Коллекционер квантовых катастроф

От тишины, набитой в голову, словно вата, было куда больнее, чем от вяло тлеющего очага где-то за левым ухом. Хотелось разодрать пальцами затылок и вытаскивать ее оттуда комок за комком, пока в черепной коробке не останется ничего, кроме прохладной, сияющей пустоты – без ощущений, без мыслей, без воспоминаний и мерзкой жалости к самому себе. Под веками было благословенно темно, но почему-то это не радовало – напротив, тревожный зуд только усилился. Темнота еще с последней военной кампании вызывала в нем нездоровый страх и справедливый, по его мнению, стыд за собственную слабость – в темноте не было ничего умиротворяющего – лишь ощущение следящих за тобой глаз и смерти, заряженной в ствол или насаженной на острие ножа. Ресницы расцепились с трудом, будто склеенные воском или патокой. Светлее не стало и пришлось раскрыть глаза полностью, ожидая cветового шока, поскольку помнил, что дверь в кухню осталась открытой на тот случай, если вдруг старый запорный механизм взбрыкнет некстати и Джону придется пробиваться на свободу с боем. А учитывая прочность старой постройки – еще и с боевыми потерями в виде синяков и ссадин. Впрочем, даже широко раскрытым глазам нечего было сообщить своему владельцу – вокруг стояла такая плотная темнота, что Джон заподозрил у себя частичную (для начала) слепоту из-за перегрузки нервных окончаний после регенерации. Кстати, об этом… Он пошевелился и плечо отдалось такой дикой болью, что скрипнувшие зубы не смогли удержать стон – поза, в которой он лежал была настолько не подходящей, что отделайся он простым вывихом, и это можно было считать величайшей удачей – как бывший врач он подозревал не то растяжение, не то разрыв связок, не то перелом ключицы. Очевидно, что на этот раз его тоже никто не намеревался ловить… Тогда, целую вечность назад, Джеймс ограничился лишь тем, что побрызгал на него водой из стакана с бурбоном, когда оставшийся лед растаял в ожидании, и Джеймс видимо окончательно потерял терпение. Сейчас даже такой малости ему не от кого было ждать, а тело – совершенно застывшее, мертвое, как деревянная кукла, отказывалось подчиняться, очевидно, опасаясь сломаться от первого же движения. Выдохнув пыльную взвесь, он прислушался к проспавшимся ощущениям. Вся сторона лица, прижатая к полу, горела, будто от пощечины, неестественно вывернутая за спину рука не чувствовала пальцев, хотя боль грызла изнутри, как личинка гигантского шелкопряда, опутавшего половину тела коконом из тонкой стальной нити… обжигающей, острой, не хуже медицинского скальпеля. Уперевшись ладонью в пол прямо перед собой, он толкал вверх неподъемное тело, глотая кровь из прокушенной губы пополам с проклятиями, пока вывернутая рука соскользнула с неживым стуком и освобожденная кисть не упала безвольно на пол, вспыхнув, будто ее макнули в кипяток. Джон зашипел и одним рывком подтянул к себе ноги, пока пришпоренные адреналином мышцы не начали ответный саботаж. Не хотелось думать, как эта его неуклюжая возня выглядела со стороны – Джон никогда не верил киношным версиям подобных пробуждений - тело плохо слушалось, сопротивлялось и жаловалось каждой выкрученной мышцей, но все же сердце уже разгоняло кровь по артериям, венам и капиллярам, промывая, наполняя систему кислородом и энергией… Сколько он пролежал? Час, два? Онемение быстро проходило и он попробовал подняться на ноги, цепляясь за стену сначала ладонями, а потом навалившись всем телом, причем пол все время пытался выскользнуть из под ног, а стена увернуться от его плеча. Два шага дались ему едва ли не трудней, чем Армстронгу, хотя тому вряд ли было под силу переступить через квантовый разрыв. Джон сделал это второй раз. В кухне было темно. В окно глядела ночь, тускло подсвеченная пятнами фонарей и аритмично мерцавшей где-то ниже по улице рекламной вывеской. Зажигать свет не хотелось – глазам неминуемо будет больно, а добавлять лишних проблем к головокружению и тошноте совершенно не хотелось. А потому, добравшись до подоконника, он вывернул запястье так, чтобы уличный свет хоть немного попал на циферблат немолодых, но любимых TAG Heuer… не то, чтобы ему нравился «Карточный домик», у уж тем более «Ле Ман», нравилась армейская лаконичность и завершенность дизайна без пафосных претензий на элитарность. Часы показывали без четверти три, и Джон нахмурил лоб, недоверчиво присматриваясь в ходу секундной стрелки – такое онемения в мышцах он вряд ли заработал за пару часов, но стоило взгляду соскользнуть на дату - и затылок покрылся испариной. Прошло двое суток. Пятьдесят часов выпало из его жизни – виртуально или реально, не столь важно… он не помнил, как это было в прошлый раз, хотя Джеймс вряд ли позволил бы ему проваляться в отключке столько времени, скорее всего, временная складка имела некоторый побочный эффект… Но как бы то ни было, всплеск энергии не мог не привлечь внимание наблюдателей. Джон даже не был уверен, что его спонтанный перформанс не отразился на соседях – испорченные электроприборы и прежде оказывались на его совести и при меньших воздействиях… хотя никому и в голову не приходило связывать присутствие скромного коллекционера и доктора в отставке с перегоревшим телевизором или мгновенно разрядившимся смартфоном. И все-таки спустя двое суток квартира была все так же тиха – никто не взламывал дверь, никто не наполнял его скромные апартаменты вежливыми, откалиброванными сотрудниками в униформе газовой компании, никто не выкручивал ему рук и не смотрел неодобрительно-снисходительным взглядом, от которого он чувствовал себя отвратительно слабым и предсказуемым в своей неуемной жажде свободы. К вопросу о руках… взгляд скользнул от черной полосы ремешка на запястье, и пришлось поднести его к глазам, чтобы удостовериться окончательно. Гладкая чистая кожа с парой родинок выше – там, где прежде их прятал затейливый узор из завитков и переплетений. Браслетов не было – ни на левой, ни на правой руке, хотя Джон мог бы и не проверять – только сейчас он понял, что задерживает дыхание – нарочно, столько, сколько бы смог… лишь бы не слушать, как внутри растекается сладкий, ледяной шепот, шелест искрящихся токов не просто в венах и под кожей – во всем его теле, будто он весь сейчас один сплошной сосуд, сквозь который несется не река, не водопад – океанское течение, космический муссон, целая вселенная, скрученная в ослепительную алмазную нить. Его покачивало от подступившей к горлу эйфории, почему-то нестерпимо хотелось рассмеяться – неуправляемые эмоциональные качели только набирали оборот, и ему стало совершенно плевать – почему его еще не нашли, квартиру все равно придется оставить, и на этот раз скорее всего навсегда – наблюдателям не составит труда сложить два и два, чтобы не заняться ею всерьез, и что их маленькую затею найдут, он не сомневался – это было лишь вопросом времени и примененной для этого энергии. Плевать – на ладони легко и ярко стояло голубое бездымное пламя высотой в пять-шесть дюймов, высветляя одну комнату за другой по мере того, как Джон двигался в сторону ванной комнаты. Стоило ему захотеть – и пламя загудит, нальется белым, как плазменный резак, пробьет все этажи, не замечая препятствий и вонзится в сумеречное лондонское небо, как раскаленная игла, вырываясь за границы атмосферы… и что там еще напридумывали ученые… но сейчас ему было достаточно смотреть на рожденный им, похожий на кусок живого льда, огонь - чувствовать, как льнет к его пальцам, как ластится, цепляясь миллионами жадных ртов, стосковавшийся по его телу «любовник». Больше всего на свете ему сейчас хотелось вонзить зубы в банальный – большой, холестериновый, вредный для печени бургер или хотдог, в размороженную микроволновкой лазанью… да черт с ней, он мог сейчас сгрызть ее даже холодной, не опасаясь отравиться просроченным полуфабрикатом – голод ликовал в его теле, как подросток, вырвавшийся из-под родительской опеки в двухнедельный скаутский поход. Но вот душ - душ был его главной целью, настолько первостепенной, что он даже не удосужился включить свет. Во-первых, было просто необходимо взглянуть себе в глаза и убедиться… Во-вторых, смыть с себя наконец пот, грязь, нестерпимый зуд, покрывавший его, как старая вылинявшая кожа, кажется, присохшая к нему намертво сухими, отвратительными клочьями. А в третьих… надо было что-то решать с неуместным юношеским стояком, отзывавшимся ноющим, сладким призывом при каждом движении. Добро пожаловать в свое очередное двадцатилетие, Джон Уотсон. … Вода хлестала по затылку и плечам, струилась по пояснице, щекотала ложбинку ниже пристойности, стоило упереться лбом в стену и наклониться вперед - одной руки там ему было уже мало. Как мало и размеренного тягучего движения сомкнутой ладони от налившего в основании, переполненного члена, твердого, с натянутой до предела тонкой кожей… пальцы скользили по изгибам вздувшихся вен, лениво, будто нехотя повторяли контур головки – от расступившейся крайней плоти до податливой, глянцевой на ощупь макушки, раздвоенной тонкой щелью, чувствительной на грани удовольствия и боли. Вторая рука, всего лишь мазнув по бедру и не позволив себе желанного бесстыдства, спустилась в промежность, подхватывая в горсть поджавшееся горячее естество, ноющее от кипящего, будто в тигле семени, перекатывая в пальцах упругие округлости, оттягивая плоть до ощутимого дискомфорта, намеренно отодвигая первые спазмы сладких судорог, расходившихся волнами от паха до ноющих сосков и пульсирующего ануса. И то, и другое жадно требовало внимания, истекало злым возбуждением, и от невозможности прикоснуться к себе еще и там, пальцы сжимали и мучили плоть в погоне за удовольствием, как насильник, поменявшийся с жертвой местами и умолявший о взаимности… Оргазм подступал так медленно, будто тело мстило, за долгий бессмысленный отказ от юности, от желаний, от слабостей… и теперь взбесившиеся гормоны выжигали в нем новые кровотоки, капиллярные сети, растекаясь под кожей нестерпимо обжигающей патокой. И лавиной хлынуло понимание, что ему мало… мало ладони на собственной плоти, мало простых, яростных движений и тесноты сжатых пальцев. Нестерпимо хотелось, хотелось, хотелось… …других-чужих-тех самых рук – властных и осторожных, грубых и требовательных, странствующих, дрейфующих, мечущихся по его пылающей коже… …других-чужих-тех самых губ – мягких и просящих, жадных и злых в горячечном экстазе… им хотелось противиться и сдаваться, умирать и жить бесконечно, пока они вытворяли с его, Джона Уотсона, телом личный, персональный ад и рай… И глаз. Других. Чужих. Тех самых… еще миг и под веками он увидит их опаловую глубину, раскосый росчерк и… вспомнит, наконец. А потом все закончилось. Быстро, в одну ослепительную вспышку, подбившую под колени, выломавшую суставы, оставившую боль в сорванном горле, кровь от прокушенной губы, выжженный на сетчатке угольно-черный омут и терпкий пряный мускус, стекавший по ослабевшим пальцам и ногам в водосток молочно-перламутровой спиралью. Чтобы отдышаться, пришлось опуститься на колено и дважды вывернуть регулятор от ледяного до почти кипятка и обратно. В последний раз тело вдруг спохватилось, ахнув от хлынувшего в мышцы адреналина, содрогнулось, зазвенело натянутой тетивой, только-только выпустившей стрелу и радовавшейся обретенной свободе. Оперевшись на старую, в викторианских колокольчиках раковину, он поднял взгляд к тронутому эрозией зеркалу, медленно провел ладонью по запотевшему стеклу, стирая c него плотную влажную муть, и не узнал лица в отражении. Открытое, совсем мальчишеское лицо… ни один бар не продаст ему алкоголь без придирчивой проверки документов, даже если они окажутся настоящими. Редкая невнятная щетина под губой – неказистая претензия на будущие… упокой их, господи, больше никогда… усы. Все-таки стоит пересмотреть будущий имидж. Впрочем, он больше не собирался послушно проживать этот проклятый отрезок своей жизни – до сорока и обратно, подчиняясь короткому поводку, которого больше не было. Ладони прошлись вдоль висков, вплетая пальцы в мокрые прядки, ровняя их привычным движением, замерли, не дойдя до затылка, а потом зло, мстительно взъерошили в живописный беспорядок, разбрызгивая воду, как искупавшийся в пруду пес. Так-то лучше. Губы сложились в тонкую ухмылку, а синие глаза… какого черта они смотрят с такой бессовестной радостью? Не с одного же самооргазма? Мальчишеское тело… слишком мальчишеское в этот раз, ты не находишь? …крепкие, не самые стройные, но, вобщем-то, грех жаловаться, ноги… никто еще не смотрел на них, как на редкое уродство… …плоский живот, без уютных сантиметров, странно привлекательных в нем для любовников за сорок… обоих полов… …грудь, гладкая, с парой целомудренно темнеющих сосков… и тонкая полоска карминных волосков от пупка вниз. Наверное, он слишком отвык, что его двадцать шесть еще долго будут мало отличаться от соблазна и невинности юношеского совершеннолетия. - Иди к черту, Джон, – он легко ткнул кулаком в зеркало и, даже не подумав прятать тело в полотенце, вышел из ванной комнаты, на ходу растирая чистые запястья – без единой «тюремной» отметины. … Пятьсот фунтов в качестве ежемесячного платежа в «James' Cleaners Paddington» сполна покрывало расходы на уборку квартиры, стирку белья и одежды из небольшого платяного шкафчика крошечной спальни и полную смену содержимого холодильника, хранившего исключительно долгоиграющие полуфабрикаты и консервы. Даже хлеб был герметично запаянным в пищевой пластик и оставался вполне съедобным 45 дней, если верить гордой надписи на его упаковке. Все расходы, включая коммунальные услуги, оплачивались, разумеется, через доверительную компанию со счета, открытого на третье лицо, согласно документам, находившееся за пределами страны и недоступное для любого рода ненужного любопытства. Прошло не больше недели со времени последней уборки. Пыль, если и присутствовала на немногочисленной мебели, не вызывала особого недовольства, а одежда, аккуратно разложенная на полках гардероба, все еще хранила приятный лавандовый аромат отдушки и приятно льнула к телу. Джинсы оказались чуть свободнее, чем он помнил, но на бедра сели достаточно плотно, чтобы не стыдиться собственного отражения в небольшом – в полроста - зеркале на простенке между окон. Темный, с высоким воротом свитер делал его похожим на агента из фильма про шпионов, но здорово оттенял соломенное золото торчащих на макушке вихров и падавшей на глаза челки – скорее пепельной, чем платиновой, чтобы не принять его за эскортника или сталкера одного из модных лондонских клубов… определенной категории. Впрочем, сейчас его мало волновал вопрос спорной внешности – на улице стояла глубокая ночь, до ближайшего поезда в Хаверинг было еще пять часов, а оставаться в квартире было опасно по всем имевшимся причинам. За ним не пришли. Это нервировало больше, чем если бы это уже произошло. Либо его не засекли, либо засекли, но не собираются это демонстрировать и хотят посмотреть – что он думает делать дальше. А дальше… а что дальше? Его желание «обновить» тело не требовало подобного нарушения режима – захоти Джон, ему было бы достаточно сообщить об этом своему куратору, и временная разблокировка была бы ему предоставлена немедленно и совершенно легально. Никто и никогда не стал бы усложнять жизнь экстре, пусть даже чем-то провинившемуся. Их и так было не бог весть сколько… Впрочем, если бы дело действительно дошло бы до разбирательства его нынешнего прегрешения, Джон почти с кристальной честностью мог заявить, что пошел на это из-за нежелания просить об услуге лорда Чарльза, с которым у него не сложилось взаимопонимания. Второй вариант был куда неприятнее – скрытое наблюдение могло быть по-настоящему скрытым – при всем своем военном опыте он был не силен в шпионских играх и понимал, что вся его конспирацией с квартирой была лишь наивной попыткой обрести каплю свободы – иллюзорной, но и в этом случае чертовски сладкой… и не исключал вероятности, что ему всего лишь позволяли почувствовать ее вкус. И потому вероятных наблюдателей сейчас больше интересовало, что Джон сделает, обретя ее наконец-то по-настоящему. Ситуация была патовой. Его не останавливали, а он не бежал. Вернее, они именно так и должны будут думать. Джон позволит им думать, что он не просто не бежит – что он возвращается домой. … Часовая стрелка с укором уткнулась в римскую четверку на старых настенных часах, застрявших тут из беспечных восьмидесятых. До утра было слишком далеко, чтобы торчать в квартире и мерить шагами короткий промежуток между окнами гостиной и думать о сигаретах. В Хаверинг можно доехать не только поездом, но и на такси, но оба варианта ему не нравились – слишком долго, слишком уязвимо, слишком законопослушно. А какой-то внутренний демон так и нашептывал – хватит… хватит прыгать с тумбы на тумбу по щелчку кнута. Или за кусок пряника. Он понимал. Он был врачом и чертовски хорошим врачом. И отчетливо понимал, что эта хмельная эйфория, это умопомрачение, накатывавшее, как ударная волна далекого взрыва – дофаминная и тестостероновая феерия, раскрученная спиралью ДНК, заставлявшей гипоталамус и семенники выбрасывать все новую и новую дозу, вызывая ослепительное чувство безнаказанности и возбуждения. Старая куртка оказалась совершенно впору, хотя и не добавила ему презентабельности. Кожа, вытертая до пегих пятен, с царапинами на плечах и левом локте, чуть задубела, но не утратила ни упругой податливости, ни прочности на рифленых вставках. Мягкий скрип при движениях и тяжесть стальных застежек придавали приятной уверенности в надежной защите - она дважды спасла ему если не жизнь, то кости точно – последняя авария едва не лишила его ног, но руки и ребра вполне уцелели. Он пролетел по асфальтовому покрытию больше тридцати футов, когда его мотоцикл влетел под выскочивший навстречу автофургон. Наверное, после того случая ему стоило держаться подальше от двухколесных «убийц», но стоявшая в съемном гараже Honda ценой в десять тысяч фунтов ласково бередила запрятанное глубоко внутри адреналиновое альтер эго, время от времени гнавшее тихого семейного доктора Джона Уотсона на очередную войну. Он купил ее восемь лет назад на чужое имя, а крошечный гараж, больше смахивавший на подсобку, он снимал за две сотни в месяц у владельца такого же крошечного бара, выходившего черным ходом во внутренний двор его же, Джоновой, квартиры. Джон не уточнял, кто именно будет им пользоваться, но намекнул, что его «племянник» вполне прилично гоняет по треку в свободное от учебы время. А потому, на то, чтобы спуститься, ушло минут пять, еще две нашарить спрятанный над притолкой двери ключ с выбитым, неизвестно что значившим номером 6209. Джон не был здесь уже почти год, но все еще помнил, где с потолка свешивается пыльная лампочка и шнурок, дернув за который ее можно включить. Она была все так же прекрасна – в сияющем хроме и черном лаке округлых боков. По-прежнему чувствовался тонкий, терпкий коктейль из запаха кожи почти нового сиденья, машинной смазки и хорошего бензина – полный бензобак как бонус за щедрую плату. Он с удовольствием, с придирчивой тщательностью хирурга собственноручно и не спеша проверил бы сейчас каждый узел, каждую деталь, каждую мелочь, но все то же смутное беспокойство, что гнало его в Хаверинг, заставляло оставить все эти приятные, но несвоевременные «нежности» на потом. И он отчего-то сильно сомневался, что это «потом» у него будет. … Дорога ложилась под колеса широкой черной лентой, плавно покачиваясь вправо-влево вслед за сияющим стаккато фонарей по обе стороны и редкой алой россыпью впереди маячащих габаритных огней, которые он обходил плавно, едва тронув руль и не снижая скорости. Стоило выбраться на бесконечную Green Lane, в стекло шлема застрекотал мелкий дождь, асфальт превратился в смоляной глянец, но Джон всего лишь до упора вывернул рукоятку газа. Двигатель под ним отозвался утробным урчанием, и поток встречного ветра от обтекателя прижал его к покатому телу бензобака, будто кто-то большой и сильный накрыл его широкой ладонью. Адреналин прокатился по загривку и позвонкам ледяной электрической змейкой, и Джон вдруг фыркнул, вспомнив какой-то старый фильм, где неприлично богатый старик переселил сознание в молодое тело бывшего заключенного. Вся интрига сюжета держалась на несоответствии слишком рациональных и циничных поступков мальчишки с глазами старика. В конце концов закончилось все плохо… Джон не смог вспомнить, как именно, но что-то связанное с раздвоением личности и психикой, пошедшей в разнос. Ему стало смешно. Вряд ли режиссер мог оценить подобное превращение на собственной шкуре – откуда ему знать, что именно тело теперь определяет ход его мыслей. Что здоровый, охренительно заряженный гормональный коктейль, разносящийся в крови, делал сознание легким, хмельным, обостренным торжествующей юностью и властно диктующей поступки и решения. Он давно не чувствовал себя настолько неприлично живым и свободным, настолько было плевать на то, что за ним возможно прямо сейчас следят равнодушные оптические соглядатаи, по другую сторону которых некто делает рациональные и далеко идущие выводы и строит такие же рациональные и далеко идущие планы… Они не смогут его остановить, даже если смотрят, наблюдают… даже если ждут прямо в доме. Ему больше не нужно разрешение, не нужны ключи и даже время на маневр. Он сам себе ключ и теперь его сил хватит, чтобы открыть проход, даже если к нему придется пробивать себе дорогу. Ни один меняющий сейчас не решится встать у него на пути, если совсем уж не сошел с ума или не получил прямого приказа на его уничтожение. И даже если такой приказ и поступил, не факт, что это будет просто… Боль пришла так внезапно, так резко и так сильно, что только опыт не дал ему вылететь на чернеющую обочину исковерканным смятым болидом. Джон закричал. Стекло изнутри моментально помутнело от испарины и срезонировало его дикий вопль в барабанные перепонки. Колеса юзом пропахали чью-то лужайку, оставляя позади черные, безобразные следы распоротой земли и запах горелой резины. Содрав с головы шлем, он даже не взглянул на павшего к ногам хромированного левиафана, не почувствовал, как холодная морось сыплет за воротник, как липнут ко лбу мокрые короткие прядки – единственной доступной реальностью осталась сомкнувшаяся на запястьях мертвая хватка акульей пасти, которая вот-вот перекусит ему обе руки. Не дыша, не слыша стука собственного сердца, он смотрел, как проступает, закручивает одни виток за другим, знакомый узор, словно крошечный червь прогрызает плоть под белой в свете фонаря кожей, оставляя позади себя свернувшуюся черную кровь, замешанную на кипящей концентрированной кислоте… Они что-то поменяли в прошлый раз в механизме. Добавили новый штрих, которого он не заметил – защиту от несанкционированного вмешательства, маленькую и простую функцию самовосстановления, срабатывавшую при перезаписи ДНК. И именно поэтому его никто не преследовал, никто не искал – какой смысл? Тюрьма выстроится сама спустя некоторое время после того, как заключенный из нее сбежал. И даже прямо вокруг него – как наиболее практично и гуманно, ибо нет больше никакой потребности в насилии, неприятном, но неизбежном в предыдущем варианте. Рисунок проявлялся медленно и лениво, словно все еще обдумывал собственную необходимость. Боль таяла с каждой секундой, сменяясь тусклым опустошением и усталостью. Джон практически видел, как сходятся лепестки невидимой диафрагмы, загонявшей безбрежный ревущий поток, проходящий через него, в бетонное русло обмелевшей обессиленной реки, пока и она не превратится в скудную, псевдо-инвазивную терапию, достаточную лишь для поддержания собственного биологического каркаса, да подзарядки глупых квантовых пропусков. Он зажмурился, запрокинул голову и глотнул распахнутым ртом холодный тихий дождь. Вода потекла по губам и шее, забираясь все глубже под куртку и, как ни странно, вымывая изнутри гадкое, постыдное бессилие. Он зло тряхнул волосами и вытер ладонью глаза. Сколько у него времени? Полчаса? Минут двадцать? … Он погасил свет фар еще у развилки Roneo Corner за пару кварталов до дома. Ни к чему было поднимать шум посреди ночи, хотя, наверное, присутствие полиции сейчас уже вряд ли способно осложнить его положение еще больше, но почему-то не хотелось объяснять соседям и сержантам – какого черта в его, Джона Хэмиша Уотсона, дом вломился сомнительного вида тип, больше смахивающий на асоциальное перекати-поле, чем на наследника добропорядочного военного доктора в отставке? Да и о документах он подумать так и не озаботился… К воротам он подкатил со стороны Robious Road Laundry, круглосуточной прачечной, подсвечивавшей пустую улицу неоновой вывеской, с пригорка, предварительно заглушив мотор и выключив приборы. Оставлять мотоцикл перед входом было неразумно, но втаскивать его через калитку было смешно и думать, а отпирать и двигать тяжелые кованые створки не было ни сил, ни времени – оно стремительно утекало с каждой новой линией наручников, почти сомкнувшихся на лучевых артериях. Будто в насмешку, дождь закончился, едва ключ коснулся замочной скважины. В темной прихожей он снял ботинки и куртку, впервые не позаботившись, чтобы хоть как-то привести вещи в порядок, совершенно равнодушно к их дальнейшей судьбе – пользоваться ими в будущем Джон не собирался. На то чтобы пересечь небольшой коридор, привычно уворачиваясь от расставленных в нем антикварных и не очень предметов, и подняться по лестнице на второй этаж потребовалась всего минута – слишком долго, чтобы не почувствовать этого сразу, как только ноги переступили порог гостиной, а пальцы коснулись выключателя. - Не стоит этого делать, доктор…