бездонные дыры

Ключик из неприятного на ощупь железа звенит и стукается на пол. Ди присаживается на колени и — боже, как трясутся руки — отворяет дверку, отколупывая ножницами заодно куски засохшего жёлтого скотча и старые-старые пыльные обои с какими-то дырками, будто от игл. Дверные петли настороженно скрипят, и Ди боится, боится очень сильно, до подёргивания пока ещё настоящего глаза, но мягкие стенки тоннеля прилипают недоброжелательно паутиной к ладоням, в конце тускло светится прямоугольная рамка, и Ди ещё раз убеждается в том, что всё делает абсолютно верно.       Ди любит проклинать тот день, когда выяснилось, что он не способен сыграть даже самый простой аккорд на гитаре. Но здесь, в этом идеальном мире, скрытом дверцей за изголовьем кровати, идеального золотого мальчика никто не собирается в чем-либо упрекать или обвинять — Ди облачается в императорские золотые доспехи, и алмазы вместо юрких глазёнок младшего брата восторженно загораются. Ди выдавливает неубедительный смешок, когда Хэви тычет пальцем на огромный портрет в гостиной: мама, папа, брат, а Ди ещё не нарисовали. Он трясёт головой, пытается отогнать всех тараканов, и Хэви по-прежнему улыбается, не отводя пытливых глаз-пуговиц; щёки сводит от дыр серебряной иголки, Хэви прячет лицо невзначай и совсем не смотрит в зеркало. Тогда Ди оставляет попытки тщетные, наслаждаясь его фальшивым бренчанием, и руки утопают в космических размеров дырах тоннеля — там звёзды проносятся и галактики осыпаются осколками, а солнце выглядит, как яблоко в оранжевой карамели.       Ди неразумно радуется каждому проведённому дню здесь. Под золотым слитком в груди что-то ужасно ноет, вроде бы желудок (Ди уже успел забыть, что на месте слитка истекает сиропом сердечко), вроде осознание какого-то надвигающегося смерча. Мазки краски на семейном портрете высыхают, Ди смеётся искренне, Хэви беспомощно развевается на ветру прахом, похожим на плюш. Дыра у него в горле вырастает до неизмеримых размеров и поглощает наивного золотого мальчика, облизываясь кровожадно, когда солнечные кудряшки лезут на лицо и мешают насладиться аппетитным ужином от Другой Мамы. Папа здесь куда более весёлый, чем на фотокарточке в кармане, и умеет только бренчать на пианино, но Ди не раздумывая соглашается, когда вся семья, глядя на него пуговицами так по-доброму и участливо, утверждает, что он правда умница, он настоящий самородок и они им гордятся. Ди плачет почти так же, как плакал, когда увидел, что Хэви становится знаменем, простой грязной тряпкой, а не младшим братом, чтобы потом защитить и отгородить от всяких глупостей. Гитарные струны бесполезно валяются где-то на дне бесполезного туннеля — Ди давно забросил их всех, думая, что прекрасно справляется и без настоящей семьи.       Один-из-двух, Хэви погибает, но после него не остаётся ничего, что стало бы напоминать об ответственности. Ди прикусывает губы до белизны и слышит, как ломаются его собственные кости, а череп разъедают изнутри черви: осознание скорой смерти близко, но почему он уже не боится? — Ты ничего не почувствуешь, — заверяет одна-из-двух Мама, и Ди смеётся как псих. Как будто он мог что-то чувствовать ранее. Если бы не был беспощадной золотой статуей с мечом, отрубившим голову собственному братику, он не был бы здесь, за обеденным столом, когда новенькая пара пуговиц заманчиво поблёскивает в свете старенькой пыльной лампы. Ди смахивает с щёк голубые опилки и покорно вытягивает лицо вперёд, щурясь, как кот. Мама удлиняется на глазах, черты её становятся более острыми, будто карикатурными, но Ди ни о чём не беспокоится, тупо пялясь на дыру в семейном портрете на месте рыжеволосой головы Хэви.       Куклы вообще очень молчаливые создания. Зато, если рука не будет дрожать, удастся пришить конечности ровно, и получится совершенно идеальный тряпичный мальчик в дешёвых ошмётках, с которых навсегда слетела позолота.