Коллекционер квантовых катастроф

- Блядь. Он что, сказал это вслух? Он нарушил собственное правило не выходить из дома без оружия, но вряд ли был хоть какой-то шанс объяснить его наличие детекторной рамке Хикмановского фойе – разрешения на ношение оружия он так и не удосужился получить, несмотря на несколько удачных и не очень ограблений. В дом вламывались с упорством не только раздражающим, но и вызывавшей странное удовлетворение, достойным иной, куда более амбициозной цели – ни веласкесов, бриллиантовых гарнитуров в Джоновой коллекции не наблюдалось, а странные «ущербные» безделушки хоть и выглядели эффектно, но даже навскидку не стоили больше пары сотен даже при большой удаче, если не знать их настоящее предназначение. Но, вероятно, какие-то смутные слухи все же ходили, вызывая нездоровый интерес любителей легкой наживы, хотя и заказной мотивации Джон тоже не исключал. Как бы то ни было трижды он отбился сам, два случая пали жертвой бессонницы миссис Соммерсет из дома напротив и затянувшегося приступа любовной лихорадки ее сына. Еще от одного ему достались неприятная ножевая рана, погром и два месяца полицейской опеки, усложнившей ему жизнь больше, чем возможность повторного вторжения. И вот опять. Бранные слова легко лезли на язык, пока мозг лихорадочно просчитывал, что быстрее – вернуться к лестнице, где в ящике эркерного стола лежал Глок с полной обоймой, или двинуть вперед и влево – L106A1* по-прежнему прячется за вензелем зеркальной горки с эдвардианскими бисквитами*. Но для этого нужно шагнуть в темноту, прямо к источнику хриплого, обволакивающего контральто. Голос. …голос, голос, голос… Да что с ним такое? Он слышит его второй раз в жизни, а от глубокого, вибрирующего «…оррр» все волоски на теле встопорщились и вспыхнули, словно тело макнули в кипяток. С мокрых волос, слипшихся острыми ежовыми иглами, срываются холодные капли. Они ползут по лбу, скулам, загривку и шее, ныряют за ворот и испаряются на коже, с почти осязаемым шипением, вспарывая тишину, вдруг заложившую уши, как от контузии. - Как ты попал в дом? – он не заметил, что перешел на фамильярное «ты» без зазрения совести, пытаясь вспомнить состояние дверного замка, – не помню, чтобы я приглашал… Узкая полоска оконного проема цедила льющийся за окном неон тонкодисперсной пылью, но даже ее тусклого свечения было достаточно, чтобы разглядеть темный, неровный силуэт, очерченный лиловым абрисом, будто шелковой каймой. Джон не оставлял незадернутых штор. Никогда. Гость сделал это намеренно, чтобы обозначить собственное присутствие. Джон хмыкнул, силясь определить, сколько процентов в этом хмыканье составляет одобрение, а сколько глухая, ворчливая злость. Неприятно было признавать, что одобрение пока что перевешивало… почему-то. Не будь уверен, что подожжет и гардину и диван, он с удовольствием швырнул бы в темную фигуру зревший в кулаке фаейр, от которого уже чесалась ладонь, но застрявшее где-то глубоко благоразумие зудело в переносице, и Джон только сильнее стиснул пальцы, мстительно позволяя рассмотреть, как ослепительный свет из-под них брызнул соком переспелого плода и растаял, выжигая на сетчатке глаз угольно-черные росчерки. И ему было совершенно плевать, что мужчина в его гостиной это увидит. Гость тихо зашипел, заслоняясь рукой и пряча лицо за завесой спутанных, неопрятных волос, некогда свившихся от дождя, да так и высохнувших сплетенными в брачном экстазе змейками. - Какого черта… Джон щелкнул выключателем, и торшер на толстой витой ноге под плотным абажуром превратил чернильные сумерки в уютный безопасный бархат. Джон потянул куртку с плеча, косясь, как возится на его любимом Честерфилде* недавний знакомец, в котором сейчас было почти невозможно узнать ту бесподобно-высокомерную, восхитительную комету с живым мальчишеским лицом, осанкой престолонаследника в десятом колене и манерами террориста. Будто потрепанная ямайским штормом птица - с переломанными крыльями, с помятыми, встопорщенными перьями, он глухо возился, поджав под себя ноги в сырых, не слишком чистых ботинках, выглядывавших из-под подвернутых пол измятого, беспощадно попорченного непогодой и неодобрительным обращением пальто – того самого Belstaff с изящно выстроченной алой петлей… эта мелочь врезалась ему в память? С чего бы? Дорогую, красивую вещь будто прожевало и выплюнуло чудовище, и петля теперь пылала рваной раной, которую хотелось немедленно если не зашить, то хотя бы зажать ладонью, пока пациент не истек кровью до смерти. Нахохленная птица недовольно поежилась и повела шеей, выпрастывая подбородок из поднятого воротника… Джону не понравился оттенок обострившихся, угрожающе заточенных скул - даже приглушенный свет не мог сделать ее менее бледным, а круги под глазами менее густыми, словно их обвел кистью китайский каллиграф. Резко очерченные губы скривились в неровной ухмылке, словно сама необходимость улыбнуться хотя бы одним краем вызывала боль. И оттенок их едва отличался от обострившихся скул хотя бы на пару тонов – только траурная, цвета пепельной розы кайма – рваная, с запекшимися трещинками ярко выделялась на их фоне, как флорентийская фреска на старой стене. - Я нахожу улики за двадцать минут, преступника за сутки… по мнению идиотов из Ярда это невозможно, и я каждый раз пользуюсь каким-то грязным трюком… будет необдуманно на твоем месте повторять это инспектору… он в курсе, но Майкрофту не понравится… не стоит начинать войну, когда в городе пробки в девять баллов и без его кавалерии… Речь переполняли ломанные, мучительные интонации. Гласные то растягивались до певучего драматического бас-баритона, то проглатывались вовсе, частя слогами, как в лихорадке. - Все эти серийные убийцы, родовитые мошенники, государственные шантажисты, похитители военных секретов и банковских счетов… все так просто, так скучно… будто разбирать каракули в детских прописях или выуживать упавшие в сточную канаву ключи с брелоком из рождественских бубенцов… не понимаю, как люди не замечают очевидного, того, что находится у них прямо перед носом… Скука! Фигура на диване вдруг взметнулась черным всполохом - от неуютной, больной слабости не осталось и следа. По замысловатой, случайно вычерченной траектории она пересекла комнату, чудом миновав низкий столик и не сметя при этом витую стойку для каминной кочерги. Это было странно. И страшно. Будто кадры японского триллера, вырезанные из целлулоидной монохромной кинопленки, перетасованные и перепутанные, закручивались вокруг него в один сюрреалистический инфернальный коллаж. Фигура двигалась навстречу рвано, изломанно, качаясь из стороны в сторону, так, будто на нее не действовала плотность воздуха и гравитация… будто на нее не действовало ничего, кроме потребности как можно скорее сократить расстояние до цели… до Джона, до его застывшего в ужасе тела. И он действительно был в ужасе… он уже и забыл, каким поглощающим, убийственным и абсолютным может быть страх… настоящий или наведенный инфразвуковым дыханием… – когда оглохшее, ослепшее сознание вопит, мечется, сжимаясь в комок в единственном желании бежать, прятаться, исчезнуть из комнаты, города, страны, планеты… но остается на месте, примороженное намертво ожиданием конца. Гость шел, на каждом шаге меняя вектор притяжения, не замечая, как клонится вправо, влево… то совсем чуть-чуть, то под немыслимым, невозможным для реальности углом и даже его одежда, волосы, кажется, поддались этому физическому нигилизму, оставаясь в той же индивидуальной системе координат, что и их владелец. Джону даже показалось, что это не он, а пол под ногами дал резкий крен, как корабельная палуба, а потом тот, кто затеял всю эту фантасмагорию, вдруг вырезал из кинопленки кусок, неровно склеив оставшиеся кадры - и вот, темный силуэт уже нависает над ним, невесть как оказавшись возле двери и заслоняя собой проем, а Джон отступает вглубь, продираемый до костей ледяным ознобом, слишком похожим на страх, но бывшим чет-то иным… чем-то осязаемым, как чужое дыхание или далекие, неслышные еще раскаты приближающейся грозы. - А вот найти одного заурядного доктора вдруг оказалась настолько проблематично, что я потратил два дня, чтобы распутать клубок из тысячи обрывков. О, нет! Я говорю не о том, кто он, где живет, чем занимается, совсем нет! Это настолько очевидно, что не стоит пары затяжек… или никотиновых пластырей… Все лежит на самом видном месте, как письма на каминной полке – бери, читай. Но мы же знаем – все очевидное, все что первым попадает на глаза, редко бывает тем, чем хочет казаться… правда, Джон? - Какого черта… Страх пропал так же, как и появился, будто и не было его липких, удушающих объятий, оставив после себя влажную спину и боль в бедре. - …университет, медицинский корпус, специальное войсковое подразделение… однокурсники, сослуживцы, любовники… регбийный клуб, пара драк, короткие интрижки, никаких связей продолжительней месяца, никаких друзей, ближе компаньонов по квартире… Слова били в лицо, будто гравий из-под колес на плохой дороге. Он пытался вслушиваться в их трассирующее стаккато, но добился лишь того, что отвратительно заныло в висках, а смысл сказанного оседал на языке кислой металлической окалиной, как когда-то а Афганистане… прямо перед началом обстрела. …прекрати… прекрати это немедленно… …сейчас же! Тело напротив давно нарушило все мыслимые личные границы… влажное, горячее даже под рубашкой и полой пиджака… все, что он мог – упереться в него ладонями и бессильно качать головой. - …родственники настолько дальние, что отыскать о них хоть что-то настоящее под силу разве что секретной службе Ее Величества… или Майкрофту, что, в принципе, одно и то же… но подобное одолжение дорогого братца стоит слишком дорого, а потому… нет, спасибо. Разумеется, существуют записи в магистратах, церковных приходах, административных реестрах… родился, сочетался, умер. Но нет фотографий в альбомах, писем, счетов, аккаунтов в соцсетях… семья возможно и существовала, но столь долгое отсутствие общения с ней говорит, что ее, увы, больше нет или, что вероятнее, она – лишь фикция, прикрытие для чего-то еще. Чего-то более любопытного… Джон машинально толкнул в грудь обеими руками, но та лишь упруго подалась, спружинила, двинувшись обратно рывком, и Джон впечатался спиной в стену, сбивая затылком что-то небольшое в раме… гравюру, акварель… он не смог вспомнить, что именно там могло быть. Стекло разлетелось вдребезги, едва картина встретилась с паркетом, и осколки весело захрустели под ноги, как тонкая зимняя наледь. - Но это место… - пальцы жестко впились в шею чуть выше позвонков, большой медленно чертил линию от уха вдоль скулы, - твой дом… вот что оказался любопытным. Мелочь, спрятанная у всех на виду. Джон дернул головой, пытаясь вырваться, но палец резко надавил на ямку возле венечного отростка*, и он был вынужден снова встретиться взглядом со своим наваждением. Джон зашипел и снова дернулся. - И вот самый удивительный факт… конечно, не такая уж редкость, особенно для Британии… мы же так ревностно чтим традиции… одна и та же собственность приблизительно раз в сорок – пятьдесят лет переходит к очередному наследнику… непременно мужского пола, непременно дальнему, едва связанному генеалогическим древом… прежде бы сказали – седьмая вода на киселе… непременно герою очередной войны… вот уже больше ста лет. Так трогательно, не правда ли? - Какого черта… Он повторял это снова и снова, чувствуя себя заезженной пластинкой, треснувшей до самой середины, в состоянии только наблюдать, как стальная игла продирается сквозь его жизнь виток за витком, с холодной бесцеремонностью заставляя звучать те ее стороны, которые, как полагал Джон, никогда не станут достоянием для чужих ушей. Запястье, оказавшись прямо перед глазами мучительно пульсировало карминными завитками, напоминая о себе, как легкое назидательное удушье. Время истекало, как песок из разбитых часов. Сколько его осталось? Пригоршня? Две? Сколько до того, как рисунок сомкнется полностью и оставит его беспомощным и слабым в захлопнувшейся наглухо мышеловке? - Торопишься? – прошептал голос, и дыхание коснулось лица. Судорожно втянув носом воздух, Джон открыл глаза, зажмуренные до боли и алых пятен, ожидая получить полую пригоршню посталкогольного амбрэ – преступно мягкие, приоткрытые губы… с массой мелких трещинок, складочек, болезненно мерцавшие тем самым винным оттенком, в который светильник, оказавшийся теперь по другую сторону, окрашивал все вокруг… были так близко, так окончательно, что их взаимный вынужденный интим можно было засчитать де-факто свершившимся. Будто во сне, невыносимо медленно он поднял голову, выдирая себя из липкого оцепенения. Но всего лишь для того, чтобы тут же попасть в новый смоляной омут. глаза… глаза… глаза… Это против правил – природы и человека. Против него, Джона Уотсона, лично. Взгляд под изломом шелковых бровей плыл, не в силах остановиться на чем-то одном на его, Джона, лице. Ртутная муть размывала безупречность радужек, выписывая вокруг зрачков хмельные замети. Опьянение вполне могло бы это объяснить, но нет… дыхание - не безупречное… все же ночь на дворе… без навязшей в зубах ментоловой свежести, но и признаков этанолового распада в нем не было в помине… отголоски вкусного мужского парфюма… Джон никогда не считал себя ах-каким-уж-знатоком, но запах был действительно потрясающим… немного теплой имбирной пряности, табачного, неприлично дорогого муара, и совсем чуть-чуть чего-то сладкого, тревожного… отвратительно и постыдно прячущегося в самые далеких уголках его памяти… Наверное, именно стыд и послужил ключом… черт, черт, черт… он слишком хорошо знал эти признаки и симптомы, проведя не самое короткое время своей жизни там, где воду достать трудней, чем гашиш. У Джона минут пять, от силы десять… чтобы разорвать эти странные, опасные «недо-объятия» и выдрать у издевающейся, кривящейся в наркотической ухмылке судьбы свой ускользающий и, скорее всего, последний шанс на побег. Человек под дозой… с ним невозможно договориться, бессмысленно просить и угрожать… в теле, отравленном опиумно-фенциклидиновыми метастазами, бесилась, искала выхода слепая неконтролируемая сила, столкнуться с которой в прямом противостоянии он не пожелал бы никому… и, уж конечно, самому себе даже в другой, более удачной диспозиции. Кривая, злая ухмылка исказила болезненно-красивые черты, восторг и отвращение от их близости стали окончательно невыносимы. Ему больше не было благоразумных сорока двух, чтобы все это остановить. Не было нужды в замахе и дополнительных стимулах. Хватило одного удара, старых навыков и ярости, вспенившейся в крови. Безвольной тряпичной куклой крупное мужской тело рухнуло навзничь, сметая, дробя в щепки хрупкий антикварный раритет, инкрустированный драгоценной яшмой. Он оказался сверху так быстро, что весь предшествовавший этому момент начисто выпал из его сознания, зафиксировавшего лишь занесенный для второго удара кулак, метивший в запрокинутое лицо, белую до синевы скулу, острую настолько, что он мог порезать об нее пальцы… порезать об нее пальцы… порезать об нее пальцы… порезать об нее пальцы… «Сон… беспамятство… забытье… вот что это такое… Он все еще лежит без сознания в той квартире, а это все… дорога, нежданный визит, бессилие и липкий ужас – всего лишь отголосок вывернутого наизнанку сознания и временного разрыва…» Мысль пришла так внезапно, так ослепительно кольнула под ребра, что секундное облегчение от ее спасительной простоты выжгла в легких последний кислород, оставляя после себя только слабость, влажные ладони и глухое раздражение. - Нет, нет, нет… нет! Он в бешенстве замотал головой, стряхивая наваждение, разгоняя сгустившийся душный морок. Не сейчас. У него просто не осталось времени. - Какого черта тебе от меня надо??? – вцепившись в отвороты пальто и встряхнув безвольное, отяжелевшее тело, заорал он прямо в лицо. Черты на мгновение утратили свою ослепительную, опалесцирующую остроту в мягком свечении красиво очерченных скул и высокого лба. Плывущее в глазах небытие вдруг растаяло, рассеялось морским холодным бризом радужек, взгляд стал ясным, как у ребенка, полным осмысленного радостного узнавания… и остыл, остановился, становясь равнодушно-пустым, оседая тишиной в густой тени ресниц. Припухшие, искусанные как от обиды губы приоткрылись, из левого уголка вниз по щеке поползла тусклая, почти сухая желтоватая пена. - Твою мать! Что? Что именно ты принял? Что это было? – он кричит так, что закладывает в ушах и саднит горло. Будто между ними не четверть фута тишины, а сто ярдов артиллерийской канонады. У него никогда не дрожали руки. Особенно у операционного стола, особенно среди выстрелов и визга минометной шрапнели… что-то щелкало в голове, отсекая эмоциональную, сострадающую панику, боль и страх потери жизни – чужой, своей… Руки работали сами по себе – вправляли выбитые суставы, собирали и складывали обломки костей, зашивали растерзанную человеческую плоть аккуратным академическим швом. Вот и сейчас – пальцы деловито искали пульс на замершей сонной артерии, запястьях, приподнимали прикрытые веки одно за другим, высвечивая зрачки тонким, как карандаш, фонариком. Зрачки не реагировали, но отличались друг от друга на миллиметр-полтора, и это было совсем плохо… куда хуже, чем просто остановка дыхания и сердечного ритма, потому что, если то и другое завести самостоятельно он бы еще смог, то определить, что именно это вызвало, без клинического анализа не смог бы, наверное, никто… Наркотический коктейль. Гремучая смесь метамфитамина, дезаморфина, опиата, ЛСД… и еще бог знает чего… он был почти уверен, что каждый из них сейчас циркулировал в венах распростертого под ним тела… они стимулировали мозговую кору, взводили эмоции до истерической эйфории, выворачивали сознание в многомерные, фантасмагорические конструкции. А еще вызывали тахикардию, вызывали кислородное голодание и смерть клеток, гепатит, разрывы сосудов и серию микроинфарктов… высокая плата за яркие ощущения. Губы на худом запрокинутом лице стремительно белели, отчетливо проступала сизая, траурная кайма, рассеченная по всему контуру мелкими черными трещинками… наверное, художник бы назвал это красивым… возможно, чем-то смертельно-изысканным… но Джон никогда не видел в смерти ни красоты, ни вдохновения… ничего, кроме досады и стыда из-за еще одного оборванного будущего… от своей, недостаточно хорошо выполненной работы. А еще злости на собственную слабость и бессилие. Шах и мат. Никогда еще выбор не был таким простым и мучительным одновременно. Пять минут. Их достаточно, чтобы позвонить в неотложку, оставить дверь открытой и уйти через разлом, пока невесомый ручеек энергии еще течет сквозь его тело. Но медики опоздают. Мужчина умрет… уже умер… и никакая реанимация не спасет поврежденный мозг, если истекут эти проклятые пять минут. Их достаточно, чтобы запустить остановившееся сердце, наполнить легкие и опять-таки позвонить… он даже успеет уйти. Но… Мужчина умрет. Передозировку не отменить непрямым массажем сердца, а отравленный мозг не сможет поддерживать дыхательную функцию без посторонней помощи, которую некому будет оказать в эти проклятые пять минут. Их достаточно, чтобы заставить сердце биться, а легкие дышать, пока едут врачи, у которых есть аппаратура и медикаменты, способные выиграть еще немного времени. Пока он будет объясняться с ними и с полицией. Пока уговаривает разрешить ему сопровождать пациента до реанимационной палаты и удостовериться, что мужчина выживет. Но. Джон остается. У него больше нет этих проклятых пяти минут. - Черта с два. Не в мою смену. Проверять сонную артерию не было никакого смысла - Джон и так слышал, как замедляет бег кровоток, как замирает эхо сердечных сокращений, как легкие опустевшими поникшими парусами опадают, мертвеют от одной альвеолы к другой… смысла не было… но пальцы сами нашли секунду назад задыхавшуюся от бешенного пульса голубую, еще теплую струну, чтобы… что бы что? Те самые минуты у него все еще оставались. Полы смятого, мокрого, но так не растратившего свою аристократичную породу пальто сдернуты с плеч, распахнуты, как устричные створки. Перламутровые пуговицы отлетают с сухим треском от одного рывка… Джону некогда заботиться о сохранности рубашки, и она сдается под его руками со всеми нулями своего высокомерного ценника, оставляя после себя эхо крахмально-сахарного хруста испорченной ткани – там, где нитки выдержали, она выдрана с «с мясом». Он замирает на пару секунд перед тем, как коснуться груди – распростертое тело беззащитно, доверчиво обнажено… его белизна не ослепительно, а мерцает мягким матовым светом, будто никогда не видело солнца, или хранило свою перламутровую неприкосновенность, как Тауэр «Crown Jewels»*, в строго регламентированных условиях. Прохладная, гладкая, упруго подававшаяся под пальцами кожа обожгла, будто он обхватил ими раскаленный керамический тигель, наполненный кипящим расплавом, темные ареолы цепляли глаз, рассеивали внимание, заставляя мысли кружить вокруг маленьких острых сосков, как на привязи, возвращаясь к ним раз за разом, пока в мире не остается ничего, кроме их убийственно-вероломного совершенства. Пара мысленных оплеух, резь и пятна в зажмуренных глазах… ладони покалывает, как электроды дефибриллятора, когда он пропускает между ними короткий импульс… слабый, два-три киловольта… понимая, что сильному мужскому сердцу этого едва ли хватит, чтобы прекратить мерцание желудочков и восстановить нормальный ритм… Тело выгибает в дугу, раскинутые руки бессильно бьются об пол, на равнодушном лице залегают густые траурные тени, край губ кривится в посмертном сарказме… ну, что, доктор? Еще не поздно передумать… Он повышает вольтаж почти вдвое, пьянея от того, как энергия горячей волной несется сквозь его тело, получив наконец-то точку приложения, переполняя кости и мышцы, растекаясь под кожей призрачными эльмовыми огнями. Разряд, еще, еще… он вслушивается в слабый неровный пульс… сердце нехотя отзывается, словно недовольное, что кто-то потревожил его безмятежный покой. Собственная куртка снята, свернута и подсунута под шею, оставляя голову запрокинутой. Ему некогда искать стерильную салфетку, чтобы очистить язык и нёбо… вполне сойдет носовой платок… не стоит пытаться вспомнить, как долго он пробыл в кармане… Пепельные, припухлые губы распахнуты… на это невозможно смотреть, но он не и не собирается… не сейчас… никогда… накрывает их собственным ртом и резко выдыхает, скосив глаза наблюдает, достаточно ли приподнимается грудная клетка, чтобы наполнить легкие драгоценным кислородом… да, достаточно… но миокард теряет электрический потенциал и теперь уже асистолия останавливает сокращение желудочков. И Джон начинает все заново. Ладони влажные, он не спешит их вытирать… разряд, еще… пульс выдает серию возмущенных всплесков, выравнивается, и Джон опять накрывает чужой рот своим… почти нежно, почти интимно… и это все сложнее себе объяснить неотложной помощью… Две минуты слабого, неровного сердцебиения и двадцать шесть самостоятельных вдохов… мало, но уже не смертельно… он выиграл этот раунд, но победа ничего не будет стоить, пока наркотики циркулируют в крови. Будь это что-то одно, обыкновенное промывание желудка, диуретики и сорбенты помогли бы дотянуть до визита парамедиков или… чего уж там – справиться своими силами за пару тройку дней. Но в случае с коктейлем, включавшем и стимуляторы и опиаты, не зная ни концентрации, ни времени приема каждого, это не сработает – если первым закончится действие морфина, оставшиеся в организме амфетамины загонят сердце в инфаркт либо вызовут гипертонический криз. В обратном случае метадон… Джон сильно сомневался в присутствии героина - отметки в сгибе локтя были, но настолько старые, что появились, по меньшей мере, года три-четыре назад… сбросит давление до нижнего предела, вызовет кислородное голодание мозга, застой крови в конечностях и печеночную кому*. Помочь могла бы комплексная терапия в условиях хорошей клиники, но Холмс в его теперешнем состоянии вряд ли дотянул бы до реанимационной палаты. …ну, или Джон. Джон Уотсон. Проводник. Впрочем, сам Джон предпочел бы скорее умереть, чем принять подобную «помощь». … Он делал это дважды. Дважды давал себе клятву «больше никогда…», потому что знал - это хуже принуждения, хуже насилия в самом мерзком его понимании… Дважды это спасало жизнь умирающего, но очень важного для кого человека. И ни разу спасенные им люди не собирались его благодарить. И вот, он делает это снова… не понимая, отчего этот человек так важен… почему он не может позволить ему умереть, если они и виделись то всего раз. Или не раз? А что, если Джон забыл что-то важное… что-то что приходит по ночам в смутном беспокойстве и бессмысленных, невнятных сожалениях? Голова на его коленях тяжелая, влажный, высокий лоб по-прежнему холоден и бледен, но это уже не та мертвенная бледность, что была парой минут раньше… и тени под ресницами утратили трагическую черноту… мечутся, мерцают бархатными сполохами, пряча в непроглядной глубине свои внеземные тайны. Зарываясь пальцами в спутанные волосы, Джон прижимает их кончики к прохладным вискам… под тонкой кожей осторожно бьется жизнь… выдыхает, прикрывает глаза и соскальзывает в чужое существование… …кости, мышцы… он не станет их трогать сейчас… его хватит лишь на самое необходимое… сердце, размеренно, но неровно толкающее кровь сквозь клапаны из желудочка в желудочек… он всего лишь подправит его сбоящий ритм, а дальше оно само… сильное, упрямое, молодое… легкие, есть что-то беспокоящее и крошечных мутных очагах… кто-то не слишком о них заботился, но уже пара лет, как это в прошлом… глубже, глубже… минуя печеночную артерию… туда, где кровь перестает выглядеть томатным соком… …плазма не так прозрачна, как представляют ее первокурсники… и толстые у краев гладкие, тяжелые на вид красные кровяные тельца несутся в потоке, будто машины на скоростном шоссе… давление то выносит их на хайвей, то тормозит, создавая пробки, как снежный занос в непогоду… можно не обращать внимания на крошечные бактерии – слишком редкие, слишком слабые… организм их даже не заметит, не то что… да… вот они… те, ради кого он преступно влез в чужое личное пространство, не спросив даже разрешения… …паучьи лапки цепляют то стенки сосуда, то упругий край громадного по сравнение с ним вогнутого диска… присасываются, вспарывают ему бок, и тот истекает вязкой карминной патокой, теряя очертания, идеальную простоту и безупречность… живую, почти осознанную красоту… неуклюже бензольные кольца, словно раздутые брюшки, тяжело покачиваются, едва удерживаемые парой-тройкой коротеньких щупалец… он не может разобрать что это… амфетамин, кокаин… их целая стая… будто он попал в кокон роения весенних мошек… впрочем, это не имеет значения, один добротный импульс рвет валентные связи и вся компания разлетается лохмотьями, будто поднятые ветром сухие листья… разумеется, всю эту гадость еще долго предстоит отфильторовывать – и почкам и печени, но управлять организмом они уже не смогут. …у него нет времени на последовательное движение… слишком долго, слишком малоэффективно… что равно, что стрелять по пресловутым воробьям из крупнокалиберной артиллерии… нет выбора, нет выхода… он отбрасывает целостность сознания, рассеивается, как пропущенный через рефракционную решетку свет, заполняя собой все - от громадных, как метрополитен, артерий, до сетки крошечных в несколько микрон капилляров… заполняет своей истончающейся энергией, высокочастотной ионизированной плазмой… если бы можно было увидеть это глазами, он посоветовал бы непременно надеть очень темные очки. …тяжелые метадоновые «бомбы», хлопья метадона и психоделика, мескалиновые подвески* и что-то еще – очевидно синтетическое, закрученное в жгуты и спирали… все растворилось, рассыпалось в пыль внутри вибрирующего яростного шторма первородной квантовой энергии. …то ли рев крови, то ли шелест электронных оболочек эхом бродили у него внутри… он собирал себя по частицам, утратившим бесконечную поющую мощь… словно уставшие бойцы, возвращавшиеся с поля боя в становой лагерь… он еще чувствовал всю сопричастность, всю власть… сладость ее фантомного обладания чужим телом, которое он надел, будто перчатку и если бы пожелал, мог подчинить… уже подчинил и присвоил… от кончиков пальцев до мозговых синапсов… мог взглянуть на мир его глазами, всмотреться в его воспоминания… попробовать на вкус его самые бесстыдные желания. …так и не сделав последнего шага, он отступил, в единый миг сгорев в еретическом огне возможного, но не совершенного… Он успел убрать ладони, но не успел отстраниться, когда глаза напротив распахнулись… опаловый норд из темных норвежских фьордов взглянул настороженно и растерянно, будто пробираясь через туман по болоту на ощупь… последовавшую неловкую возню запутавшихся в одежде рук Джон тоже не успел предупредить потому что застыл, как соляной столб, когда прямо перед его лицом на зажатой в кулаке порванной цепочке звякнула пара знакомых металлических жетонов… фамилия, имя, личный номер, который он помнил наизусть спустя столько лет… даже буква «J» была выбита так же - чуть выше остальных, будто пыталась привстать на цыпочки… «у тебя даже буквы стараются добавить себе роста, Джонни…» В хриплом, будто сорванном голосе было не меньше едва сдерживаемого требовательного раздражения, чем в глазах. - Что ты делаешь в моей жизни, Джон Уотсон?