Один случай из жизни Со Чанбина

— Как думаешь, он будет долго так сидеть? — Эй, мелкий, не трогай его, вдруг заразишься. — Чем? — Тупостью, — тянет Чан, отбирая у Чонина чипсинку прямо в полёте ко рту. Чанбин вяло поворачивает голову в сторону наглой троицы, сидящей дружной кучкой на диване. Чонин — самый младший и к тому же совсем новый знакомый, который должен вести себя максимально скромно, но правила для него не писаны вовсе и он большими кусками поглощает чужие чипсы, развалившись во весь своей немаленький рост. Чан же положил ноги поверх Уджина и листает ленту соцсетей в телефоне, пока сам старший делает ему массаж. Казалось бы идеальная картина, если бы не тот факт, что диван принадлежит Чанбину и вся троица успела засорить его крошками, а ему ещё спать на этом. — Почему тупица я, если это вы загадили весь мой диван? — Смотрите, принцесса голос подала, — Чан радуется слишком наигранно и даже откидывает телефон в сторону. — С тобой всё в порядке? — в этом пристанище за всех волнуется только Уджин. Бин отрицательно мотает головой и снова ловит взглядом точку на стене, что рассматривал до этого последний час. Он выбежал из коттеджа, как ошпаренный и буквально силой заставил Уджина завести машину. Никто не стал спорить с человеком, у которого горели руки, глаза и немного задница (и который знает пароли от банковских карт и мобильные матерей). Чонин же подцепился за компанию как-то совершенно неожиданно и присутствие его успели заметить, только когда тот смачно уронил на кухне полку с посудой. По его словам, в поисках чего-нибудь съестного. Чан, знавший месторасположение всех заначек в чужом доме, ловко вытащил из коробки для специй маленькую пачку чипсов и героически вручил мелкому. Под радостный визг самого младшего, Чан чувствовал себя великим героем, пока не встретился взглядом с суровым взором Уджина, и запал тут же пропал. Они виновато уселись на диван (правда Чонин с чипсами чуть более воодушевленный), но аура экзистенциального кризиса мешала всем внятно начать разговор. Чанбин молчал с самого приезда и никто не решался заговорить с ним первым. — А вы в костюмах кого? — у Чонина закончилась пачка чипсов и он опять включился в режим болтушки. — Джекилл и Хайд, — произносит дуэт старших в унисон. — Кто это? — Дети в наше время совсем ничего не знают, — Уджин осуждающе качает головой. — Да это ты просто зануда, — вальяжно произносит Чан и тут же получает за это по голой пятке. Чанбин всё ещё смотрит в стену отрешённо. Чану надоело сидеть без дела. Он не доиграл третий тур за Сабзиро на приставке, не допил литровый алкогольный пунш за тридцать секунд на спор, не переспорил старосту о знании самых интересных фактов ванписа — и до сих пор в обиде за это. В канун дня всех святых, который ещё и выходной, нужно хорошенько оттянуться, что и планировалось, но вечная хмурая дружеская задница никогда не поддерживает его запалы и в очередной раз окунула все его планы в белого друга, с которым он сам предпочел обниматься после того, как немного перебрал бы. Но увы, в том коттедже осталось море знакомых, ещё большее море алкоголя, веселья и танцев, которые они вряд ли теперь увидят. В том доме также и остался его нереализованный план для тухлой рыбы, которую он иногда называет Чанбин и друг. Минхо будет ужасно разочарован. — Слушайте, может, мы всё-таки вернёмся? Надежда умирает последней. В ответ только тишина и хруст пустой пачкой чипсов. — Во всей этой длинной драме мне жаль лишь Феликса, которого заставили переодеться и бросили там же, — грустно вздыхает Чонин. У Чанбина впервые за несколько часов пропадает взгляд потерянной рыбы, он заинтересованно смотрит на размалеванную под зомби грустную мордашку Чонина. В отличие от Чана, младший вербальные сигналы читать не умеет и только ещё более грустно вздыхает. Глубокий вздох прерывает прилетевший сзади сильнейший щелбан. Он визжит, падает лицом вперёд и хнычет добрых минут десять в надежде, что его бросятся успокаивать и вытирать слёзки. Поняв, что театр юного актёра не вышел вовсе, поднимается. Причина отсутствия эмпатии в том, что самый сочувствующий в комнате также имеет самый сильный удар и обычно не имеет привычки жалеть тех, кто получил заслуженное возмездие. Чонин обиженно хлюпает носом и почти фальцетом тянет: — За что?! — За длинный язык. — Знаешь, девочкам нравится. Уджин откидывает с колен чужие ноги и грозно поднимается. Такое злое выражение лица на нем встретишь нечасто и Чонин действительно пугается. Страх увеличивается, когда его хватают за шкирку, как котёнка. — Сколько тебе лет, нам вместе посчитать? — Мне шестнадцать, шестнадцать! — в панике визжит Чонин. — Кому, говоришь, нравится твой болтливый длинный язык? — Да я пошутил! Пошутил, слышишь?! Чан без эмоцией смотрит на воспитательную беседу, пока не натыкается на всё ещё заинтересованное лицо Чанбина. Всё равно у котов и лисят по девять жизней. В голове щелкает и по лицу расползается гаденькая ухмылка. Он начинает догадываться о причине такого странного поведения Чанбина, поэтому хрустит суставами на пальцах, предвещая свою победу. Дёргает Уджина за подол фрака, заставляя успокоиться и оставить Чонина, вытягивается и громко спрашивает: — Так что насчёт вернуться? Всё ещё хныкающий котёнок с неудачными шутками подаёт жалобные стоны согласия со стороны пола. Чанбин в раздумьях. — Зачем нам возвращаться? — Раз уж у нас малой слишком много болтает, я могу дополнить лишь то, что по приезду туда мы сможем решить одну сложную гендерную загадку. Надеюсь, ты понимаешь, о чём я. — Мне надо подумать. Чанбин до сих пор не может поверить в то, что вернулся в это исчадие ада. Он пробирается сквозь потные и дрыгающиеся тела с всеми возможными проклятиями в сторону несчастной троицы, которая в пути поочередно загробным таинственным голосом объясняла суть всего их заговора, но настоящей ясности не внесла. Музыка за время их отсутствия не стала ни на один децибел ниже и всё также ужасно долбится в уши. Раздражение заставляет уже локтями пробираться сквозь людей. Для возвращения у него было лишь два условия: не бросать его одного и выбить тихую комнату для отдыха. Прошло всего часа полтора, а выполнили они лишь вторую часть плана, бросив на полпути, и пробраться до спасительной шлюпки оказывается гораздо сложнее, чем казалось изначально. Даже Чонин где-то в начале пути цепляется взглядом за огромную плазму с последней консолью и кучей игр на выбор, и успешно бросает несчастного на волю судьбы. Парень с тяжёлым вздохом вырывается из пасти пьяно танцующих людей. Первая победа за сегодня. Следующая цель — найти комнату. Чанбин с ноги открывает дверь, потому что ожидает распростёртых объятий в обещанном тихом уголке, но быстро тушуется от увиденного. Его лучшие друзья, бро по жизни, просто опекуны, заходятся в страстном поцелуе, совершенно проигнорировав хлопок двери. От Чана в алкогольном (и не только) опьянении ждёшь что-то похлеще и голых танцев на барной стойке, но чтобы Уджин поддался искушению демонов и так страстно залезал под рубашку Чана. Чанбин поднимает свою челюсть с пола и максимально тихо закрывает дверь. Кажется, ему нужен сеанс семейного психолога. Ему нужно много алкоголя. Где-то в этот момент срывает последние рамки приличия. Раз уж даже самые сознательные люди в его жизни прямо сейчас совершали самый сомнительный поступок в жизни, Чанбин решает оторваться, как в последний раз. Сознание уплывает ровно в тот момент, когда он падает в объятия пьяной толпы. Время становится эфемерно, телу впервые становится легко, а мозг перестает так усердно работать. Даже старый заросший прокол в губе начинает фантомно болеть, как бы напоминая о том, что и он тоже был сделан после похожих гуляний и ничем хорошим тогда это не закончилось. Чанбин сначала чувствует виски с колой, потом ром, водку, текилу, затем язык начинает щипать от менее понятных названий, но всё более жгучих наполнений. Кровь ведьм не лучшее название для напитка, но оно несло в себе истинно ведьминское проклятие и все блоки с памятью становятся как после очень сильного вируса в операционной системе. Система барахлит и издаёт характерные шипящие звуки. Серый экран. Шипение. Вот он уже хрипло смеётся, уткнувшись в воротник какого-то высокого парня. Хван Хванджин или Хёнджин — уже не так важно. Ценнее то, что он классно пахнет и лежать на нем после очередной дурацкой шутки очень удобно. Шёлк, треск, и он танцует медляк с девушкой, у которой слишком приторный парфюм, становится даже интересно как он не выветрился после всей произошедшей вакханалии. Треск, скрип, шуршание. Где-то здесь он жалеет о том, что сомневался в новоприобретённых парикмахерских способностях Джисона и не обстриг на халяву у него дома чёлку, потому что держать её (как и самого Чанбина) над унитазом приходится безымянному парню позади. Бархатистый грубый голос, горячо обдающий ухо, и нежные поглаживания по спине подходили не для успокоения, а скорее для внезапного страстного секса посреди грязной туалетной кабинки. Чанбин хрипло смеётся от слишком пошлого сравнения. Его рвёт во второй раз и отчитывающий голос Чана настойчиво стучится в сознании. «Пить со слабым желудком очень вредно, ты знаешь? У кого острый гастрит и несколько больничных счетов? Да, я зову тебя на вечеринку и сам пью как лошадь, однако тебе категорически запрещаю повторять сей смертельный номер, но и в больницу фрукты я приносить точно больше не буду» Впрочем, ладно, последняя фраза несколько видоизменена, исходя из контекста, но кой ли разница, если сам Чан сейчас, вероятно, на самой приятной части своего худшего пьяного поступка в жизни. Когда-то боялись и за руку друг друга взять, а сейчас непотребствами занимаются в неизвестном доме с незакрытой дверью. Чужие руки аккуратно поднимают его с пола. В голове тысячи фейерверков и танцующие блики, блевать всё ещё тянет, но уже нечем. Желудок неприятно скручивает и тянет вбок. Рука неизвестного чувствует непредвиденное резкое отклонение в сторону и подхватывает за талию. Чанбин как-то запоздало тушуется. Руки маленькие, но тёплые, держат очень крепко и хочется совсем расслабиться, чтобы они несли, но сила упрямства держит на ватных ногах. Дверной косяк попадается совершенно случайно и неприятно впечатывается в лицо. Пьяное ощущение дарит лёгкость и ощутимый удар вызывает только смех. Чанбин огибает дверь, плетётся к кровати, всё ещё поддерживаемый тёплыми маленькими ручками. Комната расплывается в цветных бликах, черти прыгают перед глазами, но жить становится чуть легче от открытого в комнате окна и свежего воздуха. Внезапно хочется не блевать, а целоваться. Он слабо вырывается в надежде продолжения пьяного банкета, а не сна, но его силой заставляют сесть. — Ха, чувак, я люблю жёстче, но не сейчас, — пьяный язык заплетается, — давай лучше дальше бухать. — Тебе хватит на сегодня, ложись уже, — и присаживается рядом, в надежде заставить вяло сопротивляющуюся тушку лечь. Опять этот бархатистый бас. По спине Чанбина бегут мурашки и он ловит себя на мысли, что переспать по-пьяни это очень даже неплохая идея. Перед глазами всё это время были только собственные кеды и несколько цветных кругов от уплывающего сознания, и только сейчас он догадывается посмотреть на своего спасителя. Опять эти чёртовы веснушки, такие красивые, хоть умирай прямо сейчас. Мыслительная деятельность очень заторможена, картинка перед глазами перестает прыгать, только когда Чанбин сильнее прищуривается. И совсем как-то не круто взвизгивает от неожиданности. Та же девушка смотрит опять совсем не дружелюбно и очень настойчиво пытается заставить принять лежачее положение. Платок, ранее лежавший на плечах, теперь очень соблазнительно обвязан вокруг шеи. Длинное платье в цветочек резко поднимается от напряжения рук, которые с силой давят. Чанбин хищно (отвратительно пьяно) облизывается и поддаётся напору, падая на кровать, но в последний момент хватает спасителя за руку и поваливает рядом с собой. Время мести и он обхватывает человека в платье поперек также крепко и не поддается даже под натиском весомых ударов в попытках вылезти. Абонемент в тренажерный зал пропал не зря. Тошнить перестает совсем, но всё ещё хочется веселиться и целоваться. Чанбин тычется в шею и втягивает запах шоколадного кондиционера для волос. Пахнет очень аппетитно, а платок на шее лишь раззадоривает и он аккуратно кусает за оголённый участок плеча. В ответ слышится шипение. — Если ты тупой и ещё не понял, я пацан. — У каждого свои недостатки, — и ещё раз кусает, чуть выше, ближе к впадинке ключицы. — Ты пьяный и всё же тупой, я не хочу усугублять ситуацию, давай ты меня просто мирно отпустишь. — Ты симпатичнее любой девчонки, — Чанбин обиженно надувает губы, — если поцелуешь меня, отпущу. — Слушай, — устало закатывает глаза, — я даже не знаю как тебя зовут. — Чанбин. Познакомимся? — Отвали. Феликс. — Так ты иностраночка? — Я мужик, тупой кусок бревна, у меня нет груди и есть член, ты же не настолько бухой? Отпусти меня. Чанбин обиженно тянет губы трубочкой и сдавливает объятия. Феликс дёргается от боли и пытается пнуть, но даже этого не выходит. Ситуация совершенно безвыходная и шансов на отступление становится с каждой секундой всё меньше. Он смотрит на наигранно грустное личико и чувствует странное скребущее чувство внутри, которое прячется за раздражением. Чтож, лицом он не так плох, как казалось раньше. В голове невольно всплывает анимированный бумажный свёрток, напевающий на манер: «Я карта, я карта, я карта, » — только с более смущающим: «Я твой гейский список с пунктиком на накаченные бицепсы». И прямо сейчас эти бицепсы обхватили его бренную тушку с двух сторон. Ситуация неприятная, но вызывает скрытое смущение. Если поцеловать эту пьяную морду, она действительно его отпустит? Звучит не так противно и кажется пока единственным спасением из удушающей хватки. Феликс проглатывает нервный комок в горле, зажмуривается и быстро клюёт в губы напротив. Он боится открывать глаза и ждёт, что смертельная хватка ослабнет, но в немом ожидании чужое дыхание и учащённое сердцебиение начинают ощущаться гораздо сильнее. Щёки предательски заливаются румянцем. Пауза слишком затягивается. Пиздец, — успевает на выдохе сказать Феликс, перед тем как его вдавливают в кровать. Поцелуй грубый, настойчивый, болезненный. Они сталкиваются зубами, дерутся языками за право вести. Пахнет алкоголем, сигаретами и рвотой, но шоколад пытается прикрыть чужеродные запахи. Становится дурно. Слюни текут по подбородку, воздуха катастрофически не хватает. Феликс мычит в поцелуй и пытается толкнуть Чанбина в грудь. Слишком остро ощущается как чужая рука оглаживает талию. Всё это так странно и неправильно. Платье на его угловатом мальчишеском теле смотрится несуразно, так ещё и пуговицы на уровне плеч не рассчитаны на такие широкие габариты и держатся на честном слове. Активные телодвижения только ухудшили ситуацию и две первые пуговицы под напором очень не вовремя лопаются. И без того глубокий вырез без поддерживающих пуговиц превращает платье в кучку тряпья, еле прикрывающим верхнюю часть тела. Паника накрывает волной, когда ощущается как холодные пальцы ощупывают бедро и поднимаются всё выше, задирая подол. Чанбин отстраняется, напоследок больно укусив за губу. Феликс в ужасе и бьёт коленом в чужой пах. Чанбин откатывается в сторону со слезами на глазах и сгибается пополам. — Если ты действительно принял меня за девчонку и вёл себя так, то ты мудак, знаешь, — Феликс держит спадающее с плеч платье, одёргивает задравшуюся юбку вниз и вытирает с подбородка дорожку слюны, — я должен громко хлопнуть дверью, как пару часов назад, но знаешь что? — Что? — вымученно спрашивает. — У тебя с собой есть презик?