Испанское вино, немецкие колбаски

Когда Лукас с опаской возвращается в номер, то с облегчением вздыхает: Тони в комнате нет — он принимает душ. «Deutsche soldaten und offizieren sonder commander nicht kapitulieren...» — слышит он пение сквозь звук льющейся воды, и внутренний голос подсказывает ему, что это дурной знак. Тони выходит в одном полотенце, он гладко выбрит, его светлые волосы причёсаны на пробор — волосок к волоску, — и внутренний голос Лукаса переходит на истерический визг, а сам Лукас в это время не может отделаться от мысли, что Тони необычайно был бы к лицу чёрный мундир. И фуражка. Со свастикой. В этот момент Лукас готов признаться себе в самых извращённых наклонностях, о которых до этого дня даже не подозревал, поскольку трудно отрицать тот факт, что от представленной картины у него сразу встаёт так, что никакие спортивные штаны эту позорную капитуляцию скрыть не могут, а внутренний голос затыкается, оборвав фразу про дурное предчувствие на полуслове. — Послушай... — говорит Лукас, делая осторожный шаг к Тони. — Я не хотел обидеть тебя... Тони молча окидывает его взглядом, задерживаясь на выпуклости в паху, но стоит неподвижно: ноги на ширине плеч, руки сцеплены за спиной. Ещё шаг, и Лукас вдыхает запах парфюма, которым — да ещё с примесью запаха секса — была пропитана его подушка и собственная кожа после каждой их встречи. У него тут же начинает кружиться голова, а стояк при каждом движении, соприкасаясь с бельём, причинять ноющую боль, но Лукас делает ещё один шаг и, сглотнув, продолжает: — Просто... Как бы это объяснить... Последний шаг, и их разделяют пять сантиметров, не больше. Лукас смотрит в холодные голубые глаза, пронизывающие его словно рентгеновскими лучами, переводит взгляд на влажные волосы, завороженно следит за каплями, стекающими по бледной коже, протягивает руку и касается их пальцами, размазывая вокруг светло-коричневого соска, выдыхая: — Просто... Господи... Ты... просто прекрасен... Теряя остатки разума, он наклоняется к Тони, обводит кончиком языка ареолу и втягивает сосок губами, прикусывая его. Тони, хмыкнув, хватает его за плечи, отрывает от себя и, перехватив запястья и заломив руки за спину, швыряет к стене. *** Когда Серхио подходит к номеру Лукаса и Тони, дверь его оказывается приоткрыта, из-за неё доносится невнятное бормотание и пыхтение, и Серхио останавливается на пороге в нерешительности, прислушиваясь. Пыхтение сменяется рычанием, а после криками, которые явно принадлежат Лукасу: — Фашист! Ненавижу! Ариец! — «Ариец» — это не оскорбление, амор, старайся лучше... Голос Тони звучит невнятно, Лукаса — скорее отчаянно, чем злобно, и Серхио, почесав затылок, все же решается заглянуть. Тони чистит зубы в крохотной ванной, оглядываясь через распахнутую дверь на Лукаса, примотанного к стулу, кажется, простыней. — Ролевые игры? — неуверенно предполагает Серхио. — Вторая мировая? Атрибутики не хватает. — Да, — серьёзно соглашается Тони, сплевывая пасту, — фуражка и стек не помешали бы. Но, думаю, мой немецкий менталитет даёт достаточно оснований для выбора тематики. Ты что хотел? Он выходит из ванной, все ещё в одном полотенце, и усаживается на край кровати, вопросительно смотрит. Серхио открывает рот... — Эй! — подаёт голос Лукас. — Серхио, отвяжи меня, этот фашист... Упомянутый фашист неторопливо встаёт и методично заталкивает в рот Лукасу безупречно чистый носовой платок, предварительно свёрнутый в подобие кулька. Когда большая часть платка оказывается внутри, он, игнорируя задушенное мычание, вновь смотрит на Серхио. — Да я... — В безмятежной голубизне глаз Серхио видит отчётливое предупреждение и, мысленно попросив у Лукаса прощения, решает не вмешиваться. — У нас же день свободен, и мы с Лукой собирались куда-то пойти. Встретиться там. Он уже ушёл: ещё какие-то дела, а я не слушал и... — Кондитерская на соседней улице. Выйдешь, до перекрёстка и налево, там вывеску увидишь, — перебивает его Тони. — Спасибо! — Серхио ерошит светлые волосы и отдёргивает руку, встречаясь взглядом с Лукасом. — В общем, я ничего не видел и не слышал, развлекайтесь. «Без обид, Луки...» — добавляет он одними губами и выметается, аккуратно прикрыв дверь. Тони недовольно морщится, берёт расчёску и восстанавливает свою идеальную причёску. Потом снимает и аккуратно складывает полотенце и, обходя стул с Лукасом, начинает одеваться: натягивает носки, потом футболку и только потом трусы и джинсы. Всё это — оставаясь в поле зрения Лукаса, который в ярости скребёт ни в чем неповинный предмет мебели ногтями и постукивает по полу босыми ступнями. — Что-то не так, амор? Лукас выразительно закатывает глаза. — Да, ты прав. Тебе тоже нужен душ. Да и одеться не помешало бы. Тони, не особо напрягаясь, подтаскивает Лукаса вместе со стулом к кровати и садится напротив. — Бэмби, надеюсь, ты понял. Мы спим каждый в своей кровати. Секс у нас будет раз в неделю, не накануне матчей, желательно в миссионерской позе. Насколько я помню, это примерно соответствует твоим представлениям о том, как ведут себя немцы. Не нужно делать такие глаза. Тебе понравится. Если очень хочется, я могу в какой-то из выходных пить пиво и колотить тебя. Не оставляя следов, разумеется. Он, не прекращая говорить, встаёт и разматывает простыню. Платок оставляет на месте. Лукас, получив свободу, продолжает сидеть, только голову поворачивает, когда Тони выходит, бросив: — Пойду размеренно прогуляюсь, подышу относительно свежим воздухом и посмотрю, не подают ли где сосиски с кислой капустой. Лукас вытаскивает обслюнявленный платок, мстительно бросает его на подушку Тони и, игнорируя боль в челюсти, шипит: — Мы ещё посмотрим... Секс раз в неделю... Как же...