Блеск глаз

«Держи меня на расстоянии выстрела, если я заговорю про любовь. Особенно, если искренне.»

Пряный свет рассвета слепит глаза. Утреннее солнце мягкими лапами ласкает лицо Кирилла. Он нервно трясет ногой, и резиновая подошва черного кеда стучится об асфальт. Между пальцами сжимает уже пятую сигарету. Возле ног валяются бычки. Он прокручивает в голове этот диалог.

***

— Алло? Кто это? — голос из трубки. Он молчит. Боится начать. — Не ври, что стерла мой номер. Ты знаешь, кто это. Тишина в трубку. Бледный молится, чтобы не послышались гудки. — Напился? Из его губ вылетает легкий смешок. Сплевывает. — В хлам. — Зачем звонишь? Улыбка спадает с его лица. Он опускает голову. Носом кроссовка чертит странные фигуры на асфальте. — Приезжай, покурим, — он задирает голову кверху. Она опять молчит. Как же много можно сказать через молчание. Он слышит тихий всхлип, который она пытается заглушить. Он, кажется, видит ее лицо перед собой прямо сейчас. — Кирилл, иди к черту, — говорит через нос. Гудки.

***

Умирает от тоски. Кирилл хватается за футболку в районе груди и сжимает ее в кулак. Нагибается к согнутым ногам и в бессилии открывает рот, бесшумно крича. Безумно паршиво. И ничего у него не осталось. Потерял все, что мог потерять. И надежду, и веру, и себя. Встает с бордюра и садится обратно. Алкоголь ломит кости и кружит голову. Боль стучит в виски. Уже не стоит прежняя компания, покуривая возле бара. Наверное, все разошлись по домам. Кирилл сидит в голодном одиночестве, пожирающем его изнутри. Ветер поднимает волосы и заслоняет ими лицо. Мертв изнутри. Пустота. Громко дышит, пытаясь захватить побольше воздуха. В глазах темнеет, чернота постепенно заполняет, он будто слепнет. Ему остается только слушать, как она дышит. Смотреть, как улыбается. Наблюдать, как сверкающими глазами смотрит на кого-то другого. Порывы ветра играют волосами, падающими прямо на глаза. Перед входом в бар останавливается машина, Кирилл не обращает на нее внимания, да и не видит ее за прядями волос. Слышит, как закрывается дверь, и машина уезжает. Безжизненными глазами смотрит в асфальт. Разглядывает свои бычки. Ничего не видит больше — ветер продолжает заслонять волосами глаза. Чувствует шаги. Кто-то садится рядом на бордюр. Видит белые кеды рядом со своими. — Ну привет, моя катастрофа. — Ты очень пьян, — она не смотрит на него, упершись взглядом в коленки. — Черт, а ты не утеряла свою бдительность за два года, — достает сигарету, язвительно отвечая. Настя поворачивается и заправляет волосы за уши. — Какой же ты ублюдок, — щурит глаза. Андреева выхватывает сигарету из его рук и поджигает, попутно положив в рот. Бледный достает себе еще одну. — Это все те же сигареты, что ты мне так и не вернула. Девушка вспоминает первую встречу, как она обязалась вернуть музыканту долг в виде целой пачки. — Ты помнишь? — не верит. Кирилл подгибает колени, кладет одну руку на ногу, не сгибая и держа в ней сигарету. Затягивается. — Я перестал вспоминать, но все время помнил. Пепел падает на кеды. Он смеется и говорит: — Так глупо все получилось. Она не отвечает. — Глупо было думать, что это была никчемная и мимолетная привязанность, что с годами перебесится. Они смотрят друг другу в глаза. Долго, не моргая. Насте становится неловко от его взгляда. Но это были глаза, в которых она нашла себя. Ради этого стоило жить все эти два года. Ради того, чтобы после разлуки вновь увидеть его мутные глаза с долей горечи. Сонные веки вот-вот упадут. Она кладет свою ладонь ему на щеку. Чувствует, как дрожит каждый сантиметр его тела. Он закрывает глаза, отдаваясь ее прикосновениям. Гладит большим пальцем по щеке, а он наклоняет голову, будто кладет ей в руку. Она не сдерживает улыбку. Водит пальцем от легкой щетины вверх. Вновь заправляет его волосы за ухо. Кирилл, не открывая глаз, говорит: — Как же мне хотелось уткнуться в твои волосы, пропахшие никотином. Подступают слезы. Ей хочется верить, что говорит он, а не алкоголь в его крови. — Какой красивый рассвет, — она задирает вверх голову. Он любуются ей, опершись головой на руку. Ветер колышет каштановые волосы, которые недавно он ненавидел и хотел забыть. — Ты считаешь рассвет красивым. Но, по-моему, ты не понимаешь, что твои глаза в несколько раз прекраснее. «Чертов романтик» Ее глаза светятся ярче, чем самые большие звезды в небе. Он улыбается, словно хитрый Чеширский кот, снова. — Мне кажется, когда я ушла, я совершила главную ошибку в своей жизни. Смотрит на свои ноги и покрывается мурашками от ветра. Холод пронизывает до кончиков пальцев. — Нет, ты не уходила. Это я тебя отпустил. Точнее, я тебя заставил. — А ты меня помнил? Не забывал? Когда встретил Леру, помнил обо мне? — словно в паранойе спрашивает. Он трет глаза и громко выдыхает. Молчит и смотрит на угасающие в рассвете звезды. — Ответь. Хочешь, соври… Но не смотри мне тогда в глаза, — она нервно стучит пальцами по ноге. Как же важно для нее просто знать, что тогда он не солгал. Первый оранжевый луч падает ему на закрытые веки. Щурится. Кирилл поворачивается и тоскливыми глазами смотрит ей в зрачки. — Я забыл, кого когда-либо в своей жизни целовал. С кем спал, кого обнимал. Но лишь одна, словно торнадо, пронеслась в моей жизни. Перевернула все внутри. Открыла глаза, позволила легким дышать. Ее взгляд — патрон, без промаха стреляющий в висок. Ее касания оставляют ожоги на коже. Сок ее губ — яд. И все это не убивало меня, а будто перерождало. И как, как я мог ее забыть? А у него по-прежнему багровые пятна на шее и немое одиночество в глазах. — Когда тебя целовали, тоже думал обо мне? — смотрит на кожу его шеи. «Черт» — он уже и забыл о той девушке в баре. Кирилл отворачивается и затягивается сигаретой, держа ее большим и указательным пальцами. «Она, наверно, не поверит, если я скажу, что это было так. А ведь это правда» — Что, уже успел с кем-то в баре пересечься? — она усмехается и разочарованно улыбается, — Эх, Бледный, а нихрена ты не поменялся. Ни капли. — Это Лера, — шепчет он, нервно втягивая одну за одной затяжки. Настя смеется, попутно выдыхая ядовитый дым. — Да кого ты обманываешь? Когда уходил, не было. — А ты следишь за жизнью моей шеи? Она краснеет. — Но да, ты права. Знаешь, я умру не от алкоголя, не от сигарет и не от неразделенной любви. Я умру от похоти. Он кладет ладонь ей на плечо, покачиваясь. Улыбается, обнажая зубы. Молчание длится минуту. Две. Курят по второй сигарете. — Кирилл. Дрожь по телу, когда она называет его имя. — Я достаточно глупа, чтобы простить тебя. Но не достаточно, чтобы довериться тебе снова… Эта роль влюбленной пары, она нам не подходит… — Поддайся своим демонам. Загляни в мое безумие, — он встает с бордюра, шатаясь на ногах. Ходит из стороны в сторону. Переживает. Что значит, не может довериться? — Если бы ты знал, какие осколки сейчас внутри меня вместо моего сердца. Они ноют новой болью, когда я вижу, как ты целуешь Леру. Они горят, когда я вижу пятна на твоей шее, которые были оставлены даже не твоей девушкой… — Я бы отдал тебе свое сердце, если бы оно у меня было, — он гладит ее по непослушным волосам. Садится обратно на бордюр. Касается ее плеч, а Настя смотрит на тлеющую сигарету, пепел которой разлетается по улице. Рукой идет вверх к ключице. Трогает кости. Видит, как по ее бледной щеке течет прозрачная слеза, оставляя след. Веки сжимаются, и уже течет вторая, третья. «Да, черт возьми, я мастер вызывать слезы» — думает он и снимает каплю пальцем. Проводит ладонью от щеки к уху. Пальцами в густые волосы. Проводит рукой дальше и обхватывает шею. Прислоняет к себе. Она не сопротивляется, уткнувшись носом в его грудь. Внутри как-будто все переворачивается и извергается. Сжимает от боли зубы в бессилии. Он слегка покачивается из стороны в сторону. — Все будет хорошо, — шепотом она будто успокаивает сама себя. Он снова затягивается. — Это плохое утешение. — А какое хорошее? — по-прежнему боится открыть глаза. Она водит пальцами по его коленке, выводит странные фигуры. — Хорошее? — он задумывается. Она слышит, как он дышит. Слышит, как волнующе, но одновременно спокойно бьется сердце. — Я не знаю, что будет с нами дальше, но я буду рядом. Она вжимается в его тело. Соленые капли падают на футболку. — Нет, Кирилл. Она привстает, опираясь рукой на его колено. Становится на уровне его глаз. Пьяным взглядом смотрит на него. Он облизывается. — Нет, Кирилл. Ты не будешь рядом со мной. А я не буду рядом с тобой. Между ними считаные сантиметры. Он будто слышит, как слипаются и отрываются друг от друга ее губы, когда она говорит. — И мы никогда не проснемся вместе. И я не позвоню тебе, спросив «как дела?». И ты больше не позволишь мне касаться своих губ, — продолжает он ее слова. Кирилл обнимает ее за талию, бегая рукой вдоль позвоночника, пересчитывая ребра. Чувствует, как холодок бежит по ее спине. — Ты прав. Но ошибся насчет последнего. Она медленно приближается. Целует. Целует нежно, кротко. А он не отвечает. Внутри что-то лопается. Чувствует никотин и вишневый вкус губ. Вновь ощущает яд ее сока. Она кладет ладонь на его щеку, а вторую запускает в крашеные волосы. Не имея больше свободных рук для опоры, наваливается всей грудью на его тело. Кирилл спиной упирается в кирпичную стену бара. Больше не выдерживает. Отвечает на поцелуй. На горький, но сладкий. Жаркий, но ледяной. Первый, но последний поцелуй. Она перекидывает ногу, кладет ее на тело парня, и теперь точно можно сказать — лежит на нем. Резиновые подошвы кед стукаются друг о друга. Она в Пензе, лежит на асфальте у входа в непопулярный бар. Но внутри — она в полете. Спичка зажгла огонек. Веки закрыты. Воздуха не хватает, легкие вот-вот лопнут. Отпускает его, но не в силах продержаться долго. Вновь касается его губ. Мимо проходит парень, только что вышедший из бара. — Больные, — кидает беглый взгляд на пару. И ведь он прав. Они больны. Больны друг другом. Его рука спускается вниз с талии. Держит ее за ногу, согнутую в колене. Волосы непослушно лезут в лицо. Больше не холодно. Она заливает его пустоту внутри. Топит ледники. Сжигает мосты. — Почему так сложно? — на секунду оторвавшись, задает она вопрос. Он сжимает ее волосы в кулаке. — Почему так сложно оторваться от тебя? — вновь она говорит в паузе между поцелуями. Кирилл будто бежит марафон, у которого финиш — перестать ее целовать. Но конца у этого марафона нет. — Ты сама создаешь сложности. Он отрывается от нее. Гладит лоб, волосы, ресницы. — Ты так часто мне снился, что я боялась засыпать. Он привстает, выпрямляясь. Она крутит его волосы у себя на пальце и улыбается. Горько улыбается. — Через два дня закончится тур. Через два дня я навсегда уйду из твоей жизни… И знаешь, идти-то мне больше некуда. — В прошлый раз ты пришел ко мне домой и сказал, что хочешь последний раз поцеловать. Но оказалось, это был не последний раз. — Да, потому что мы часто встречаем нужных людей. Но в неподходящее время. Он смотрит на совсем уже потускневшие звезды. — Мой номер. Где ты его взял, когда прислал мне то сообщение? Он улыбается. — А ты его не удалила? «Кажется, я уже знаю его наизусть от количества раз, что я его перечитывала» — Нет. Так где ты его взял? — Посмотрел у тебя в телефоне, когда ты мне его давала. Настя привстает и начинает тихо смеяться. — И когда ты его записал? Кирилл задумчиво морщит лоб, сдвинув брови. — Где-то через три дня после нашего знакомства. — Черт! Ты все это время просил меня дать номер, хотя уже имел его? Я думала, это глупая игра… Он смеется и обвивает двумя руками ее шею. Она водит подушечками пальцев по его венам. Они сильно выделяются на бледной коже. Фиолетовые ленточки. — Я просто раздроблена от той раны, что ты мне… Он кладет указательный палец ей на губы. Ощущает, как они нервно дергаются. — А если я все же решусь довериться тебе вновь? — ее голос дрожит. — Нет, — говорит серьезно и отрывисто, — плохая идея. Она и сама это понимает. Понимает, что вот сейчас целует его в последний раз. — Я хочу лишь три вещи, — шепчет ей на ухо. Она изгибается под его рукой, гладящей ее по спине. — Я хочу, чтобы ты меня простила. Она улыбается, не верит, что этот человек может желать такого, говорить о таком. — Я тебя прощаю, Кирилл. Все тело напряжено. С плеч спадает тяжелый груз, который каждый пронес за два года. Через это «я тебя прощаю» выливается вся боль. Он закидывает назад голову и закуривает еще одну сигарету. Вены на его руке пульсируют. Закрывает глаза. Она рассматривает его ресницы. — Я хочу, чтобы ты не жалела, что любила и знала меня. Она молчит. — Расскажешь обо мне своим детям? — спрашивает он, приоткрыв один глаз и улыбаясь. «Глупый» — Я не жалею ни капли. Она все гладит его щетину. Он молчит. Минуту. Две. — А какая третья вещь? — спрашивает, любуясь его лицом, освещенным лучами солнца. Он поднимает тяжелые веки. — Я хочу, чтобы твои глаза никогда не теряли блеск, когда ты смотришь на меня. «Да, играем мы препогано, Вот только любим по-настоящему»