changjin daily

«Он не мог не знать, глядя в эти глаза через видеоискатель. Он же был фотографом. Уверен, он знал». Герой по другую сторону экрана замирает в неверии, и Хёнджин непроизвольно закусывает нижнюю губу. Он подозревал, что в этой истории писателя маячит что-то неопределённое, печальное и горькое, но всё равно удивляется, когда истина раскрывается зрителю. Прожить всю жизнь, зная, что самый близкий человек, лучший друг, которого знал столько лет и который всегда был рядом, влюблён в тебя, но так и не найти храбрости ответить на его чувства взаимностью ― лишь наблюдать и обмениваться взглядами, полными нераскрытых надежд. Любить, но бояться последствий, бояться ответственности, бояться навредить. Любить и находить слишком много «но», чтобы произнести это вслух. Чёрт возьми, думает Хёнджин, резко вдыхая и автоматически нажимая на паузу. В груди тянет, невыносимо сдавливая что-то, возможно, его собственное сердце, если он ещё не пересмотрел своих дорам, чтобы додумывать такие детали, и на несколько мгновений ему становится страшно пережить подобное. Так сильно любить и молчать ― и в конце концов упустить возможность признаться, потеряв человека навсегда. Это ужасно. Ужасно больно. По коже пробегает мелкая дрожь, и Хёнджин ёжится, пытаясь отогнать плохие мысли прочь. Это же всего лишь дорама, напоминает он себе, всего лишь персонаж очередной истории, его печальная история любви ― лишь вымысел сценариста. Который всё ещё может быть основан на реальной истории любви, услужливо напоминает сознание, и Хёнджин тихо скулит себе под нос, подавляя внезапно зародившееся желание разрыдаться. Потому что перед глазами возникает до боли знакомый образ, и Хёнджин прекрасно понимает, что он означает в этот момент. Заторможенный, он вынимает наушники, продолжая покусывать губу, и замечает, что находится в комнате один, а из гостиной слышны звуки стрельбы, недовольные причитания Феликса и Чонина, а также смешки Сынмина. Снова играют в очередную игру. Хёнджин бы улыбнулся, если бы в душе не стало так паршиво несколько мгновений назад. Настолько, что ему срочно, жизненно необходимо сказать кое-что, прямо сейчас. Боже, пожалуйста, пусть он будет дома, молится про себя Хёнджин, не желая думать, что будет делать, если в общежитии остались только макнэ. ― Чанбин-а! ― на пробу зовёт он, не успевая подумать, решить, определиться и просто собраться с мыслями ― в голове она лишь одна, впрочем, и всё в Хёнджине требует озвучить её вслух. Чтобы не стать таким же героем «дорамы», проживающим жизнь в сожалениях от того, что не сделал, не сказал раньше. Времени уже потеряно достаточно. ― Чанбин! Бини-Бини-Чанбини! Хён! ― скороговоркой кричит он, выбегая из комнаты, и тут же ловит недовольные лица макнэ, вынужденных оторваться от игры из-за его ора. ― Ты чего раскричался? В комнате твой «Бини», убавь звук, ― фыркает Сынмин, закатывая глаза с этим своим взглядом «опять они», и да, да-да-да, думает Хёнджин, вот сейчас именно это «опять они» и происходит, и потом Сынмин будет заказывать глаза ещё сильнее, и Хёнджин бы даже потроллил его на тему в ответ, если бы его буквально не трясло сейчас. Поэтому… ― Спасибо, ― выдыхает он, и стремглав бросается в бывшую комнату лидера ― 3RACHA продолжают использовать её как студию временами. Он распахивает дверь, замечая Чана, но полностью игнорируя его, и утыкается взглядом с предмет своих поисков ― тёмную макушку в наушниках, с удивлением обёрнувшуюся на звук хлопнувшей о стену двери. ― Чанбин! Может, ты уже поцелуешь меня?! Вместо искреннего признания негодование срывается с языка Хёнджина, и он снова резко вдыхает. Окей, это не то, что он собирался сказать, но голове его, видимо, виднее. Так тоже можно. Чанбин, напротив, ещё более удивлённо стаскивает с головы наушники и ошеломлённо моргает. Боковым зрением Хёнджин улавливает движение и слышит что-то вроде «А зачем при мне-то это делать…», но его внимание всё ещё направлено исключительно на старшего. Старшего, который явно не въезжает, что вообще происходит. Из наушников доносятся громкие басы, и до Хёнджина запоздало доходит, что старший, кажется, его просто не услышал. Зато услышали все остальные, потому что из гостиной доносятся негодующие «Ты мог бы не орать о подобном на всю квартиру?!» ― Что ты сказал, Хёнджини? ― неуверенно переспрашивает Чанбин, бегая взглядом по его лицу, возможно, всё-таки услышав, но подумав, что это не может быть правдой. Хёнджин замечает проблески улыбки, той самой, когда он бывает смущён и одновременно безумно рад ― и при этом не верит, что всё происходит в действительности. Кто бы мог подумать, что дорамная «действительность» повлияет на желание перевернуть их повседневную вверх дном и придаст храбрости сделать то, на что ни один из них не решался всё это время. ― Поцелуй меня уже наконец. По-настоящему, ― удивительно спокойно выдыхает Хёнджин, несмотря на то что внутренне дрожит от эмоций . Он ловит взглядом то, как сглатывает Чанбин, как он кидает неуверенный взгляд на Чана, словно спрашивая разрешения, а затем видит, как лидер по тихому сбегает из комнаты, даже не думая мешать им творить черти что. Хёнджин сжимает губы, молчаливо ожидая решения старшего, который так и продолжает сидеть, глядя на него с этой смесью привязанности, преданности, любви и огромной боязни сделать следующий шаг. ― Чанбин… ― совсем тихо добавляет он с долей усталости и истерии, не сводя взгляда со старшего, и буквально чувствует, как в этот момент что-то ломается в старшем. Чанбин встаёт, так же глядя на него без отрыва, и подходит ближе, близко-близко, нежно обхватывает ладонями его лицо и почему-то шепчет: ― Ты уверен? Знаешь же, что я не смогу остановиться? Всё внутри Хёнджина трепещет и дрожит, и он может лишь ответить одновременно с сожалением и надеждой: ― Я не хочу прожить жизнь, зная, что упускаю тебя. И, закрыв глаза, наклоняется первый. Касается губами губ Чанбина ― и сразу же ощущает себя как никогда правильно. Он целует мягко и отчаянно; словно задыхаясь и боясь потерять. Очнуться и узнать, что это был сон, иллюзия, такая же сказка, словно в дораме, ― и вот они снова просто друзья. Боже, ни за что на свете он не откажется от этого. Почему, чёрт возьми, они терпели так долго? ― Ты знаешь, что мы идиоты? ― Руки Хёнджина где-то в волосах Чанбина, глаза всё ещё закрыты, в голове так пусто и одновременно воздушно, и тело всё ещё потряхивает; он не в силах поверить, что сам сделал этот шаг навстречу. Не в силах поверить, что больше не нужно жить и ждать непонятно чего ― теперь можно делать то, чего хотелось всегда. Любить и быть любимым без приписок и оправданий, что они лишь друзья. Хёнджин чувствует губами улыбку Чанбина, чувствует, как тот снова почти невесомо целует его и затем хрипло шепчет: ― Ты знаешь, как тяжело было останавливать себя в миллиметрах от этих губ? «Не сложнее, чем не поддаваться вперёд», ― про себя хмыкает Хёнджин, но к чёрту слова. Они так много говорили друг другу лишь взглядами последние годы; теперь им срочно нужно наверстать упущенное за всё это время. Хёнджин наклоняется, чувствует Чанбина всем телом, ощущает его руки на своих щеках и шее, его прерывистое дыхание вперемешку с собственным, и мягкие губы в дюйме от его. Провести десятилетия, так и не рассказав друг другу о своих чувствах? Не ощутив вкус этих губ? Да что это была бы за жизнь. Больше никаких расстояний и недомолвок, ни за что. Хёнджин снова целует. Любит. Живёт.