Узы

      Клаус говорит: я старше. Потому что, видите ли, ему исполнилось недавно тридцать. А ты, Пятый, мальчишка ещё и дурак.       Клаус смеётся и треплет брата по жёстким волосам. Глаза Пятого сужаются, он дёргает головой, чтобы стряхнуть с макушки чужую ладонь.       Он уже устал напоминать, сколько ему на самом деле лет, сколько он повидал и сколько пережил. Каждый раз, когда Клаус начинает заводить тему возраста, хочется ляпнуть в ответ, мол, тебе и не снилось того, что видел своими глазами я, но Пятый вовремя прикусывает язык. Это можно говорить кому угодно, только не Четвёртому. Уж он-то чего только не насмотрелся в своих наркотических снах. В этом сражении он был достойным противником.       Клаус говорит: я старше. Потому что, видите ли, его номер — четыре. Если предположить, что имена им давали в порядке рождения, то Клаус, выходит, старше. Пускай и на пару минут. Если принять тот факт, что номера им давали в порядке значимости, то и в этом случае Клаус превосходит брата. И ему как-то плевать, что может это Пятый на самом деле раньше родился, и что вообще-то пять больше четырёх.       Клаус говорит: я старше. Ему просто нравится быть старшим, вот в чём дело. Наверное, поэтому он невольно прикрыл собой Пятого, когда Диего и Лютер перегнули палку на похоронах и начали размахивать кулаками. Наверное, поэтому ему так понравилось играть отца и отстёгивать брату пощёчину (сугубо в воспитательных целях, конечно же). Наверное, поэтому он всегда соглашается помочь. Клаусу нужны деньги, да, но Пятый готов биться об заклад, что на самом деле брату хочется чувствовать себя нужным. Просто он привык всегда получать зелёные за услугу. Привык к корысти и совсем позабыл, что помогать можно и безвозмездно. Может, и не верит уже в это.       Клаус говорит: я старше. Потому что, видите ли, у него мигрень и интоксикация. Потому что у него круги под глазами от недосыпа и вспухшие глаза. Чтобы уснуть, он напивается вусмерть, или изматывает себя в течение дня так, что ноги не держат, или вовсе не спит несколько дней кряду, держится только на дури и кофе.       Ему мёртвые не дают спать.       Раньше, когда братья были детьми, Пятый незаметно, порой с помощью Пого, забирался в склеп, где отец запирал Клауса, и садился с ним рядом в тёмном холодном углу. Обнимал и укрывал своим пиджаком — словно под крыло прятал. У Четвёртого каждый раз были мокрые щёки и прерывистое дыхание. Он успокаивался почти сразу, когда клал голову на грудь Пятого, и переставал дрожать. Но неизменно говорил жуткие вещи.       Они снова здесь.       Я слышу их голоса.       Они кричат.       Впечатлительный Пятый здорово пугался, но вида не подавал. И старался как можно чаще навещать брата в его тюрьме. Пятого всякий раз пробирала дрожь от его слов, но он и представить не мог, как страшно и одиноко Клаусу, запертому в темноте со своими кошмарами.       Как он справлялся с ними, когда брат исчез во времени?       Взгляд скользит по тёмным синякам и изможденному лицу, по вымученной улыбке и вспухшим глазам.       А если это Пятый виноват в том, что брат стал торчком с вечным недосыпом? Качает головой. Если бы Клаус захотел, он выбрал бы другую судьбу. Справился бы со своей силой и не искал спасения в бессоннице и наркотиках, как прежде находил спокойствие на тёплой груди брата.       — Почему ты не пьешь снотворное? — спрашивает Пятый, глядя на лохматого Клауса. Тот переводит на него затуманенный взгляд. Пятый не видит в его глазах упрека и злости, только каплю непонимания.       — От них херово вставляет, — отвечает он. — И один раз едва откачали.       Он улыбается, а Пятый хочет что есть силы ударить его. И себе заодно вмазать.       Такое странное чувство — винить себя за чужие грехи. Клаус слаб, Клаус гедонист, он не откажется просто так от своего образа жизни. И Пятому кажется, что он мог предотвратить падение брата в пучину наркотических снов, послушайся он отца и останься он обедать тем солнечным днём.       Клаус достаёт из складок своей одежды пакетик с белым порошком. Пятый выхватывает из мелко дрожащих пальцев эту дрянь и бросает в дальний угол комнаты, мысленно поставив галочку: уничтожить эту мерзость.       — Эй, — возмущённо тянет Клаус. — Я последние деньги отдал, ты…       — Придётся тебе вновь научиться жить без этого, — твёрдо говорит Пятый и несколько долгих секунд пристально смотрит на брата. Тот демонстративно вздыхает и что-то бурчит, но Пятый уже не слушает и садится рядом с Клаусом, который полулежит на кровати.       Он хочет сказать: я не дам мёртвым нарушить твой сон; ты должен выспаться; давай всё будет так, как раньше. Но молчит. Берёт край пиджака и оттягивает его в сторону.       Клаус видит это и его глаза на секунду распахиваются. Он не забыл.       Он переводит взгляд на лицо Пятого, и всё понимает без слов. Как прежде. Без ухмылок, в молчании, он кладёт голову на узкую грудь брата, жилистыми руками обхватывает его угловатое тело. Пятый приобнимает Клауса, словно под крылом прячет.       И мысленно обещает Клаусу и самому себе: больше я никуда не уйду.