la mort

Лука плотнее затягивает узел на шёлковом цветастом платке, одолженном у Манон и так и норовящем развязаться на глазах у всей школы. Девушка без лишних вопросов всучила его Лалльману, решив, что Элиотт оставил ему несколько нежелательных засосов на самых видных местах. Правда, вопросы всё же начали возникать. Элиотта никто не видел уже целые две недели. Угрюмый, Лука бессмысленно слонялся по школе и улицам, срывал уроки руганью с преподавателями и бесцеремонно перемахивал через подоконник на первом этаже, оставаясь лишь бестелесным воспоминанием собственных друзей. Он старательно избегал Янна и девочек, не желая объяснять, что между ним с Демори произошло. Да он и не мог, по сути-то. Сложно объяснить, что твой парень смылся, потому что... Потому что, что? *** - Элиотт, - говорить тяжело, мышцы шеи были натянуты, словно струна. Лука не знал, это какое-то особое влияние его парня, или он просто слишком ослаб (читать - обескровлен), но понимал, что пора прекращать. Протыкая ладошку иглами, он как-то не особо представлял пути отступления. А стоило бы. - Элиотт, я думаю, хватит, - короткостриженная макушка даже не шевельнулась, никак не отреагировав, а Лука почувствовал, что начинает вновь терять сознание. Так, нет, точно пора притормозить. - Эли, пожалуйста, - если до этого по телу растекалось сплошное блаженство, всепоглощающее и накрывающее с головой, то сейчас шею начало неприятно тянуть, а мышцы плеч сводило судорогой. Лалльман бестолково дёрнулся, словно рыбёшка на берегу, но не отодвинулся даже на сантиметр. В висках неприятно пульсировало, а голова стала тяжелой, словно налилась свинцом. Парень аккуратно просунул руку между их тел и положил ладонь на грудь Демори, там, где предположительно в прошлом находилось сердце. В этот раз реакция не заставила себя ждать - Элиотт перехватил его кисть и сжал, но так и не отстранился. Лишь мазанул языком по шее, слизывая выступившею каплю пота. Лука напряг своё разморенное удовольствием и усталостью тело, и попытался оттолкнуть Демори от себя. С тем же успехом он мог пытаться отодвинуть бетонную стену. И вдруг всё резко переключилось. Каждую клеточку его тела, от кончиков пальцев ног до затылка, прострелило секундной острой болью - Лука выгнулся на простыни и раскрыл рот, больше даже от удивления от произошедшего, чем от боли, хватая воздух. В глазах на пару секунд потемнело, и Лука слегка повернул голову вбок, разглядывая свои руку, вцепившуюся в ткань. Костяшки побелели, вены отчётливо выступили на поверхности кожи, но Лалльман обратил внимание не на это. Он видел, что сжимает уголок одеяла своими пальцами, но не ощущал этого. Как будто бы он отлежал руку во сне. Как будто бы... Он не успел закончить мысль и замычал, потому что тело пронзила ещё одна вспышка боли, которая в этот раз длилась дольше первой. Блять, нет. Всё не может закончиться так. По его собственной глупости. Лалльман втягивал воздух носом и думал, какого чёрта, он не послушал Элиотта. Просто какого чёрта? У него не так много времени до следующего приступа, который неизвестно сколько продлится. Язык не слушается, а губы словно ватные, но Лалльман прикладывает все усилия. - Эли, послушай меня, Эли, - он шепчет, склонившись как можно ближе к уху парня, впившегося в его шею. - Эли, я в тебя верю, пожалуйста, ты справишься. Его плечи против воли дёргаются, но он не прекращает. - Элиотт, вспоминай меня, вспоминай. Ты же не хочешь, я знаю, это не ты, пожалуйста. Ты же любишь меня, Элиотт. У Луки выступают слёзы от отчаяния, ему не столько больно и не столько он боится смерти. Он вполне уверен, что осознав, что сделал - Демори обратит его. Но не простит себя никогда, это точно. Лука не готов обрекать своего возлюбленного на такие муки совести. Точно не так. Точно не сейчас и не здесь. Точно не из-за голода. - Элиотт, я люблю тебя всем сердцем, - слёзы Лалльмана стекают по подбородку и ниже, скатываются по выступу вниз, прямо в ямку кадыка и шеи. Солёные, касаются осоловелых губ Элиотта, и того словно кипятком ошпаривает. Его слёзы кажутся обжигающе горячими, разъедающими до нутра, отрезвляющими. Элиотт ещё раз проводит языком по шее мальчишки под ним, уже сознательно - так раны должны быстрее затянуться, заглядывает тому в глаза. И тонет. У Луки в глазах океан, без конца и без края, бездонный и необозримый, и впору бы ему быть гневным - Демори едва остановился на самой грани. Но от Лалльмана веет спокойствием и уверенностью, а от Элиотта в свою очередь ненавистью к самому себе. Лучше бы он умер от голода, иссохся, как последний закопанный труп, чем подверг его такой опасности. Как он и думал, Лука стал для него спасением. Как он и думал, он стал для Луки почти что погибелью. - Прости меня. - Я не... - Прости, я обещал, - Элиотт понуро отворачивается. - Я обещал, что не причиню тебе вреда. Я не сдержал слова. - Элиотт, я в полном порядке, - Лука знает, что это не так, потому что прикладывает невероятное количество усилий, чтобы не отправиться в пучину собственного сознания прямо сейчас, окончательно и бесповоротно. Но Демори об этом знать необязательно. - Я побуду с тобой. Тебе стоит поспать. *** Элиотта никто не видел уже целые две недели. Когда Лука открыл тогда глаза, то оказалось, что он проспал около двенадцати часов. Сначала он подумал, что Демори просто надоело следить за его беспокойными метаниями на кровати, и он скоро вернётся. Этого не произошло. Затем Элиотта не было больше суток. В беспокойстве Лука сгонял домой за вещами, ведь так боялся упустить Демори, что решил остаться ждать последнего у него на квартире. Прошло две недели. Беспокойные недели, за которую царапины на шее почти затянулись, а синяки на крепко сжатой руке почти сошли. В целом, физически Лалльман был почти в полном порядке. Что не сказать о его моральном состоянии. Вечерами он подолгу сидел на подоконнике элиоттовой квартиры и высматривал того среди прохожих. Всегда допоздна, пока не погасят все фонари. Спал он мало и беспокойно, боялся пропустить приход Демори. Боялся упустить последнего. Но, честно говоря, больше всего он боялся, что Элиотт не придёт вовсе. Он скучал. Зверски, невыносимо, удушающе скучал. Настолько, что хотелось выть волком и лезть на стены. Он слишком к нему привязался. Лука ни к кому не привязывался, хотя за друзей бы встал горой. Но Элиотт... Элиотт был другим. Элиотт его приручил. Он бы пошёл за ним на край света. Но Элиотт ушёл сам. И весточки не оставил. Сегодня было особенно паршиво. Сегодня он крупно посрался с Артуром, а потом колошматил по воротам парка, пока не расшиб руку в мясо. В морозилке не оказалось ничего холодного, поэтому Лалльман сидел на лестнице в подъезде с пакетом зелёного горошка из магазина и вяло прижимал его к руке. В квартиру заходить не хотелось, у Элиотта был слишком узнаваемый одеколон. Она вся пропахла им. Раздражает. На ступеньки капала красная вязкая жидкость, но Луке было плевать. Перевязывать руку или обращаться в травмпункт не имело смысла. Ничего больше не имело смысла. Он был один. Снова. Но сейчас было хуже. До этого он не понимал и не знал, что бывает так. Что кого-то можно любить так, а он будет отдаваться в ответ. Можно было представить, что это глупые романсы и сказки. А теперь он точно знал, что это не так. - Лука? Пиздец, у него теперь ещё и слуховые галлюцинации. Лука носком ботинка размазывает кровяные капли в продолговатую дугу. - Лука, господи, ты в порядке? Лука всё же поднимает голову. И забывает, как дышать. Не привиделось же, чёрт возьми. Элиотт стоит перед ним, в своей дурацкой коричневой куртке, словно осязаемое привидение. В мгновение ока взлетает по пролёту выше и вцепляется пальцами в подрагивающую кисть Лалльмана. Тот проводит пальцами по волосам, те даже успели немного отрасти за те две недели, что они не виделись. - Ты вернулся. - Решил, что если не вернусь, ты сам себя угробишь скорее. Был прав, - Демори хрипло смеётся, все продолжая трепетно сжимать ладонь Луки. - Прости. Я клянусь, что теперь всё. Теперь всё будет хорошо. Я буду себя контролировать. Элиотт поднимает окровавленные костяшки парня в доказательство: - Видишь? Даже глаза не покраснели. Луке так глубоко плевать. Так глубо плевать, что даже если бы Элиотт сейчас вновь вцепился клыками в его шею, он бы позволил. - Пожалуйста, больше не уходи. Никогда не уходи. Глаза щиплет, и Лалльман обхватывает обеими руками Элиотта, прижимая к себе, обнимая до хруста в рёбрах. Демори, не ожидав этого, наваливается на парня всем телом, и теперь они оба валяются на грязных ступеньках подъезда. - Не уйду. Больше никогда не уйду. Элиотт его целует.