la mort

- Теперь это ты - ёж. Элиотт вместо ответа недовольно морщит нос и проезжается колючим подбородком по неглубокой впадинке на груди Лалльмана, выражая своё недовольство безмолвно. От коротких волосков остаются едва заметные белые следы - как когда ты слегка царапаешь кожу ногтём, слезает самый верхний слой эпидермиса. Элиотт на пробу трётся ещё пару раз, но Лука начинает хихикать и, пытаясь остановить его, проводит пальцами по голове, хватая воздух вместо волос. Он ещё не скоро к этому привыкнет. Тогда Лука начинает просто гладить Демори по макушке, и тот наконец перестаёт щекотать его небритостью. Луке на мгновение кажется, что Элиотт вполне в силах сейчас заурчать, как котяра, от удовольствия. Луке это льстит. - Запомни, ёж тут только один, и это вовсе не я, - шепчет Элиотт, но Лалльману даже не приходится прислушиваться. Он всегда слышит, что хочет сказать его парень. Даже если Демори будет лишь беззвучно шевелить губами. Он слышит его практически ментально. - Они отрастут? - наконец выдыхает Лука. - Я не знаю, как у тебя это устроено. Элиотт отстраняется от него и садится на кровати, начиная вглядываться в его лицо. Из-за этого движения с них обоих сползает одеяло, которое в принципе служило единственным прикрытием для их обнаженных тел. Наверное, месяц назад Луку бы это испугало. Наверное, он попытался бы прикрыться. Хорошо, что Луке сейчас уже наплевать. Хорошо, что Лука уже давно ничего не боится. - Тебе не нравится моя новая стрижка? - Нет. Элиотт обиженно надувает губы - совершенно по-детски - и хочет отвернуться, а Лука смеётся и перехватывает его руку. - Нет, не в том смысле. Мне очень нравится. Ты нравишься мне любым. Мне кажется, я любил бы тебя, даже если бы у тебя не было ничего. Луке кажется, что его прорывает, словно плотину. В нём так много е г о. - Не в смысле - денег или бессмертия, или твоей нечеловеческой красоты. Я имею в виду, я бы любил тебя, даже если бы у тебя не было тела. Я бы любил тебя, даже если бы ты был ветром. Если бы был шумом листвы. Лучами майского солнца. Я бы хранил тебя, будь ты дождём и оберегал, - Элиотт нервно сглатывает, слушая сбивчивую речь. - Как зеницу ока. Любил бы, даже если бы ты был недосягаем. Я бы умер за тебя, даже если бы ты был ничем. Я бы умер, если бы... Элиотт толкает его в грудь и целует, не давая возможности договорить. Они делают это с таким остервенением и почти физической необходимостью, что Луке вскоре перестаёт хватать воздуха, и он лишь продолжает трепетно дышать в рот Демори, вцепившись в его затылок. Они соприкасаются лбами. Прожигая взглядом, Элиотт больше не имитирует сокращения грудной клетки при Луке. Теперь они соединены всем. Теперь между ними нет тайн. - Никогда не говори про свою смерть. Я не позволю этому произойти. Лука грустно улыбается, но кивает головой, не желая сейчас поднимать эту тему. Демори может и в силах совладать со смертью. Но даже ему не под силу совладать с временем. - Так что..? - Лалльман игриво облизывает губу. - Твоя ужасная причёска отрастёт? - Пошёл ты к чёрту, конечно! Элиотт звонко хохочет и швыряет в своего парня подушку. *** - Хочешь перекусить? Они так и не выбрались из кровати, проведя в ней все выходные. И сейчас прошло не так много времени с их предыдущей шуточной перепалки, но оба парня даже не планировали заниматься чем-то или кем-то, кроме друг друга. Наверное, если бы не естественные потребности, вроде необходимости в пище, они бы так и провели все время мира вдвоём. За закрытыми дверьми. - Я сварганю тебе, - Элиотт воодушевлённо подскакивает с кровати, случайно врезав лодыжкой Луке по колену, но даже не заметив этого. Но не успевает он сделать и шага, как его ведёт в сторону, и если бы не мгновенно среагировавший и подхвативший его под руки Лалльман, Элиотт бы успел поцеловаться с паркетом. - Что с тобой, Эли? - обеспокоенно сажает его на кровать Лука и прикладывает ладонь ко лбу, хотя сам вполне осознаёт, что это не имеет смысла. У Демори не бывает температуры. Скорее, ладонь движется инстинктивно. - Ничего, ничего, - Элиотт натянуто улыбается. - Всё хорошо. - Ты врёшь, - брови Лалльмана выражают максимально насупленное настроение их обладателя, и тут же вдруг он приоткрывает рот в форме идеальной буквы "о". - О боже, Элиотт. Ты не был у родителей уже больше двух недель. - Ты вроде уже в курсе, что это не совсем так называется. - Элиотт, заткнись, putain, когда ты ел в последний раз? Демори пожимает плечами. Больница напротив его дома усилила охрану, перевела запасы крови в другое место и теперь незамеченным туда было не проникнуть, а на поиски новой не было сил - он итак надолго отложил свой поход туда, лишь бы не отрываться от Луки. Когда это начало негативно сказываться на его самочувствии, было слишком поздно. Наверное, ему даже придётся снять квартиру в другом районе. Поближе к другой больнице. Найти бы её для начала. А ещё его начало клонить в сон. Постоянно. В этом не было бы ничего такого, если бы не одно "но" - Элиотт не спал уже лет шестьдесят. Мышцы ломило, и это тоже было непривычно. Демори не нравилось. Он так отчаянно мечтал вернуться в своё время и стать человеком, что забыл - за такой период времени всё человеческое ему стало чуждо. Ему не нравилась боль. Ему не нравилась сонливость. Ему не нравилась своя слабость. Слабым он не мог защитить Луку. Он вообще ничего не мог. А Лука смотрит на него широко распахнутыми глазами, напоминая уже даже не ежа, а перепуганного оленёнка Бэмби, и Элиотт понимает, что всё это время говорил вслух. Ему становится страшно от того, что он даже не осознавал этого. - Тебе нужно поесть. - Я знаю, я не могу, я... Не знаю, может завтра, - Элиотт протирает пальцами слипающиеся глаза. - Давай поспим? Ты всегда хотел, чтобы я не уходил. - Элиотт, ты не понимаешь, если ты уснёшь - ты можешь не проснуться. О нет, Элиотт-то это как раз прекрасно понимает. Ему не в первой. - И что ты мне предлагаешь? Лука отводит взгляд в пол и хрустит пальцами - Элиотт не понаслышке знает, что это у его парня означает высшую степень обеспокоенности. Ему это не нравится. - Ты рассказывал про Джессику. - Да, и я надеюсь, что эта стерва давным-давно перебирает в аду угли. Лука согласно кивает, ведь обратившую его Демори надух не переносил. Сам Лалльман ей был даже немного благодарен. Если бы не она, Лука бы сейчас встречался скорее всего с каким-нибудь внуком Элиотта, а не с ним самим. Так, что-то он отвлёкся. Он вспоминает, что ему говорил Элиотт. Что в момент перерождения, если это можно так назвать, он испытывал всепоглощающее удовольствие. Он говорил, что это было лучше, чем секс. Он говорил, что не помнит свою человеческую жизнь, но помнит, что эта мысль преследовала его поначалу. Как же хорошо. Чёрт. Блять, господи, как же хорошо. Поначалу. Но если всё происходит до конца, человек перестаёт получать удовольствие. Остаётся лишь боль, ведь чары существа спадают. И ты чувствуешь каждой клеточкой своего тела, что ты умираешь. Постепенно, словно по стадиям. Отключается каждая система твоего организма. Перестаёшь видеть, слышать, ощущать запахи, осязать. Остаётся лишь пульсирующая в висках боль и темнота, которые, кажется, длятся целую вечность. Ты даже не можешь потерять сознание. Элиотт не был скуп на эпитеты, и Лалльман тогда ощущал его рассказ почти что на себе. Элиотт пытался оградить Луку от этого, пытался напугать. А в итоге завлёк. Хотел, чтобы Лалльман об этом даже не думал, а в итоге тот не мог выкинуть всё из головы. Ему всегда хотелось рискнуть. И Элиотт лишил его чувства страха. Это стало первой отключённой системой. - Я знаю, что ты собираешься предложить. Лука вздрагивает, слишком глубоко окунувшись в омут собственных мыслей. - Пожалуйста. - Нет. - Пожалуйста, - с нажимом повторяет Лалльман. - Я не смогу остановиться. - Я слишком люблю тебя, чтобы вот так бездарно потерять из-за голода. Он не согласится. Ни за что не согласится, если не дать ему повод. Если не оставить ему выбора. Он слишком давно не ел. Лука оглядывается по сторонам и в мгновение ока переваливается на другую сторону кровати, выхватывая из тумбочки игольницу. Сойдёт. - Лука, нет, не смей! Лалльман сжимает её рукой изо всех сил, чувствуя, как иголки проходят сквозь мягкий фетр и впиваются ему в ладонь. Переживёт как-нибудь. Ёжик всё-таки, иглы ему не страшны. Кремово-бежевый фетр окрашивается красным, и Лука разворачивается к Элиотту, которой зажимает себе рот и нос руками. - Что ты наделал? - давится он то ли словами, то ли слюной, пока глаза наливаются красным, и тут же одной рукой дёргает Лалльмана за ногу, подтаскивая к себе. Лука не чувствует страха, ведь он одержал победу. Лука бы любил Элиотта, даже если бы тот стал для него погибелью. - Что ты наделал? - парень отнимает от лица руки и тянет носом, как охотничий пёс. Лалльман искренне улыбается и проводит пальцами по его щеке, пачкая кровью. - Рука или шея? Демори хватает самообладания на последний вопрос. Лука в последний раз сглатывает и запрокидывает голову назад, не собираясь отвечать. А затем падает в темноту.