Per fas et nefas

      И вдруг запнулась мыслью, будто налетела со всего размаху на стену.       Да такую простую и ясную, что все планы касательно Полтавы и Мишеньки оказались на ее фоне пустячными. Оставалось только проверить. Но прежде унять душевные метания пышущего праведным гневом писаря. Приемчик, к коему собралась прибегнуть, был стар, как мир, и истаскан, как портовая шлюха, но других идей не нашлось. А за неимением гербовой, как известно, пишут на простой…       Представив, что пытается скрыть неуместный зевок, Гелла чуть приоткрыла рот, на одно мгновение коснулась языком неба, а затем зашептала: – Полноте, Степушка, полно… Вижу, что без злого умысла затеял… Ты же смелый, преданный, всегда таким был!       На последних словах льстивой околесицы ноздри её затрепетали, лицо расслабилось, и из глаз, повинуясь нехитрой актерской науке, в два ручья хлынули неудержимые слезы. Закономерно изумленный стремительной переменой Тесак отпрянул и даже перекрестился. – Господь Милосердный! Олена Константиновна, чего вдруг стряслось то?       Вместо ответа Гелла тряхнула головой, вскочила и, спрятав лицо в ладонях, поспешила к амбару. Ткнулась лбом, впрочем, не без осторожности, в добротную, пахнущую свежим срубом стену и, вздрагивая плечами, стала ждать. Но не успела сосчитать до десяти, как из-за спины донеслись торопливые шаги. – Матушка заступница, никак в толк не возьму! Нешто обидел вас чем? Ежели так, простите Христа ради! Не по злобе ведь. От дурости.       Судорожно вздохнув, будто стараясь задушить всхлип (рыдать навзрыд воспитанной даме ведь не положено), Гелла вновь качнула головой. – Нет-нет, не принимай на свой счет. Просто… За спиной озадаченно засопели: как всякий представитель Адамова племени, Тесак ожидаемо не выносил бабьих слез. А пуще них разве что недомолвок. – Дык що тогда? – повторил он, уже настойчивей.       Вот же поганец неуёмный! Подумать толком не даст…       Наконец кое-как состряпав не перемудрённый ответ, Гелла перестала вздрагивать. – Не тревожься, ты тут решительно ни при чем. Просто послушала сегодня, в какую ты историю рискнул ввязаться, с какой теплотой об Александре Христофоровиче говорил. По-родственному что ли. По сыновьи. И так тоскливо вдруг стало. Отца уже три года нет, а я до сих пор не свыклась… Он оберегал, воспитывал, учил! И хотя обыкновенно был строг, но я всегда знала, что у меня есть…       Поддержка? Опора? Защита? Черт его знаете, что там еще полагается в нормальных семействах! Ошалевший от лауданума и бессонной ночи мозг категорически отказывался импровизировать или хотя бы вспомнить заготовленное, но Тесаку, кажется, хватило и этого. Шагнув ближе, но не дерзнув дотронуться, он забормотал: – Ну будет вам, будет. Хотите в церкву пойдем? Помолитесь о душе батюшки вашего бессмертной. Глядишь, и полегчает. – А хочу! Очень хочу, – встрепенулась Гелла, радуясь, что разговор так быстро повернул к нужному предмету. – За одно старые метрики мне покажешь, вдруг замечу что-то, что ты пропустил. Всяко пользы будет больше, чем попусту рыдать. Сумеешь меня тайком в хранилище провести?       У благостно кивавшего в такт рассуждениям Тесака от последнего вопроса глаза в который раз за беседу изрядно расширились: – Куды п-провести? В ризницу?       Смекнув, что сморозила глупость, причем, кажется, богопротивную, незадачливая сыщица демонстративно зашмыгала носом. – Нет-нет, что ты. Я полагала…       Стремительно дуреющий мозг отчаянно пытался вспомнить хоть что-то, хотя бы, где находится эта самая ризница, но то ли от непростительной скудности знаний церковного устройства, то ли от усталости не мог придумать ничего путного. К счастью, писарь истолковал замешательство собеседницы по-своему. – Энто оно верно разумеете, троечастным книгам в причтовом доме самое место. Да токмо в Диканьке приход не шибко великий, потому у нас тут все запросто. Що для службы надобно, так то за алтарем, а що для обиходу или обветшалое, навроде старых ряс, так то у отца Варфоломея прямо в хате. А метрики он для сохранности в церкви держит, що б мыши не погрызли.       Сообразив наконец, что ризница располагается в алтарной части, и, стало быть, Евиной сестре туда путь заказан, Гелла заосторожничала: – А можно ли их вынести без батюшкиного ведома?       Внутри, конечно, вся подобралась: вдруг писарь взбрыкнет как необъезженная лошадь. Мол, воровать – грех, а из церкви тем паче. Или за иконостас не сунется, ибо не духовного звания. Но Тесак только нахмурился: – Нешто уж и батюшке у вас веры нет?       Радуясь, что хоть на сей раз обошлось без истерик, Гелла попыталась придать голосу трагичности. – А откуда бы ей взяться? Я после давешнего самой себе не доверяю…       Казалось бы, пафосная чушь без единого довода… А подействовало! Хлопец мгновенно помягчел лицом, заверил, что ни единая живая душа про метрики не прознает, и уж изготовился исполнять порученное, как опомнился и принялся зазывать на службу, дескать пора и о душе бессмертной подумать.       Тут голова, еще с самого рассвета взявшаяся наливаться свинцом, вытворила невообразимый кульбит. Такой, что Геллу качнуло, повело в сторону и с размаху шмякнуло об амбарную стену, благо хоть здоровым плечом. Пришлось сделать вид, что оступилась, пока Тесак не приметил, сколь всё скверно, и сказаться усталой: мол де погорячилась с молитвою, службу не выстою, тяжело после бессонной ночи, но ты, Степушка, ступай, поставь свечку за упокой души раба Божьего… Константина. Только не мешкай. А то ежели не найдем душегуба, рискую прежде времени с отцом встретиться.       Напутствуя, протянула десятирублевую ассигнацию, дескать на нужды храма. Дважды упрашивать не пришлось. Рванул – только пятки засверкали, будто и не валялся в стогу хмельным увальнем. Воистину, чудесная вещь – молодость! Только ей уже недоступная.       Растерев ушибленное, Гелла двинулась к колоде, опираясь на стену. О том, чтобы вернуться в хату, и речи не было: далеко, да и Василина с расспросами пристанет, что не уймешь. Взять что ли на постоялом дворе комнату в наем? Нет уж, без крайней нужды ни за что: почем ей знать, кто прежде и с кем на тех постелях барахтался, и у кого имеется запасной ключ от нумера? Даже в приличных местах порой обжигалась, а теперь всё, satis!       Вдруг вместо нагретого солнцем сруба ладонь наткнулась на что-то холодное. Гелла скосила взгляд: засов. Шириной в два вершка или три с лишком дюйма, ежели на английский манер, на нем внушительных размеров замок. Навесной, судя по виду, с пружинным механизмом. И что же тут такого ценного? Недолго думая, она приникла к щели между дверными створками. В полумраке, по левую от входа сторону, угадывались очертания пары дюжин бочек, за ними, у стены, громоздились какие-то короба, правее, сколь позволяла разобрать щель, теснились мешки, по всей видимости с зерном, а поверх них, свернувшись клубком, дрых огромный, пушистый котище. Пахло сеном, хорошо выделанной кожей, специями и почему-то медом. Тепло, сухо, чисто, и мыши, верно, не хозяйничают. Прекрасное место для короткой передышки…       Взвесив в ладони замок, рука будто сама потянулась к узлу волос на затылке. Там, среди шпилек, удобно прятались несколько почти неотличимых от заколок отмычек, тонкая стальная спица, похожая на большую иглу, и даже короткий карандаш.       Расправа с увесистым монстром обещалась быть легкой и скорой: всего и требовалось, что поджать запорный цилиндр, зафиксировав гнездо замка в правильном положении. А затем по очереди сдвинуть штифты, пока упор не сместится, а пружина не отщелкнет дужку. Вот только как вернуть все в прежний вид, будучи внутри? Не хватало еще, чтобы её застали мирно сопящей в чужом амбаре как мальчишку-оборвыша. А между тем, чей он? Расположение и добротность намекали, что выстроен для постоялого двора. А там шут его знает…       Отринув крамольную мысль пробраться к вожделенному убежищу через центральные ворота, Гелла оставила замок в покое, поозиралась по сторонам, не глазеет ли кто любопытный, поправила прическу и двинулась вдоль стены в расчёте найти окно. Искомое обнаружилось на южной стороне, обращенной к полю и черневшей за ним роще, что избавляло от случайных зевак. Но то было скорее не окно, а крохотное оконце, расположенное под самой крышей. Правая створка его была приоткрыта, вероятно, чтобы воздух в амбаре не застаивался, левая казалась запертой. В такое только кот и протиснется или кто из цирковых.       Но ей то не впервой по форточкам лазить, стало быть, сгодится. Отделившись от стены, Гелла стянула плащ, скрутила его, перетянула ремнем и закинула за спину на манер заплечного мешка. Затем несколько раз глубоко вздохнула, чтобы унять головокружение. Ноги подрагивали от слабости, но на одну попытку должно хватить. Отойдя подальше, взяла разбег, в несколько широких скачков достигла стены, оттолкнулась, подпрыгнула и ухватилась руками за раму. Потрепанную Юстиной конечность прострелило мгновенной болью, а в глазах зароились черные мушки, но не сдаваться же на полпути. Упершись каблуками в выемку между бревнами, она рывком толкнулась наверх и зацепилась за раму локтями. Теперь дело осталось за малым: снять плащ, втолкнуть его в проем, и заползти самой. Подавшись корпусом вперед, чтобы не вывалиться ненароком, Гелла перевернулась на бок, завела за спину руку, отстегнула сверток и закинула его в полумрак амбара. Затем начала карабкаться, стараясь при том не кряхтеть и не шибко давить на больное плечо. Мушки перед глазами уже без стеснений выплясывали какой-то совершенно чудовищный танец, и от этого было обидно вдвойне. Где та ловкость, с которой она играючи взлетала на карнизы и каменные уступы вдвое больше собственного роста? Где сила, позволявшая без страха висеть над ущельем, на дне которого бурлила и пенилась горная река?       Все растеряла, неудельная, чертыхнулась Гелла, изворачиваясь так, чтоб уместить в проем раздобревший за минувшие полгода зад. Толкнула на пробу левую створку: вдруг поддастся? Но та сидела намертво. Пришлось двигаться короткими рывками, молясь, чтоб швы на юбках и на руке не лопнули от натяга.       Наконец она протиснулась, поджала ноги, встала на четвереньки, ибо выпрямиться даже в ее скромный рост не позволяла низко нависающая крыша, и тут же выглянула наружу: не заметил ли кто болтающуюся в окне девицу. Но поле с рощицей были безлюдными, сколь мог различить стремительно мутнеющий взор. По сторонам от амбара тоже как будто никто не околачивался.       Что ж, осталось изучить временное пристанище. Зажмурившись и сосчитав до двадцати, Гелла вновь распахнула глаза. Дощатый настил, на котором она сидела, был завален сухим, на редкость мягким сеном и уходил вперед до самых дверей. У края его виднелись концы опорных брусков приставной лестницы. Под самой крышей раскачивались пышными метелками пучки сушеных трав. На противоположной, северной стене угадывались очертания развешанной по крюкам конской сбруи, а много выше, под самым козырьком такое же, чуть приоткрытое оконце.       Осиных гнезд или иной мерзкой живности, вроде залетевших отогреться птиц, не наблюдалось. Мыши не в счет, они ежели и есть, то хоронятся по углам. Что ж, определенно неплохо. Вот если б не голова…       Подползя к краю, Гелла улеглась на живот и осторожно глянула вниз: всё было тихо, только котяра проснулся и настороженно наблюдал за ней со своего лежбища, поблескивая в полумраке янтарными глазищами. Дабы не пугать пушистого сторожа (пусть лучше за мышами бдит), вернулась к оконцу, сгребла сено в небольшой стог, так, чтобы прикрывал от взгляда нежданных гостей, вздумавших вскарабкаться под крышу, и принялась расшнуровывать платье. На задворках сознания притом всё крутилась странная мысль, будто Тесак в разговоре брякнул что-то крайне полезное и необычайно своевременное, но никак не могла оформиться ни во что внятное.       Наконец Гелла совладала с тесемками, рухнула на наспех сложенную постель, завернулась в плащ, мысленно несколько раз повторив «я проснусь через час», и тут же провалилась, в глухую, вязкую черноту. ***       Рывок был сильным. Таким, будто ее ухватили за подмышки и что есть мочи дернули вверх. Резко сев, она зашарила вокруг себя и быстро-быстро заморгала, силясь разлепить глаза и сообразить, где находится. В голове было легко и восхитительно пусто, тело не ломило от неудобной позы, и даже во рту на удивление не чувствовалось похмельной сухости.       Радуясь нежданно обрушившемуся счастью, Гелла откинулась обратно в стог и сладко потянулась. Хотелось лежать так целую вечность: глядеть на покачивающиеся под крышей метелки, следить за пляшущими по стене лучами блеклого солнца и вдыхать прохладный, терпкий от трав воздух. Но тут в памяти всплыло обронённое Тесаком про обветшалое, забурлило стремительным потоком и, превратившись в дерзкую идею, позволяющую миновать Черный камень, толкнулось под ребра. Мол, пошевеливайся!       Пришлось снова сесть, откинуть плащ и вынуть из его внутреннего кармана брегет. Тот показал десятый час. Пора бы Тесаку возвратиться…       И тут снизу будто по команде донеслось: Олена Константинна!       Впопыхах затягивая платье и костеря сквозь зубы нелегкую бабью долю, Гелла подползла к оконцу и осторожно выглянула наружу. Писарь топтался на углу амбара, промеж стогом и колодой, прижимая к груди чудовищный в своих размерах сверток.       Первым порывом было прикрикнуть на паршивца, чтоб замолк, спрятал книги в сено и помог спуститься, вторым явилось осознание, почему оного делать не стоит. Пришлось дожидаться, пока хлопец свернет за угол, в спешке, едва не ободрав пальцы выдергивать задвижку из левой створки, натягивать плащ и…       ...прыгать!       Едва Гелла успела выпрямиться, отряхнуться и стереть с физиономии страдальческое выражение, ибо ударилась при приземлении пятками, как за спиной раздалось: – Матушка Заступница, куды ж вы схоронилися? Я ж грешным делом сразумил… – Разуметь над этим будешь, – ткнув в сверток, одернула сыщица, стараясь притом незаметно растереть одной ногой другую. – Кати́ сюда вон те две колоды, здесь метрики листать будем, от любопытных глаз подальше.       Расположились недурно, с видом на рощицу, опираясь спинами на слабо прогретую солнцем, ещё пахнущую смолой стену. Начали со списков тридцатилетней давности.       Пока шла зима, все больше были замерзшие спьяну, сгинувшие на охоте или заплутавшие дорогой мужики. Весной, когда оттаивает кровь, а земля еще не готова для пахоты, начались драки: и стенка на стенку, и просто сдуру – кого оглоблей порешат, а кого и топором. Про меж них попадались и бабы, но те или скончались болезнями, родами или от дряхлости. – Вот она, первая, майская! – объявила Гелла, отлистав едва не половину страниц. – Велимира Чернега. Неполных шестнадцати лет. Найдена в овраге. Скончалась от истощения сил. – Дык какое ж тут злодейство, коли она сама? – запротестовал Тесак. – А какое повешение, коли Фролка от болезни преставился? Ты вот сюда внимательней взгляни.       И сунула писарю фолиант. Тот уткнулся в метрику, что едва не заводил по строкам носом.       Да ты ж слепой, как крот, догадалась Гелла. Немудрено, что не заметил. Ну да впредь будешь думать, прежде чем глаза в темноте ломать. Да и сработано недурно, ежели не знать, что ищешь, с наскоку нипочем не догадаешься. Но пристав-то хорош: поверил недотепе на слово! Сам проверить не удосужился. – Тут ворсинки какие-то, – наконец подал голос Тесак, потирая подушечками пальцев страницу. – Будто острым чем карябали. – Это вероятнее всего от бритвы, – пустилась в разъяснения довольная первой находкой сыщица. – Острым краем соскоблили верхний слой с чернилами, а поверх сделали новую надпись. Бумага плотная, на просвет пятна не заметить. Подозреваю, что стерли «зарезана», а нанесли «найдена», потому как следы только подле этого слова. К тому же «найдена» выведено несколько шире обыкновенного. Особенно «н» и «а». Это оттого, что в нем меньше букв. Растягивали, дабы заполнить всё стертое. – Дык а по що про истощение сил в таком разе? – нахмурился хлопец. – Чтобы указать причину смерти. Иначе что же выйдет? Найдена в овраге? И потом много ты слышал историй, чтобы человек умер от голода в лесу в мае месяце? Не в глухой тайге, не в непролазной чаще, а здесь, в Малороссии, где на каждые двадцать верст по селу. Сколько бы она для этого блуждала? Неделю? Больше? Её бы за это время скорее волки задрали. Или медведь. Так что про истощение верней всего сочинили. – Вот вроде и складно гутарите, – не желал сдаваться Тесак. – Но а ежели домыслы всё? Вдруг батюшка охочий до порядку был и вместо «зарезана» кляксу вымарал? Глядите, какие у него стоки ровнехонькие, прямо завиток к завитку.       Строки и впрямь были преотличные, на зависть любой классной даме, но ободрённая первым успехом Гелла не желала тратить драгоценного времени на споры: вот отыщут всю чертову дюжину, тогда и потолкуют. И потому вновь зашуршала страницами, на сей раз с особым внимание.       Старание воздалось сторицей уже на третьем развороте. А точнее дочерью пастуха Лукерьей Потаповой, девкой семнадцати годов, преставившейся от «слабой жизни». И вновь подле надписи имелись следы от лезвия. В нескольких строках ниже значились сестры Марфа и Фёкла Григорьевы, по всей видимости двойняшки, ибо обе шестнадцати лет. Найдены были «отощавшими» наутро после Иванова дня.       Над пятой несчастной бритвой потрудились в последний раз, видно, с этих пор батюшка взялся сразу делать облыжные записи. Но общее сходство сохранилось: все девицы были юных лет и невысокого положения, а причины смерти невнятные и скудные. Так, отметя́ двух бедолажек подходящего возраста, одну, что потопла в запруде, и другую, помершую от горячки, сосчитали ровно дюжину девиц. Последней в списке очутилась некая Виринея, дочь плотника Нечайло, преставившаяся «христианскою кончиной», что бы оное ни значило.       Тринадцатой Гелла хотела назначить Евдокию Афанасьеву, тоже юную и Бог весть, отчего помершую, но Тесак наотрез отказался, ссылаясь на то, что та единственная из всех была венчана. – Коли мужнина жена, – бормотал он, краснея, – то уже не девка. А все убиенные невинными были, энто нам еще Яков Петрович затвердил. И дохтур после на предмет срама осматривал. Все непорченые.       Непорченые, слово то какое, скривилась про себя Гелла, перебирая в памяти полюбовников. Их было не то, чтобы много, но для Марии из Назарета и единственная близость – табу. Стало быть, у всадника иная система. И потом, как бы он находил именно невинных. По запаху что ли?       А вдруг и в самом деле по запаху, вмешалось чутье, готовое после давешней погони поверить в любую чертовщину. Двенадцать дев и одна блудница? Чем не ответ на загадку Гуро? Вот только откуда самому Гуро знать, что все девки девы?       Сделав мысленный зарок выведать подробности про Евдокию, Гелла безжалостно вырвала из метрики чистый лист (из тех, что остались не заполнены к исходу года), вооружилась карандашом и начала переписывать отобранных. На собственную память она с недавних пор не полагалась.       Тесаку, чтоб не стенал над ухом касательно порчи церковного имущества, велела изучить две оставшиеся книги. Но поиски в оных ожидаемо не увенчались ничем любопытным. Разве что подтвердилось, что в иные годы столько юных девок не мёрло, а батюшка не был так охоч до вымарывания клякс.       Дописав про Виринею, сыщица задумалась: добавлять ли в список Евдокию, или покамест обождать. Дабы определить наверняка, не хватало церковного календаря. С ним бы было много проще: сличил даты кончин с праздниками, и voilà, вот тебе все тринадцать душ на блюдечке. А так тыкайся, как слепой котенок, ищи то, не знаю, что.       Рассерженная неопределенностью, вновь зашуршала страницами. Перечла про замёрзших в метель, угодивших в волчью яму, порубленных шашкой и вдруг наткнулась на странное: молоденький казачок, Богдан Шумило, двадцати годов, зарезан на сеновале, прямиком в селе, и, что любопытно, найден «отощалый и бескровный». Уж не обескровленный ли? – Ну-ка взгляни, – нетерпеливо толкнула писаря в бок. – Как такое пропустили?       Тесак только глазами залупал: – Це ж парубок, по що он нам? – А что способ может быть сходный, ерунда? Давай, воцерковлённая головушка, сосчитай, когда он Богу душу отдал. Не в праздник ли?       Хлопец наморщил лоб. – На вроде как к Пятидесятнице близко, но твердо не скажу. Однако ж ловко вы про подлог смекнули. Я б ни за что не сразумил! Талант у вас, Олена Константинна, ей Богу талант!       Гелла приняла писаревы восторги с молчаливым равнодушием, ибо уже вовсю обмозговывала, как обернуть открывшиеся обстоятельства в свою пользу. Да и что тут, собственно, ответишь? Что за версту чуешь подделку, потому как к пятнадцати годам, когда все прочие барышни мечтают о первых балах и кавалерах, вынуждена была взвалить на себя управление имением вместо вечно занятого на службе отца и вздорной, неспособной к взвешенным решениям матушки? Разве стоит похвалы, что вместо модных журналов, твоей обыденностью стали учётные книги, облыжные расписки и векселя? Разумно ли радоваться опыту и времени, потраченному не на невинные забавы, а на бессчётные попытки вывести на чистую воду то вороватого управляющего, то зарвавшихся соседей? Едва ли. Только иного все равно не было и нет.       Отмахнувшись от сожалений по так и не случившимся детству и юности, Гелла переписала для надежности обоих подозрительных и захлопнула метрику. С тщательностью выспросила Тесака, сумеет ли он вернуть реквизированное так же незаметно, как вынес, не забыв при том поинтересоваться планом церкви, батюшкиной хаты и распорядком последнего. Вызнав, что требовалось, всучила бедолаге поклажу и, наказав через час ждать ее верхом у околицы, отправилась к Аксинье, безмерно радуясь, что писарь не взялся спорить и рваться к приставу с докладом. Видно, пребывал в ажитации от их общей находки. ***       Собиралась обстоятельно, прежде услав Василину справиться о здоровье докторовых подопечных.       Перво-наперво задала овса и как следует напоила Камелию, ибо неизвестно, сколько бедняжке дожидаться непутевую хозяйку. Затем взялась укладывать необходимое в небольшой кожаный кошель: склянку со спиртом, чистый бинт, особую смо́лку, что, застывая, желтит и старит кожу, узелок с обрезками волос, серные спички и мытую свиную кишку. Хотела захватить и дорожное зеркальце, но то куда-то запропастилось, так что пришлось довольствоваться до блеска начищенной крышкой брегета. Последней в списке пожитков была большая фляга с кипяченой водой.       Наполняя её, Гелла решила не терять времени даром и потолковать с крутившейся у печи Аксиньей. И хотя особых надежд на ее память не возлагала, но та вдруг явила неожиданную осведомленность: – Евдокия? Лушка шоль? – зачастила оно. – Куды ж не пямятать! Была такая малахольная, прижила ребеночка от свёкра, прибегала до мене, що б выскребла, покуда муж с заработков не возвратився. Отказала я ей. Так она сдуру отвару из пижмы наглоталась и кровью истекла. Бог его знает, що за злыдень ей то присоветовал, токмо помирала нехорошо, долго. Отец Иона тоды сжалился, отпели. И мне наказал молчать. А сейчас що уж… А вы, барыня, за какой надобой любопытствуете? Ежели по энтому срамному делу, так и не думайте даже. И за сто рублёв не возьмусь!        Я по энтому делу не мастак, мысленно фыркнула Гелла. А ежели б когда и захотела, то все одно не понесла бы. Пустая ведь. Да оно и к лучшему. Куда при такой жизни с раздутым пузом? А ты, ведьма старая, и за рубль взялась бы, если бы умела. А отказала, потому как руки кривые, и на тот свет ими спровадить боязно. Но для острастки, конечно, прикрикнула и зыркнула недобро: пусть не забывается. Остынув, справилась о казачке́, но про Богдана Аксинья или слыхом не слыхивала или же смолчала в отместку за брань. Пришлось отправляться к Тесаку, так и не решив, сколькими душами полакомилось рогатое чудище.       К месту встречи брела пешком, ведя Камелию в поводу, ибо усаживаться на тракененскую кобылу после плотного обеда кощунственно. Дорогой размышляла, как славно всё устроилось: стоило немного продвинуться в дознании, как появился и повод спровадить соглядатая за сотню верст и место, где легко разжиться необходимым для operation. Последнее обстоятельство радовало более прочих, ибо избавляло от нужды рыскать по лесу в поисках имения и вторгаться в бывшую августовскую вотчину без дозволяющего оное документа.       За отрадными думами путь прошел быстро. Тесак, как было уговорено, уже ждал у околицы в зарослях калины, и, судя по тому, как подпрыгивал над кустами его гречневик, с превеликим трудом удерживал приплясывающую под ним лошадь. Догадка Геллы подтвердилась, едва она свернула с раскисшей колеи и заглянула в писарево укрытие: молодой, тонконогий жеребец едва не вьюном вился под отчаянно пытавшимся сдержать его седоком, а учуяв кобылу, прижал уши, заржал и попытался вскинуться. Камелия, умница, от такого приёма даже не вздрогнула. – Вы токмо шибко не серчайте! – прокричал Тесак, осаживая норовистую зверюгу. – Мой Буян захромал. Перековать бы, да Вакула того… Сами знаете. Солопиевы опосля давешнего никак не очухаются, так що чем богаты… – Пустое, – отмахнулась Гелла, в душе радуясь неожиданному подспорью. Случись им путешествовать вместе, она бы заставила писаря сменить выплясывающего под ним злыдня, пусть бы даже и на осла. – Нам всё одно отправляться порознь. – Да як же, – опешил хлопец, за что немедля поплатился: учуяв минутную слабость седока, жеребец извернулся и попытался куснуть того за колено. Однако не успел: ожидавшая подобного выверта Гелла звонко присвистнула, а когда конь замер в испуге, перехватила повод и, отвернув в сторону скалящуюся морду, заговорила быстро и деловито. – Вот что, Степан, у нас с тобой получается. Во всей округе всего две лечебницы для скорбных духом. Одна в Полтаве, другая при Мгарской обители. Должно узнать, в которую из них определили Чернозуба, ибо есть надежда, что он по сей день жив. Камелия моя уже старушка, попусту гнать не стану. Про твою зверюгу вовсе молчу. Вместе до праздника в обе стороны не управимся. Застрянем в дороге – неизвестно, что приключится. Вдруг жуть рогатая снова нападет… А Александра Христофоровича следует известить о найденном в метриках. Да и одного его после лихорадки оставлять надолго боязно. Поэтому сделаем так: я отправлюсь в Полтаву, пути туда всего двадцать верст, за день обернусь. А по возвращению доложусь приставу. Решим, как разговорить семейства убиенных. Ты же прямиком в обитель. О том, с какой целью ищешь прежнего голову, помалкивай. Лучше роднёй назовись. Дорогой тоже ни с кем не откровенничай. И попытайся достать календарь за тот год. При монастырях они должны иметься. Действуй осторожно, на рожон не лезь. И ради всего святого, со злыднем этим аккуратнее.       Договорив, протянула пятак, мол де на издержки в пути, и выпустила повод: пусть отвлечется на своенравную зверюгу. Но даже резво пляшущий под седлом конь не помешал Тесаку загундосить про опасности, нечистого и шею, що Лексан Христофорыч непременно свернет ему по возвращению. Пришлось напомнить, что в случае их промедления кончина будет грозить уже семи сельским девкам.       Подействовало недурно. Хлопец живо подобрался: крепче стиснул ножищами лошадиный круп и, сняв гречневик, сунул за пазуху вместе с деньгами. А затем перегнулся на бок и, проворчав на ухо «токмо уж и вы живехонькой воротитесь», стегнул жеребца. Тот взял с места неуклюжей, но бодрой рысью и понесся прочь от села, выбрасывая из-под копыт комья раскисшего суглинка.       Гелла тоже не стала медлить. Порадовавшись, что Тесак не стал выспрашивать, откуда ей, нездешней, известно про богадельни, дождалась, пока тот скроется за поворотом, сошла с дороги и быстро зашагала вкруг села, всё также ведя Камелию в поводу. Их ожидала заброшенная мельня, примеченная ещё в прежние вылазки.