Игра в жизнь

Всем известно, как молодые девушки обожают любовные романы и как эти книги действуют на их неокрепшие души. Я говорю о тех самых романах, в которых ослепительные красавицы-героини находят счастье с мужчинами настолько богатыми, обходительными и благородными, как это возможно лишь в девичьих мечтах. Сей скромный труд строгий критик поначалу тоже может принять за роман подобного рода; но это – жизнеописание девушки, простой хорошей девушки. У неё не было ни «волос цвета воронова крыла», ни «жемчужных зубок», ни даже умелых золотых рук, но зато было кое-что поважнее этого – сильный характер, непосредственность и умение преодолевать трудности. Я не придумала её – эту смелую упорную юную леди, я была знакома с ней, когда мы обе жили в Свонлейке и учились в одной школе. О, Свонлейк!.. Есть ли в мире место чудеснее!.. Я бывала и в Париже, и в Лондоне, и в Риме, но для меня нет ничего милее родного Свонлейка. Городок этот стар, тих, чист, ничем особым не известен, но вся его атмосфера, кажется, благотворно влияет на жителей – вероятно, именно поэтому там почти нет преступников. Узкие мощёные улочки, неумело выполненные витражи в старинной маленькой церквушке, которую местные жители отчего-то прозвали собором, разноцветные крыши теснящихся друг к другу домиков старонемецкого типа, похожих на пряники и, конечно, знаменитое озеро, в честь которого город и получил своё название – большое, спокойное, со светлой водой, по которому плавают чёрные и белые лебеди, перемешанные между собой, как шахматные фигуры. Весь город кажется необычной декорацией к какому-то, должно быть, невероятно хорошему спектаклю, декоратор которого не боялся смешивать яркие, сочные краски и сделал пестроту не пошлой, а приятной глазу. Все дома в Свонлейке выглядят живыми и даже будто обладают какими-то чертами человеческих характеров – во всяком случае, они так же различны между собой, как и их обитатели. Вот, например, разваливающаяся лачуга с почти отломанным, непонятно на чём держащемся почерневшим подоконником, обшарпанными стенами и дверью, из которой разит гнилыми яблоками, сыростью и бедностью. Здесь живут Кроссмайеры, «опустившиеся люди», как звала их моя мать, и их маленькая бледная дочка Оливия. Или вот двухэтажный дом насыщенно-пунцового цвета с крышей и стенами, увитыми плющом, милыми маленькими изящными балкончиками, на которых растут цветы – каким же светлым и радостным он кажется! Здесь живёт весёлый и румяный мистер Роуз и его дочь Конни, цветущая хохотушка. К счастью, больше было в Свонлейке радостных, подобных дому Роузов, зданий, а хибары вроде той, где ютились Кроссмайеры, относились к немногим тёмным сторонам города. Жители никогда не показывали их немногочисленным приезжим – да и приезжие в основном интересовались озером да площадью. На площади нам, детям, интереснее всего было гулять вечером, когда уже темнело – там стояло и висело множество фонарей, таинственно мерцая в полумраке. Казалось, будто у каждого фонаря свой собственный неповторимый свет, одни были бледнее, другие ярче. Одни фонари стояли на тоненьких чёрных столбиках - в детстве они всегда напоминали мне белые одуванчики. Другие, маленькие, целыми гроздьями висели под балконами домов и над вывесками аккуратных лавочек. Вдоль набережной в идеальном порядке стояли высокие и прямые фонарные столбы. А посреди площади стоял огромный величественный фонтан – держу пари, такого фонтана не было и в Брайтоне! Брайтоном назывался большой город неподалёку от Свонлейка. У нас ходило много шуток о брайтонцах. В них они представали грубыми и высокомерными по отношению к жителям Свонлейка и других ближних городков – Эльзатауна и Эльзенбурга (я непременно расскажу вам, кто такая та Эльза, в честь которой названы города, но в какой-нибудь другой главе) и заискивающими перед людьми из более крупных и знаменитых городов, особенно заграничных. (И на случай, если повесть прочтёт брайтонец – у меня и в мыслях не было опорочить какой-либо город, тем более столь прекрасный, как Брайтон, но могу лишь смиренно заметить, что шутки обыкновенно появляются отнюдь не на пустом месте.) Однако нелюбовь к брайтонцам и насмешки над ними совсем не мешали жителям Свонлейка то и дело ездить в Брайтон на разнообразные спектакли, концерты, выставки и ярмарки, - да и просто так, на город посмотреть. Ведь в самом-то Свонлейке делать было особо нечего – тихий городок, настолько маленький, что по нему никто никогда не ездил в экипажах. Образование в Брайтоне также было не в пример лучше нашего, и многие ездили учиться в брайтонские пансионы, но меня родители отдали в женскую школу миссис Лир – пожилой леди, которая сорок лет назад, после скоропостижной смерти молодого мужа, переделала новый хорошенький домик, своё «свадебное гнёздышко», в школу для девочек. Сложно было себе представить более нелепое здание – оно выглядело совсем как непостижимым образом увеличенный кукольный домик, дворец игрушечной принцессы – башенки, шпили, узенькие винтовые лесенки, множество потайных комнаток, душные тесные классы. Дом, пожалуй, был бы хорош для мистера и миссис Лир двоих, но там теснилось около пятидесяти девочек, три учителя и прислуга. Вокруг «кукольного домика» был разбит большой сад, где росло множество деревьев и цветов – и он хоть немного примирял нас с противными маленькими классами, в которых так жарко из-за вечно натопленного камина (у миссис Лир болели кости, и ей нужно было тепло), и так много мух – даже зимой! В хорошую погоду мы занимались в саду естествознанием, а ещё гоняли там обручи и обедали под деревьями на большой перемене. Как-то раз учитель математики, мистер Стул, очень сильно опаздывал на урок, и девочки из среднего класса (всего классов было три), пользуясь случаем, развлекались. Несколько учениц затеяли какую-то весёлую беготню вокруг учительского стола, опрокидывая всё на своём пути, одна девочка угощала подруг маленькими лимонными пирожками, а три представительницы второго ряда дрались с двумя третьего. Вражда между рядами почему-то прижилась в школе, словно так было испокон веков – первый ряд ненавидел второй, второй издевался над третьим, а третий презирал первый. Я сидела на первом ряду – девочек на нём было меньше, чем на других. Моя подруга Молли Пейдж очень обрадовалась драке и стала, как она сама выражалась, «подзуживать» дерущихся, причём весьма громко и бурно. Сзади ей помогала Сара Хэвишем – наша приятельница, которую, впрочем, Молли переносила с трудом. Я же почти ничего не видела и не слышала, увлечённая чтением какой-то вульгарной книжонки, взятой у Сары в обмен на четыре тянучки. Это была книжка как раз из рода тех любовных романов, о которых я упомянула в начале главы – тогда я ещё не разбиралась в литературе и с жадностью глотала приносимые Сарой истории о какой-то очередной невероятно прекрасной и непостижимо несчастной Энн, или Мэри, или Джейн, или Элизабет. Но вдруг дверь отворилась, и на пороге появилась сама грозная миссис Лир. Сложно передать, как девочки робели перед нею, достаточно, я полагаю, лишь заметить, что при появлении этой особы лимонные пирожки щедрой маленькой мисс все, как один, посыпались на пол, шумные девочки у доски взвизгнули и бросились по своим местам (но одна осталась, дабы подобрать мел и тряпки), враги с соседних рядов притворились, будто и не дрались вовсе, а лишь играли и, глупо хихикая, стали продвигаться к своим партам, а у меня из рук выпала книга, и я поспешила спрятать её, зная, что миссис Лир, как и моя мама, на дух не переносит подобной литературы. - Девочки! – все замерли. Трубный глас пожилой вдовы словно приморозил нас к своим местам. – Я привела вам новую подругу. Войди, Ребекка, - обратилась она к кому-то за дверью. Кто-то за дверью издал приглушённый звук – нечто среднее между хныканьем и хмыканьем. – Она сирота, вчера переехала из Брайтона к своим дяде и тёте. Надеюсь, вы будете добры к бедняжке. Медленно вошла Ребекка.