Коллекционер квантовых катастроф

В Хаверинг Джон не поехал. Таксист высадил его в квартале от места. Джон перешел улицу и спустился в подземку. Длинный переход и две лестницы вывели его на другую линию со станцей, имевшей сразу два выхода на поверхность, и он выбрал тот, что располагался в цокольном этаже торгового центра*. Пусть это было чуть дальше, но он никогда не пренебрегал предосторожностями, и сегодня, слава богу, на подобные маневры хватило стремительно таявших остатков трезвости. Запасной аэродром - на тот случай, если будет нужно на несколько дней спрятаться от посторонних глаз – он снимал квартиру у самого себя, через третьи руки, пару сомнительных контор, и отследить этот адрес было под силу разве что спецслужбам. Ну, или меняющим… Ключ повернулся легко, хотя Джон даже не мог припомнить точно, когда был тут в последний раз. Слой пыли в крошечной прихожей непременно ужаснул бы его природную склонность к чистоте и порядку, если бы не притупивший восприятие алкоголь. Впрочем, сегодня Джону Уотсону, бывшему врачу, бывшему солдату и пока что настоящему заключенному было плевать. Сегодня Джон Уотсон был проводником. И проводник Джон Уотсон намеревался вернуть свою юность, свою жизнь, свою свободу. И какая разница, сколько сил это у него отнимет. И что об этом подумают меняющие, присматривавшие за ним лично и за равновесием мира в целом. С него хватит. Старая постройка тем и хороша, что скрытых помещений в ней больше, чем это может показаться на первый взгляд. И на второй. И на любой последующий. Неудобная кухня и еще более неудобная единственная спальня имели своим преимуществом еще одну комнату, служившую некогда угольным чуланом, но лишившуюся этого статуса полвека назад из-за экологического лобби газовых компаний. Фальшивая чайная чашка с викторианскими кроликами, повернутая на выкрашенной под венге полке, включала механизм, отодвигавшей фальшивый посудный шкаф ровно на фут, что позволяло протиснуться не слишком крупному человеку в маленькую – три на пять с половиной футов комнату. Свет зажигался автоматически и не был ярким настолько, чтобы можно было предаться чтению, но чтение и входило в его назначение – одну из коротких стен от пола до потолка занимала картина. Нуууу… не совсем картина – что-то вроде дагерротипа на матовом стекле или пленке, натянутой на невидимый каркас. Едва Джон приблизился, по всей ткани ее пошла рябь, словно позади была не глухая стена, а пространство, полное воздуха и света. Черты, оттенки то проступали из глубины, то снова проваливались в сумрак, превращая изображение в живую, объемную голограмму. И из этой сумрачной рамы, больше похожей на зеркало фокусника, чем на настоящее отражение, смотрел Джон в полный рост. Юный, с растрепанной на ветру макушкой, в просторной льняной рубашке, слишком старомодной на нынешний вкус, но вполне подходящей прошлому столетию, и небрежно закатанные до локтей рукава ничуть не скрывали загорелые запястья, не отягощенные проклятыми наручникам. Это не было полноценным разломом. Почти все существующие разломы этой пространственной параллели меняющие держали под контролем, и для прохода требовался не только заряженный ключ, но и разрешение на его использование. То, что долгие годы хранилось в старом угольном чулане, было временной складкой – коротким мгновением его, Джона жизни из прошлого. Его Джон сделал сам… вернее, его сделал Джеймс Миллерс, а Джон без малого столетие накачивал энергией, в надежде, что однажды это спасет ему жизнь. Джеймс был меняющим и вторым куратором Джона с начала ссылки вплоть до первой и единственной попытки побега. Или вроде того. А еще они были любовниками. По их общей природе физическая близость между меняющим и его проводником была изначально рекомендуемой и по природе естественной, поскольку эмоциональная и физическая близость делала энергетическую связь между ними максимально устойчивой и полноценной, когда два тела входили в резонанс не только на физиологическом, эмоциональном, но и на квантовом уровне. В мире Второй Земли отношения мужчин воспринимались исключительно в родственных и дружеских границах, а в Британии еще и преследовались законом, зачастую более жестоко, чем вооруженный грабеж или убийство. В постоянной опасности разоблачения, их секс был животным, грубым, на грани насилия и членовредительства, а потому убийственно сладким. Однажды они едва не спалили дом, когда потерявший сознание Джон «полыхнул» спонтанной энергией, взорвавший не только все газовые рожки, но и несколько фонарей на улице по обеим сторонам. Прибывшие пожарные и полиция списали все на аварию, но после этого им пришлось быть осторожнее, и Джеймс предложил сделать для него эту самую складку, чтобы в случае больших неприятностей Джон мог бы восстановить не только силы, но и тело. Хотя… может ему просто нравилось это тело? Молодое, злое, упрямое до медного звона и слепящей тьмы под веками? Только меняющий мог сложить время, как бумажный лист. Только меняющий мог стереть запирающие наручники. Только меняющий мог устроить арестанту побег. … Если честно, все было не так гладко, как Джон был готов рассказать кому-то… даже себе. Все, что происходило между ними… он не назвал бы ни любовью, ни привязанностью или хотя бы желанием. Он появился в его доме в один непрекрасный день. Невыдающейся комплекции, никакой стати, он не должен бы внушать ни страха, ни хоть какого-то волнения, находясь с Джоном в одной весовой и, чего уж там, силовой категории… Если бы не тяжелый, темный, голодный взгляд. И странная, изломанная поза, словно беснующиеся внутри демоны не позволяли ему оставаться без движения долгое время. Его звали Джеймс. Он не терпел ни малейшего искажения собственного имени и карал за это мгновенно и с такой жестокостью, что Джону оказалось достаточно пары раз, чтобы перестать экспериментировать на этот счет. Выяснять, что случилось с его прежним комендантом, он тоже не решился… Какая ему, в сущности, разница? … Конечно же, их поймали. Было глупо и легкомысленно думать, что энергетический всплеск такого уровня не привлек бы внимание Совета. Меняющие чувствовали энергию так же остро, как мифические вампиры человеческую кровь. Как акулы, барражирующие в океанской глубине в поисках добычи. И дело не только в том, что они следили за сохранением равновесия и защищали новый дом. Меняющие назывались так не только потому, что существовали вне зависимости от пространственной параллели – они изменяли свойства вещей и явлений, линии вероятностей, превращая в реальность одни события и отправляя другие в потенциальное небытие. Они могли практически все. Но для этого им требовалась бездна энергии – столько, сколько не под силу произвести всем электростанциям мира за год. Доступ к ней могли дать проводники. Такие, как Джон и ему подобные - уникальные биологические единицы с прямым подключение к неиссякаемому потоку энергии нулевой точки**. Долгое время считалось, что при достижении температуры абсолютного нуля всякое движение – физическое, электромагнитное, лучевое - прекращается. Останавливается все – от галактик до электронов, и во Вселенной наступает тепловая смерть. Но когда наука шагнула в новое тысячелетие, а техника превратилась в предвестника чуда, вдруг оказалось – электроны застыли, а приборы продолжают регистрировать их излучение. Энергия по-прежнему наполняла мир, не желая мириться с собственной предполагаемой кончиной. Земля–два узнала это только в начале двадцатого века, рассорив, разбросав по разные стороны баррикад лучшие ученые умы скандальной, не понятой и, по большому счету, не принятой теорией квантового поля. Оппоненты с одинаковым воодушевлением и страстью обвиняли друг друга в научной слепоте, косности и фальсификациях, при этом отказываясь признавать математические и экспериментальные доводы любой из сторон. Да, трудно представить, что окружающий тебя мир – прочный и простой – всего лишь система вероятностей - возможностей, случившихся в наиболее подходящих для этого условиях… Джон ни слова не понимал из всей это научной белиберды. Впрочем, как любой другой человек, поворачивающий электрический переключатель в комнате, когда наступают сумерки. Никто не думает – как именно электроны передают свою энергию вольфрамовой нити, но для того, чтобы зажечь в настольной лампе свет, не нужна научная степень. Нулевая энергия, родившаяся в момент Большого взрыва, была и этим Большим взрывом, растянутым во времени, и самим временем, и его оборотной стороной – гравитацией – вечным двигателем и последним убийцей. Запутанные квантовые частицы, магнитные поля, параллельные миры – все и всегда имело противоположные полюса – когда один квантовый спин получал положительный заряд, второй – где бы он не находился - неизменно становился отрицательным, как две стороны самого обыкновенного магнита… Земля-два существовала во вселенной нулевой энергии, омываемая ею, но не воспринимавшая эту благодатную и разрушительную силу. Земля-один - в ней каждое живое существо несло эту энергию в себе, как несут кровь в себе вены. Но лишь обладающие разумом – люди - могли использовать ее по своему усмотрению. Нет, нет, они вовсе не обладали сверхспособностями - вроде тех, что показывают в фантастических фильмах. Возможности подавляющего большинства лежали в простом диапазоне физических возможностей – заставить вращаться жернова и колеса, разжечь огонь, перенести тяжести немногим больше собственного веса, справиться с некоторыми болезнями или остановить кровь… и только. Да и продолжительность подобных усилий ограничивалась естественной усталостью, и для восстановления требовала того же отдыха, что и у людей на Земле-два после тяжелого труда. Водить машину, заставить работать станок, обеспечить энергией офис или торговый павильон - это не вызывало особых сложностей, это мог практически любой, носивший самый распространенный статус – номинант. «Ном», как чаще всего писали в резюме. Но даже сотня номов не запитает металлургический завод, не поднимет в воздух лайнер и не сможет управлять крупным транспортным терминалом, не говоря уже о мощных информационных серверах. Номы не могли объединяться в сеть, а потому все достижения цивилизации – вроде атомных станций, гидротурбинных каскадов и электрораспределительных систем оказались необходимыми, как и в мире-близнеце с той лишь разницей, что промышленное скачок там случился на два столетия позже. Но не бывает правил без исключений. Негласная статистика, строго охраняемая специальными службами, вела поиск и строгий учет людей, чьи возможности в корне отличались от общепринятых – людей, не копивших в себе энергию, как аккумулятор, а имевших прямое к ней подключение, как провод, включенный в розетку. Проводники. Они рождались такими же, как все, обыкновенными номами, но с момента полового созревания за три-четыре года их силы возрастали экспоненциально – чаще до уровня крупной электростанции, реже до ядерных и протонных категорий, и в самых исключительных случаях – безо всяких ограничений, насколько возможно было измерить без угрозы глобального уничтожения города, материка, планеты. Чаще всего рост потенциала происходил плавно, проявляясь в особо эмоциональные моменты крошечными неконтролируемыми всплесками, вроде статических искр на кончиках волос, подпалин на неудавшемся рисунке… или обидчике, в разлетевшемся, будто от взрыва, праздничном торте. И тогда «именинником» немедленно начинали заниматься специальные службы, ненавязчиво проверяя глубину и силу новообретенной мощи. И все же время от времени случался спонтанный взрыв, когда либо запаздывало взросление, либо стабильность психики оказывалась настолько высока, что выстраивала своего рода плотину, до поры до времени сдерживавшую в теле энергетический шторм. Но никому не удавалось балансировать на этой тонкой грани слишком долго – большую роль в этом играли гормоны и сексуальное влечение, но самым сильным детонатором оставалось насилие – физическое, моральное – разница не велика. И тогда случались трагедии, ни предсказать, ни избежать которых не удалось практически ни разу. Ему едва исполнилось двадцать, когда началась война. До тихого пригорода, где жила его семья, она докатилась с передовиц воскресных газет, которые обычно читал отец, но понять что-либо из них по-настоящему было почти невозможно. Кто был первым? Каждая сторона обвиняла другую, выдвигая те же обвинения, что и противник и совершенно отвергая встречные претензии. Единственно объективной причиной было то, что мир, расколотый на части в причудливую мозаику, вдруг начал рушиться. По-правде говоря, все началось гораздо раньше, но признаки были настолько неочевидными, что все списывали на нечестную конкуренцию, вроде выброса на рынок дополнительных объемов нефти, стали или апельсинового концентрата – слишком уж невероятным было реальное объяснение. Уровень нулевой энергии медленно, едва уловимо, но неизменно уменьшался, будто во вселенском резервуаре появилась небольшая течь, сквозь которую она утекала в гипотетическое субпространство, либо некое инфернальное существо высасывало ее, как сок из переспелого плода. Первыми с этим столкнулись врачи, у которых поток пациентов, жаловавшихся на хроническую усталость увеличилось буквально на порядок, словно население настигла пандемия гриппа или тропической лихорадки. Вскоре и завязанное на номов производство столкнулось с неожиданными скачками напряжения, от которых страдало не только оборудование, но и качество продукта, и приходилось спешно переводить весь процесс на электрические генераторы. А потом трещины, превратившие планету в постмодернистскую инсталляцию, начали расширяться, раздвигая границы и смещая части физического пространства в произвольных направлениях, начисто ломая все топографические представления. Наверное, если бы части суши просто зависли бы в воздухе, расколовшись на фрагменты, как мраморный бильярдный шар, это не настолько бы пугало, как то, что показалось внутри разломов… Тусклая, мерцающая пустота, похожая на ртутный дым и перламутровые сполохи, клубилась и ворочалась от самого края до необозримой глазу глубины, росла, раздувалась, заставляя тонкую скорлупу земной поверхности трескаться и разбегаться неровными осколками. Поначалу изменения были едва заметны и совершенно не фиксировались приборами – любые измерения, любая фото и видеосъемка не отмечали совершенно никаких изменений, словно у всего населения одновременно случилась массовая галлюцинация на фоне уменьшения силовых полей. Но спустя несколько лет списывать происходящее на оптическую аберрацию стало невозможно – пространство смещалось вполне реально и перемещаться по вздыбившимся или провалившимся в пустоту дорогам становилось по-настоящему опасно. А потом по всему миру прокатилась волна полного энергетического коллапса, слава богу, временного – от минуты до несколько часов, но катастрофического настолько, что вызвала целый ряд техногенных катастроф, коснувшихся не только гражданской, но и военной сферы, вплоть до автоматического развертывания ударных ракетных эшелонов. Немедленно посыпавшиеся ноты, заявления и хаос политических демаршей лишь только добавил дров в огонь, а ощетинившиеся всей имеющейся на вооружении мощью альянсы наперебой объявляли друг другу войну и тотальную мобилизацию населения. Джон учился на втором курсе медицинского колледжа, когда все подобные заведения, включая больницы и госпиталя, перевели на казарменное положение, приравняв медицинскую службу к воинской обязанности. Легкого на подъем, спокойного и непритязательного к обиходу, его совершенно не стесняло проживание в переполненном общежитии, где теперь приходилось ютиться даже обеспеченным студентам, имевшим возможность и снимать отдельное жилье и даже больше – купить свое собственное, а теперь вынужденным отказаться от привычной, ничем не ограниченной жизни. В общем-то, Джон видел себя в зеркало и пару раз ловил на себе заинтересованные, не всегда чистые взгляды, но ему и в голову не могло придти, как именно закончится рождественская вечеринка, с большим трудом разрешенная одуревшим от вынужденного сожительства студентам. Он не пил ничего крепче пунша и пары пива, а потому в душевой оказался раньше остальных, когда не нужно было толкаться локтями за обладание душевой лейкой без опасения поскользнуться на чужом куске мыла. Наверное, с двумя он бы справился… даже, если они были старше, выше на голову, а Моррис Крепс вдобавок играл за «Лондон Уэлш»***… Но их было пятеро. Потом, когда им занимались врачи военного госпиталя, два сломанных ребра, вывих предплечья, сломанный нос и ушиб головного мозга списали на последствия случившегося эксцесса, но он помнил… …пьяные ухмылки, грязная брань, липкие взгляды. «отсосешь за сотню, сучка?» …костяшки, припечатавшие подреберье. «Мор, смотри, ему нравится, добавь еще…» …передавленное горло и пылающие легкие. «тебя уже откупорили, или мне сегодня везет?» …вывернутые руки, хруст и немыслимая боль. «давай, детка, кричи, так еще веселей…» … носок ботинка в голову… в живот. «ноги ему держи! Брыкается, шлюха…» Он не помнил… сделали они ему что-то или нет, до того как он ударил… наверное. Все тело болело, будто по нему прошла танковая колонна, которая вдруг передумала и вернулась обратно той же дорогой. Тело, покрытое густым слоем жирной, глянцевито-пепельной сажи посреди выгоревшего остова западного крыла студенческого общежития, внутри которого словно разорвался термо-барический фугас. Гораздо позже, в рваном коконе медикоментозно-наркотического сна он услышал, как кто-то над его головой уронил «повезло, мог бы и Лондон сровнять… передай в департамент, у нас новый экстра…» … В 1906 Джеймс снял с Джона браслеты и сделал временной сдвиг. Их поймали спустя неделю, как они его опробовали, благоразумно покинув «место преступления» сразу после активации. Тайник с разряженной рамкой остался необнаруженным, поскольку изображение, лишенное энергии, мгновенно провалилось в свое «отрицательное» состояние, оставив после себя едва уловимый озоновый флер и пустую стену, совершенно скучную с точки зрения поисковой группы. Джеймс, как и следовало ожидать, немедленно ушел на Землю-один, где было проще скрыться в хаосе расколотого мира, оставив Джона разбираться с последствиями в одиночку. Мог ли он забрать Джона с собой? Мог. Скорее всего. Но за тем тянулся искрящийся квантовый шлейф, как кровь за подранком. И составить ему компанию было равнозначно тому, чтобы составить компанию наживке в большой рыбалке. Джон остался один. Снова в наручниках. Снова под надзором. И новый надзиратель превратил его жизнь в ад. … Хмель лениво искрил в венах, Джон смотрел в лицо самому себе, ощущая, как жадно тянутся к нему волоски силового полотна, как зовет его неслышным шепотом, от которого кровь наполняется обжигающими искрами и веселящим газом. Кожу под рисунком жгло, щипало, и он бы не удивился, если после всего нашел бы на его месту ожоги всех степеней вплоть до обугливания – наручники сопротивлялись, исполняя свое предназначение – ограничить и удержать. Он усмехнулся. Сегодня в его колоде джокер. Закрыв глаза и выдохнув весь воздух из легких, он шагнув вперед, ощущая, как оседает на лице, на плечах, на всем теле ледяная паутинка, как просачивается под кожу тонкими иглами, разрастается, заполняет обезумевшие вены, застучавшее в последней панике сердце, вытягивая из него остатки тепла… холодно, холодно, холодно… остывшие пальцы, смерзшиеся ресницы, ослепительный, жгучий свет под веками, хочется дышать, но в мире больше нет воздуха, и он глотает раскрытым ртом пустоту - перламутр и ртуть… живую, ласковую, совсем не страшную… и ему совсем не страшно умирать, проваливаясь в свою ослепшую, оглохшую память, как в колодец, наполненный густой, тяжелой, сладкой нефтью с запахом жасмина и цветущих вишен… и капелькой горькой морской соли… хорошо, хорошо… Никогда больше…