцать минут и я увижу тебя — такого недоступного раньше, но сейчас… полностью и только моего.       В дверь звонят. Хочется подбежать и открыть сразу, но я даю себе несколько секунд на передышку. Я ждал этого так долго. Почти четыре года в адских муках без тебя, в беспросветной тьме, в агонии такой, что проще сжечь себя вместе с этим домом. Проще разодрать грудную клетку и сжать сердце, чтобы, наконец, перестало так сильно болеть.       Коридор кажется слишком длинным. Я ненавижу этот дом, эти стены, скрип половиц и чудовищно огромные окна. Но в этом доме жил ты… жили мы. И я не могу его оставить. Ты называл это место золотой клеткой, я — личным котлом в преисподней. В одном мы сходились — что оно станет нашей могилой.       Открываю дверь. Лунный свет полосует коридор.       — Мы же не опоздали, господин Ким?       Взгляд мечется к настенным часам. Я ненавижу опоздания.       — Вы точно вовремя, профессор Сон. Прошу входить.       Открываю дверь шире, чтобы помощники профессора смогли ввезти железную камеру на замке прямо в гостиную. Прорезиненные колёсики неприятно скрипят по паркету, оставляя уродливые следы. Я сцепливаю зубы и сжимаю ладони в кулаки, чтобы не вытянуть из потайного кармана револьвер и не пристрелить грубых интернов за такие зверства над моим полом.       Нужно держать себя в руках, нужно сохранять хладнокровие. В конце концов, смысл моей жизни сейчас именно в их руках, как бы я ни ненавидел этот факт.       — Присаживайтесь, профессор, — я указываю на диван. — Кофе?       — Воздержусь. Я ненадолго. Не хочу привлекать лишнее внимание.       — Понимаю, — выдыхаю с неприкрытым облегчением. Не люблю чужаков в нашем с тобой доме. К тому же, хочу побыстрее оказаться с тобой наедине, безумие моё. — Итак?       Профессор достаёт из кармана ключ, кладёт на стол, скользящим движением подвигает ближе ко мне.       — Я благодарен за всё, что вы сделали, Сокджин-щи. За все годы вашей финансовой поддержки, содержание моих сотрудников и поощрение всех моих самых вопиющих идей… И за сокрытие всего, что… точнее кого мы создавали в стенах лаборатории. Но вы должны знать — это последний раз. У нас больше нет исходного биологического материала.       — Я понимаю, — киваю, пытаюсь не торопиться, не выдавать своего нетерпения на грани с безумием. Металл ключа греет ладонь, крепче сжимаю его, неспешно подходя к железной камере. Делаю ещё несколько выдохов, стараюсь попасть в замочную скважину с первого раза. Руки немеют, не слушаются. Щелчок кажется слишком громким в тишине, к которой я привык. Скоро в доме снова станет шумно. Я уже жду этого с диким, почти детским предвкушением.       Ничего не могу с собой поделать. Ты, Пак Чимин, превратил меня в нуждающегося щенка, а я и рад.       Сам открываю тяжёлые ставни, и выдыхаю с видимым облегчением.       Это ты. Такой, каким я запомнил тебя в самом расцвете. Ты лежишь в стеклянной капсуле, тело светится в осмотическом субстрате, имитирующем чрево матери. Множественные трубки напитывают организм витаминами и микроэлементами, но даже они не портят твой совершенный облик. Пшеничные волосы обрамляют тонкий овал лица, веер ресниц дрожит, отбрасывает тени на бледные щёки. Ничего, я ещё множество раз заставлю тебя покраснеть. Твоё тело, твоё лицо, твои пухлые губы — я люблю их столько, сколько помню себя. Я умираю в них, я возрождаюсь в них заново, подобно фениксу.       Ты говорил, что я никогда не любил тебя по-настоящему, но посмотри на меня сейчас? Ты умер, а я как умалишённый взываю к твоему призраку, чтобы он явился и помучил меня подольше.       — Он уже полностью сформирован, чтобы откачать перфузионный раствор, — говорит профессор Сон. — Мы проверили все показатели. Организм прошёл эктогенез и оксигенацию без осложнений. Проверены сенсорные и нейростимулирующие функции.       — А что насчёт памяти? — спрашиваю, а сам не могу сосредоточиться, не могу оторваться от созерцания твоего прекрасного лица, что когда-то стало моей погибелью. Почти нежно провожу пальцами по стеклу. Скорее бы прикоснуться. В этот раз я всё сделаю правильно.       — Память вашего супруга, как вы сами знаете, невозможно восстановить полностью. Даже наших технологий… нет, технологий всего мира пока недостаточно. К тому же, у нас оставалось мало исходного материала. Мы восстановили некоторые воспоминания из детства оригинала, но не более. Однако характер, поведение, даже привычки — они в каком-то смысле заложены в ДНК. С нашими молекулярными ножницами мы добились полной идентичности, — профессор сводит брови к переносице и со своей серьёзностью смотрит мне в глаза. — В этот раз не будет никаких… казусов.       — Рад это слышать. А теперь идите, оставьте нас наедине, — уже не могу контролировать своё нетерпение. Хочу поскорее прикоснуться к тебе, моя карма, моё вечное проклятие.       — Просто нажмите на кнопки отсоса, чтобы выкачать жидкость. После аккуратно отсоедините трубки снабжения и переверните его на живот.       — Я не нуждаюсь в инструкциях, профессор Сон. Я уже делал это много раз.       — Прошу прощения, Сокджин-щи, я должен был проинструктировать снова, — с этими словами профессор поднимается на ноги и, откланявшись, спешит скрыться в ночи вместе со своими молчаливыми помощниками.       Я закрываю за ним дверь и неподвижно стою в коридоре, пока не услышу рёв заведённых моторов. Он отдаляется и отдаляется, наконец, покидая мои уши и оставляя в блаженной тишине.       С этого момента больше не медлю — широкими шагами возвращаюсь в гостиную, нажимаю кнопки оттоков и завороженно смотрю на то, как уровень жидкости в капсуле опускается, наполняя стеклянные отсеки по бокам. Разгерметизация капсулы происходит с тихим щелчком. Я бережно отсоединяю все трубки и впервые касаюсь твоей кожи. Из-за обилия слизи не могу насладиться ощущением сполна, но ничего, у меня ещё будет время.       Переворачиваю тебя на живот, похлопываю по спине, как шлёпают новорожденных. Ты кашляешь, избавляясь от воды в лёгких, хмуришь брови, но наполняешься цветом в лице. Грудь тяжело вздымается, и я не упускаю возможности полюбоваться ею. Почти дрожу в диком предвкушении прикоснуться к ней по-настоящему, оставить на ней неисчезающие следы, метки своих зубов, отпечатки губ и пальцев.       У тебя есть ещё немного времени для забвения, но наша встреча всё равно неизбежна.       Несу тебя на руках до наполненной ванны. Аромат жасмина и ванили — твои любимые. Я всё предусмотрел. Со всей аккуратностью омываю твоё тело и волосы, продеваю руки и ноги в шёлковую ткань пижамы, несу на нашу кровать. Это похоже на сон, на видение — и я в самом его мареве.       Ложусь рядом с тобой, обнимаю со спины и накрываю нас одеялом. С приходом утра всё изменится. Моя зияющая сквозная дыра в груди… скоро её не станет.

***

      Мне снится сон из нашего детства. Тебе восемь, мне — одиннадцать. И мы сидим в беседке в саду моих родителей, а ты смотришь на меня своими блестящими глазами и спрашиваешь, будем ли мы вместе всегда.       О, мука моя, я уже тогда знал, что нас ничто не сможет разлучить. Даже ты сам.       Мы становились взрослее, и тебе понравился соседский мальчик. Я помню, как в один из вечеров столкнул его с лестницы в надежде, что он умрёт, но вместо этого его парализовало, и ты сидел у его кровати в больнице, а потом приносил еду и вывозил на прогулки. Мне повезло, что его семья решила переехать, потому что… я собирался совершить вещи похуже.       Совесть не мучила, внутренней борьбы не было. Я с первого сознательного воспоминания знал, что готов пойти на всё ради тебя.       Когда мы стали старше, тебе понравился сын нового садовника. Я застал вас целующимися в той самой беседке, где я обещал тебе, что мы всегда будем вместе.       Как я был зол, как я хотел сжечь этот чёртов мир дотла, до пепла — чтобы ничего не осталось. Я заманил паренька к утёсу. Это было так легко, что даже не интересно. Я просто сказал, что ты ждёшь его там, и он сам побежал со всех ног. Влюблённость делает людей такими глупыми.       Ты можешь спросить, а что насчёт меня? О, милый, я не был влюблён в тебя. Я был одержим тобой, я любил тебя, я хотел и желал тебя, я готов стать кем-угодно из-за тебя — героем, злодеем, убийцей, чудовищем. Я отличался от всех этих отбросов, которые умели любить лишь на словах.       После смерти паренька ты рыдал у меня на плече. Я был так счастлив утешать тебя. Ты был таким ранимым, а значит — доступным для меня. Я легко убедил тебя стать моим супругом, умело дёргая за нужные нити твоего уязвимого и убитого горем разума. Ты сказал, что я — твоё спасение. Как сильно мне тогда хотелось смеяться. Но я утопил улыбку в нашем первом поцелуе. И это было всем, чего я желал.

***

      — Джини?       Ты робко смотришь на меня — такой растерянный и прекрасный в утреннем свете. Лучи купаются в твоих пшеничных волосах, вместо меня целуют раскрасневшиеся щёки и губы. Я ревную. Хочу задёрнуть шторы, оставить нас в темноте, чтобы никто больше не смел смотреть на тебя.       О, почему ты такой красивый? Я бы любил тебя даже уродцем, но сам Бог подарил тебе свои черты, ибо даже ангелы не бывают такими прекрасными.       Я сдерживаюсь, чтобы не наброситься на тебя и не обглодать до косточки. Нужно терпение. То, чего мне никогда не хватало, когда дело касалось тебя.       Я рассказываю тебе историю, в которой мы уже давно супруги. Показываю наши обручальные кольца, фото со свадьбы. Это правда. Ложь только в том, что ты не попадал в аварию и не страдаешь потерей памяти. Я выдумал эту историю, чтобы тебе было легче принять меня.       Ты выглядишь растерянным, но безропотно веришь мне, потому что детские воспоминания о наших светлых днях наверняка ещё свежи в твоей голове так, словно это было вчера. Понимаю, не буду торопить. Тебе нужно время. А пока знакомлю тебя с домом, с молчаливой прислугой, с вечнозелёным садом и своими любимыми собаками в огромных вольерах. Тебе страшно при виде их огромных пастей и острых клыков, но ты держишься молодцом.       — Мы правда всегда жили здесь? — спрашиваешь тихо, почти боязливо. О, моё наказание, тебе не нужно меня бояться. Я убью кого угодно, но тебя не трону даже пальцем. Скорее переломаю свои руки, если позволю себе ранить тебя.       — Ты сам выбирал этот дом.       Это не правда. Я долго искал его — на отшибе города, подальше от людей, от всего мирского, что стало мне чуждым, когда кто угодно мог забрать тебя у меня. Ты был так красив и доверчив, что я не мог позволить миру соприкоснуться с тобой, испортить тебя.       — Я не помню этого.       — Ничего, любовь моя. Мы можем создать новые воспоминания.       Целую твою руку. Ты робко улыбаешься. О, как мне нравится эта версия тебя. Самая удачная из всех, я уже знаю это.       Сидя у камина, показываю тебе фотографии из нашей жизни. Было несложно приклеить улыбку к твоему лицу в фоторедакторах. Я продумал всё до мелочей, у меня уже есть ответы на все твои вопросы. С прошлыми версиями тебя всё шло наперекосяк, потому что я был недостаточно подготовлен. И они начинали догадываться, что что-то не так. Ощущали эффект зловещей долины, или находили твои дневники. Один даже попытался выведать информацию у прислуги. Я сменил весь персонал, сжёг твои дневники, безвозвратно удалил все старые фотографии и убил всех, кто мог что-то знать. Остался один профессор Сон и его немая команда с отрезанными языками. Но он тебя не спасёт, иначе я выдам его местонахождение и расскажу обо всех экспериментах, которые он проводил в стенах моей лаборатории. Ему бы лучше помалкивать. Его гнилостная душа не представляет опасности.       Но сейчас это не важно. Ты веришь всему, что я говорю — по глазам вижу. Мне в удовольствие знать, что я снова стал центром твоей вселенной. Я хочу быть твоим смыслом, как ты когда-то стал моим. Я освобожу в тебе все пороки, как ты когда-то выпустил на волю всех моих чертей, Пак Чимин.       Ты говорил, что я превратился в монстра, но ведь это именно ты сделал меня таким. Вина лежит на тебе и только на тебе. Любил бы ты меня, я уверен, всё было бы иначе.       Мы разговариваем целый день, прерываясь лишь на обед и ужин. Я рад обнаружить, что ты всё ещё любишь пасту с креветками, цветочные ароматы духов и воздушные блузы из натурального шёлка. Прошлая твоя версия была далека от этих предпочтений. Тогда одно это осознание выбило меня из колеи. Одно лицо, но совершенно разные характеры.       Мне пришлось самому держать подушку на его лице, пока он брыкался и пытался бороться со мной. Как мне это было ненавистно. Он был таким не тобой.       — О ком ты думаешь? — спрашиваешь, перехватывая мою руку. Проклятие моё, я всегда думаю лишь о тебе.       — О том, как люблю тебя.       Я снова тороплюсь, снова отклоняюсь от плана действовать медленно. Но как иначе? Ведь я так долго ждал. Так долго сгорал в этом пожирающем пламени. Даже Бог не способен ждать так долго.       Ты ничего не отвечаешь, но сжимаешь мою руку чуть крепче.       — Поспишь со мной сегодня? — тихо спрашиваешь. Мне кажется, моё сердце сейчас разорвётся на куски от шелеста твоего голоса.       — И завтра тоже. И каждый день после. Если позволишь.       Мы ложимся, и ты разрешаешь мне положить руку под твою шею. Сам льнёшь ближе, щекоча мою щеку своими пшеничными волосами. Твои глаза такие честные, когда ты смотришь на меня и несмело касаешься руки, выводя одному тебе ведомые узоры. Точно так же, как любил делать в детстве, когда мы вместе лежали на кровати и боялись грозы. Я готов заскулить, как щенок, как ручной зверёк, дождавшийся хозяина.       — А что, если я ничего не вспомню?       О, милый, я на это и рассчитываю. Тебе не нужно помнить, каким изменщиком ты был. И мне тоже стоит забыть об этом. В конце концов, того Пак Чимина уже нет. Есть только ты и я, какими мы были раньше.       — Это неважно. Я всё равно всегда буду рядом с тобой.       — Как в детстве? — тихо смеёшься, прикрывая глаза.       — Да, как я и обещал.

***

      Мне снова снится сон из прошлого. В последнее время, я часто вижу сны о тебе. Не то чтобы я этого не желал. Просто не люблю вспоминать именно это прошлое.       Мы неплохо жили. Мне казалось, мы влюблены. Сейчас я знаю — мне нельзя было расслабляться, нельзя было пускать всё на самотёк. Наверное, я просто подумал, что наконец-то мне больше не нужно гнаться за тобой — ты уже есть у меня. О, возмездие моё, думать так было большой ошибкой.       Ты уже через год осознал, что не питаешь ко мне глубокой любви. Из твоих проклятых дневников я знаю, что ты пожалел о своём необдуманном согласии стать моим мужем. О, с каким удовольствием я предавал твою писанину огню. С каким наслаждением наблюдал, как языки пламени пожирают скомканную бумагу.       Ты остыл, страсть утихла, и ты понял, что любишь меня лишь как друга. Тебе понадобилось непозволительно много времени, чтобы сказать мне об этом. Тогда я утешил тебя.       «Моей любви хватит для нас двоих» — вот, что я ответил. И не соврал, Чимин. Моя любовь настолько велика, что даже твоя ненависть с ней не справилась.       Ты нашёл себе любовника. Кого-то из нашей прислуги. Вы даже не особо скрывались. Как опрометчиво, ведь я уже предвидел исход. В ту дождливую ночь, когда ты крепко спал после того, как я измучил тебя в постели и изласкал всё твоё тело под тихие стоны, мои собаки ужинали лучшим мясом.       Ты задавал много вопросов. «Куда он пропал?», «Почему так неожиданно уехал?». А я с великим удовольствием выдумывал разные истории. И ты снова искал утешения в моих объятиях, в моих прикосновениях, поцелуях. И моя любовь снова победила, я ликовал. Всякий раз, когда у тебя появлялся новый интерес, я просто придумывал более изощрённые способы избавиться от этих глупых мальчишек, которые думали, что что-то смыслят в любви. Им не дано было сравниться с моими чувствами. Они — зажжённая спичка, я — бессмертный огонь. Всё, что я мог — это лишь насмехаться над их жалкими попытками отнять тебя у меня.       Одного я не учёл — что ты меня разоблачишь. Я был молод и беспечен. Сейчас, с высоты прожитых лет, я знаю, что мог бы лучше скрывать свои преступления. Но я был так ревнив, пелена гнева застилала глаза. Я допустил несколько ошибок. Впрочем, наверное, это было неизбежно.       О, как ты кричал на меня, бил кулаками, разбил нос, сломал руку. А я позволил. Ведь я мог убить кого угодно, но прикоснуться к тебе с яростью — никогда. Лишь с одержимым желанием сделать своим. Ты выл, заходился в истерике. Ты говорил, что я монстр, чудовище. Ты сказал, что я разрушил твою жизнь.       Но, милый, ты ведь тоже оставил моё сердце в руинах. Разве мы не квиты?       Ты ненавидел меня, но, боже, как сильно я это любил. Ненависть — сильное чувство, гораздо лучше, чем равнодушие, которого я страшился, как руки Господа, если существует она. С Дьяволом мы разговаривали на одном языке, Бога я не мог понять никогда.       Ты ненавидел меня, но когда я целовал твои губы, когда разрывал на тебе одежду, оставлял свои отпечатки пальцев, я вытягивал из твоих пухлых искусанных губ признания в любви по буквам, по слогам.       С тех пор ты никогда ни на кого не смотрел. Знаю, боялся, что сорвусь на того, кого ты удостоишь своим вниманием. Ты боялся и меня тоже, но, Чимин, ты как никто другой обладал властью надо мной. Ты мог пожелать чего угодно, и я дал бы это тебе немедленно. Я бы сжёг ради тебя мир, я бы умер за тебя.       Почему же ты никогда ничего не просил?       Все твои мольбы были лишь о свободе. Но разве ты не был свободен? Ты говорил, что задыхаешься, что моя охрана следует за тобой по пятам, но как иначе? Я как дракон охранял свою жемчужину. Вокруг был бескрайний океан, кишащий пиратами, желающими её украсть. Я не мог позволить себе такую роскошь, как оставить тебя без присмотра.       Но…       Ты, Пак Чимин, переиграл меня. Полностью уничтожил, убил. Сбежал туда, где я не могу тебя догнать.       Твоё бледное тело в кровавой ванне — это зрелище, которое я никогда не смогу забыть. Я выл как раненый зверь. Как ребёнок, которого лишили матери. Я рвал на себе волосы, вылизывал твою кожу от крови — как же она тебе не идёт. Я плакал навзрыд, царапал пол и бился головой о кафель.       Как ты мог так жестоко со мной поступить?       Но, проклятие моё, ты ведь знаешь, что самоубийцы никогда не попадают на небеса, верно? А в Ад мне уже постелена красная дорожка. И я приду. Я найду тебя, как находил много раз до этого. И мы будем вместе. Я уничтожу и Ад тоже, если тебе там будет тесно, ты только помани меня. Нет, и манить не нужно. Просто подожди немного, а пока… пока я собираюсь жить в своём раю с той версией тебя, которая никогда не знала другого меня.

***

      — Ты снова думаешь о ком-то другом, — отводишь глаза и заправляешь выбившуюся прядь пшеничных волос за ухо. Такой невинный, такой милый. У меня дрожат руки овладеть всей этой красотой.       — Я только о тебе и думаю, милый, — подхожу ближе, касаюсь гладкой щеки. И ты льнёшь к моей руке как щенок. Моё чёрное сердце ликует, эйфория течёт по венам вместо крови. Тянусь поцеловать тебя, и ты робко киваешь, прикрывая глаза.       О, как сладки поцелуи с тобой. Они ощущаются как подлинный рай. Зачем мне рай небесный, когда я могу быть в раю земном, вместе с тобой.       Идут недели, мы сближаемся медленнее, чем мне бы хотелось, но я раз за разом напоминаю себе, что не имею права на ошибку. И мне незачем спешить. Ты спрашиваешь о внешнем мире, о том, кем я работаю, кем работаешь ты. Я рассказываю продуманные до мелочей истории. Не волнуйся, проклятие моё, я уже всё перекроил под тебя. Я создал для тебя идеальную жизнь: нашёл друзей, основал целую компанию, в которой ты можешь растрачивать свою энергию. Как механик я кропотливо подбирал детали в этот механизм. Ну разве я не гений? О, может быть и нет. Возможно я просто безумец. Но ведь гений всегда граничит с безумием. Только для меня эта грань давно стёрта.

***

      Я был безутешен на твоих похоронах, когда над утёсом развеял прах. Не твой конечно — кого-то из тех, кого я уже не помню. Как я мог отпустить тебя вместе с ветром? Это было выше моих сил. Ты оставил меня, и я тебя так сильно ненавидел, но в моей голове не возникло даже мысли о том, чтобы отказаться от тебя. О нет, моя любовь, ты должен был знать, что я не умею сдаваться.       Твоё тело спало в холодной капсуле — новомодная тогда технология криозаморозки. Оно прошло все этапы витрификации.       В то время я был одержим безумной идеей воскресить тебя. Знаю, это глупо, и в реалиях жизни невозможно. Но я искал — год, два, почти три. Кого угодно, кто даровал бы мне шанс на то, что я снова смогу прикоснуться к тебе.       Тогда я и наткнулся на профессора Сона в бегах. Его теории, его неэтичные попытки практики — они подкупили меня и я взял его под своё крыло, сокрыв все деяния и поощряя любого рода эксперименты. Только из-за того, что у меня появилась надежда. О, это отвратительное необратимое чувство. Вера. Почти слепая, но… в то время она спасала меня от самого себя.       — Это будет не совсем ваш супруг, однако… почти он, — сказал мне тогда профессор, и я клянусь, что чуть не зарыдал. — Его клетки и ткани, из-за вашей пунктуальности, были заморожены в жизнеспособном состоянии, чтобы из них можно было выделить стволовые клетки и даже получить целое ядро для клонирования. И у нас есть достаточно исходного материала. Но что касается памяти, сознания… мы попробуем восстановить хотя бы части, но у меня нет для вас никаких гарантий.       Мне было достаточно даже этого. Как я возрадовался, как предвкушал, и как ненавидел ждать. Но готов был ради тебя даже на это. Ты видишь? Видишь, Пак Чимин? Моё наказание мира земного, ты понимаешь, как сильно я любил тебя? О, боюсь, милый, тебе этого не дано понять. Как жаль.       Проходили годы, было несколько неудачных попыток до первой версии тебя. За ней последовала вторая и третья — одни были слишком далеки от тебя. Лишь бледные копии, поганки. Искусственные имитации настоящего цветка. Вторые были слишком любопытны. Совали свой нос в мои дела и быстро выводили из себя. Но сейчас… эта последняя попытка кажется идеальной.       Потому что, наверное, мне всё же удалось воскресить ту часть тебя, которая любила меня.

***

      Мы сидим в моей большой библиотеке, пока в окна безжалостно стучится дождь. Уже заполночь. Прошло больше двух месяцев нашей спокойной уединенной жизни. И всё идёт так хорошо, что мне становится страшно. Я стараюсь уйти от мыслей о будущем. Наслаждаюсь нашей личной вечностью на двоих. Ты увлечённо читаешь книгу, положив свои изящные ноги на мои колени. Я имею честь сминать кожу на твоих гладких лодыжках, делая массаж. Ты тихо мурчишь себе под нос, а потом переводишь на меня свой сияющий взгляд. О, как я люблю твои глаза, как я тону в них раз за разом, и не достигаю дна. Они бездонны, они — моя верная погибель, а я не прочь умирать от опьянения тобой.       — Мы правда любим друг друга? — спрашиваешь, закусив губу.       — Ты мне не веришь? — изгибаю бровь. Я готов к таким вопросам.       Ты долго молчишь, продолжая смотреть на меня. Я жду любого ответа, я готов к любому вердикту.       — Конечно верю, — улыбка трогает твои пухлые губы. — В конце концов, ты всё, что у меня есть, Джини.       Удовольствие разливается во мне такое, какое уже и не помню, чтобы когда-либо испытывал. Это всё, чего я ждал, о чём я мечтал, грезил. Как я жаждал услышать эти слова от тебя. От всех версий тебя.       — Ты тоже всё, — шепчу. — Ты — моё всё, Пак Чимин. Моё начало и мой конец, — беру твои руки в свои, целую каждый пальчик. Я слишком искренен для своего же блага, слишком оголён. И мои влажные щёки тому подтверждение. Вот видишь, проклятие моё, я могу сжечь этот мир, но перед тобой я безоружен. Я твой раб, понимаешь? Я здесь, чтобы исполнить все твои желания — даже самые тёмные. Даже те, о которых ты сам не знаешь.       — Не плачь, Джини. У нас всё будет хорошо, — перебираешься ко мне на колени, прикладываешься своими прохладными губами к моим горячим щекам. Я чувствую, будто парю над облаками, слишком близко к небу, которое я никогда не любил.       Но потом ты целуешь мои губы, и я понимаю, как далёк от Бога, когда желание вздымается во мне, как пламя в адском котле. Я как оголодавший целую твою шею, плечи. Ты не сопротивляешься, поддаёшься, стонешь так сладко, что закладывает уши. О, Боги, я готов слушать тебя вечно. Оставлять следы на твоём теле — моя награда после века страданий и дикой агонии. После муки такой, что легче было уже давно умереть. Но я не мог сдаться, и, в конце концов, ни о чём не жалею. Я победил смерть, любовь моя. Или, может быть, я лишь немного обогнал её. Я не глупец, чтобы сражаться с ней, но безумец, чтобы пытаться.       Когда ты обнимаешь меня, когда говоришь, что любишь меня, — без фальши, без принуждения — я чувствую, как во мне умирает что-то злостное, что-то глубоко несчастное, а оттого и неугасающее ни на секунду.       И мне уже всё равно, что будет дальше. Всё равно, что это не до конца ты — лишь клон, подобие оригинала. Плевать.       Ведь это именно та часть тебя, которая любит меня.