Бесчувственные. Игры разума

Жизнь города была наполнена новыми проблемами, которые правительство и административный центр пытались решить как можно скорее. Люди покидали городскую черту, даже покидали Мичиган в страхе быть втянутыми во все эти ужасы и непотребства гражданской войны. Но она была быстрой. По крайней мере, быстрее и менее кровожадной, чем американская гражданская война между рабовладельческой и нерабовладельческой стороной США, проходившей в девятнадцатом веке. Да, я знала историю страны в общих чертах. И потому, одиноко стоя на автобусной остановке перед отправлением в Иллинойс, не понимала всего этого ажиотажа и страха людей. Мир был жестоким, как и время, бесспорно… но все же андроиды с самого начала показали свои мирные намерения ‒ Маркус не пролил ни единой невинной капли крови, в то время, как люди уничтожали его народ, словно тараканов на белом полу. Мичиган был позади. Я покидала штат в грустной тоске, вспоминая, как андроид укладывает мои вещи в машину Хэнка, как тоскливо провожает взглядом автомобиль, как хмурятся карие глаза. Андерсон вел машину молча. Он лишь помог мне погрузить чемоданы в автобус ‒ в котором я была единственным пассажиром ‒ старчески улыбнулся и произнес «Увидишь, все будет нормально». Конечно, все будет нормально. Но сейчас, пересекая границу штатов, я понимала, как много стен и барьеров впереди мешало нам пройти дальше. Впереди было много неизведанного… и отчего-то оно было таким манящим и трепетным. Как бы я не хотела остаться, как бы не хотела провести с Коннором и его сильными руками хотя бы один день, я все же хотела сделать все свои дела как можно быстрее. Мне предстояло продать родительский дом. И когда я, отпустив такси на пороге заросшего и опустевшего участка с чемоданами у ног, встала напротив заржавевшего забора ‒ ощутила, как тоска по Коннору сменяется тоской по прошлому. Это было так расточительно… продавать то, что было полно светлых воспоминаний. Все прошедшие мимо семь лет сознание не вспоминало об этих местах, пряча любой кусок памяти в запертый амбарными замками сундук. Теперь же я остро ощущала каждую деталь этого места, и от вида заброшенности родительского дома мне становилось все грустнее. Дом был стар. Белые стены двухэтажного здания потускнели, стекла в некоторых окнах были выбиты. Ржавый забор натужно скрипнул под давлением теплой ладони. Где-то в поросшей траве выглядывала гравированная дорожка. Мы не жили на отшибе, но и до ближайших соседей было не меньше полукилометра. Деревья, что были когда-то посажены на заднем дворе, теперь скрывали своими худыми серыми лапами зимы запыленную крышу здания. Как я любила этот дом… только сейчас я понимала, что все эти семь лет разум бессознательно тянулся к родным стенам: я самолично с самого начала своего становления, как солдата в двадцать лет, распорядилась с банком, чтобы тот со счета оплачивал все жилищные налоги. Тогда я считала, что делаю это в качестве дани родному гнезду, но сейчас я осознавала: с самого начала мне было сложно и трудно жить вдалеке от дома, и отдавать его в лапы акционеров правительства было как нечто противоестественное. Первая проведённая мною здесь ночь была по-настоящему страшной. Я тосковала по Детройту, тосковала по теплой постели в съемном доме, но, главным образом, тосковала по механической плоти и темным глазам. Нам был отведен всего час, а может, и меньше. Там, на полу гостиной, я не отсчитывала минуты ‒ время текло мимо меня, как вода, и я лишь нетерпеливо хватала каждое мгновение, наслаждалась им как могла. Не помню, сколько мы простояли на коленях… минуты? Часы? Сутки? Помню только, как судорожно сжимала пальцами белую рубашку в страхе, что весь мир померкнет и все это окажется сном. Но Коннор не растворялся в окружающей вселенной. Он несмело прижимал меня к себе, и в этом жесте я ощущала весь пройденный нами тернистый путь. Дел было по горло. Каждый день приезжали работники, ремонтники, риелторы и представители банка. Сознание больше не ощущало этот мир так остро, и потому контактировать с людьми оказалось не так сложно. Мне удавалось сдерживать свой пыл и язык даже с самым неприятным быдлом. Даже когда рабочий в синем комбинезоне и черной бандане на голове, торопливо чинящий котельную в подвале, вдруг осмелел и предложил мне иную оплату труда, я все же смогла удержать себя от желания выкинуть человека пинком под зад из дома вообще без оплаты. Нет. Я кинула деньги на пол в унизительном жесте, указав человеку на отвратительность его поведения. Мужчина что-то несмело проблеял на матершинском языке, но пререкаться не стал. Общение с незнакомыми людьми, что воспринимали меня не серьезно в связи с моим ложным двадцатилетним видом, было не самое приятное. Дни текли друг за дружкой по каплям, и каждый такой день я проводила в сборе старых вещей. Их осталось не так много: посуда и запыленная мебель, фотографии и картины на обветшалых обоях, изъеденные молью шторы и постельное белье в старом шкафу. Техники не осталось – все ценное давно вынесли воры или прочее отребье человеческого рода. Выкидывая или откладывая в сторону вещи, я с каждым разом ощущала, как в сердце заливается разгоряченное железо. Конечно, большую часть пришлось свести на свалку. Но распрощаться с вещами в собственной когда-то комнате было очень сложно. Мне не хотелось подниматься на второй этаж. Все ночи были проведены в гостиной, но когда первый этаж был полностью расчищен от хлама, я, сжимая кулаки, все же поднялась вверх по лестнице и на рефлексах прошла в сторону запертой двери. Комната была светлой и пыльной. Ноги не решались нести меня дальше порога, но я все же пересилила себя. Белые стены покрылись темными и желтыми пятнами. Двуспальная постель накренилась из-за сломанной передней ножки. На ней не было игрушек, множества подушек или прочего «розового» девичьего атрибута. В большей степени моим воспитанием занимался отец с его любовью к солдатской дисциплине, и потому единственными характерными для личности вещами здесь была покрытая многочисленными фото над кроватью стена, высокий белый книжный шкаф с множеством книг, разбитые или запыленные косметические флакончики на туалетном столике. И навесная полка, на которой громоздились немногочисленные виниловые диски с классической музыкой. Пощурив глаза, я подошла к стене и аккуратным движением выудила черную квадратную упаковку. С обложки потускневшим от времени взглядом смотрел черно-белый мужчина с высокими залысинами, но приятной учтивой улыбкой. Его руки были скрещены на груди, но рассмотреть пальцев было невозможно: ладони закрывали крупные белые буквы «HANS ZIMMER. The classics». В горле запершило, но далеко не от стоящей в воздухе пыли. Покрутив несколько раз диск в руке, я закрыла глаза и ощутила себя шестнадцатилетней девчушкой, которая возвращалась домой с одной только мыслью: послушать любимого исполнителя. Воспоминания собственных действий мелькали, словно замедленные кадры немого кино, и ноги, повинуясь им, привели меня к небольшой белой тумбе у кровати. Руки чесались установить диск на раритетный виниловый проигрыватель, что раньше покоился рядом с постелью, но стоило мне открыть глаза, как в голове сожалеюще цокнуло собственное сознание. Конечно, проигрывателя уже не было. Его наверняка продали на блошином рынке за дешевку. ‒ А ведь вас было больше, ‒ отрешенно прошептала я, вновь возвращаясь к полке. Руки действовали на автомате. В этой комнате было все таким родным, что я не решалась выкинуть хоть что-то, кроме старой мебели. Я даже не смогла вовремя сообразить стереть пыль с родных вещей, просто складывала их в коробки и отправляла в гостиную. Возвращение было и вправду неприятным. Но самое страшное было впереди. Стоя у закрытой комнаты с разноцветными буквами «Мир Дака», я сдерживала собственное сердце. Эта комната вызывала во мне столько боли в груди, но я должна была пересилить себя ради собственного же спокойствия. Нельзя бежать вечно от прошлого, верно? Подрагивающая рука оттолкнула скрипучую дверь, и та мягко подалась вперед. Голубые стены, как и в моей комнате, покрылись пятнами от старости. Одеяла и подушки на пыльной односпальной кровати изъедены насекомыми, и сквозь слои пыли можно было лишь в некоторых местах разглядеть мультипликационных динозавров. Каждая мелочь вызывала во мне горечь, и от каждого взгляда на эти стены собственные глаза хмурились: огромный разорванный заяц до потолка в углу комнаты, коричневый шкаф, в котором еще хранились вещи, переломанный и валяющийся на ворсистом некогда белом ковре мольберт. Множество рисунков, усеявших пол… я не смогла переступить порог. Стояла на входе, кусала губы и ощущала потребность спрятаться в спасительных объятьях андроида. Дверь медленно вернулась на свое прошлое место, когда я решила продать дом с единственной не разобранной комнатой. На работу ушло две недели. Каждый день телефон в обязательном порядке звенел по несколько раз, и среди звонков покупателей, риелторов и ремонтников иногда выделялся хриплый голос Хэнка. Мужчина чертыхался, рассказывал о новостях Детройта, несколько раз даже нехвалебно высказывался в сторону правительства. Оно было не удивительным. Андерсон показал себя с самой неожиданной стороны за последние несколько дней, и потому каждое его негодование в сторону президента и ее попыток усмирить андроидов-девиантов было воспринято мною, как должное. Я бы тоже возмущалась, будь я самоличным свидетелем желания правительства лишить андроидов того, за что те боролись: за оплату труда, за самовольный штат, за свободу. Однако последний звонок Хэнка был более или менее положительным. Мужчина рассказал, что в город наконец начинают прибывать люди, и что между андроидами во главе Маркуса и людьми были подписаны все соглашения. Им все же отдали равносильные с людьми права на самовыражение, заработную плату, содержание имущества. Но штат, конечно же, остался лишь в мечтах. Однако Андерсон был рад не этому: ‒ Даже этот мерзавец Камски был, ‒ сквозь сонный и уставший голос Хэнка все же сочилось некое ликование и ехидство. ‒ Потаскали его изрядно. ‒ В каком смысле? ‒ озадаченно спросила я, ощущая, как внутри поднимается волна неприязни к одному только звуку фамилии. ‒ Ты там что, вообще от цивилизации оторвалась? ‒ нетерпеливо пробубнил старик. ‒ Темнота… какой-то больной ему глаз разбил. Был бы я там, еще вдогонку бы пинка под зад дал. Старый, добрый Хэнк. Я и вправду была оторвана от внешнего мира, ведь вся техника была вынесена из дома и новости для меня были доступны только при целенаправленной работе с планшетом. Но до него мне было некогда, и потому лейтенант стал моей почтовой птичкой с новостями. Мы говорили еще несколько минут. Андерсон сообщил о том, что производственный цех Киберлайф заморозили, и теперь решается вопрос о передачи руководства Маркусу. Эта идея меня не совсем обрадовала. Да, андроиды отныне были свободны, но тонкости воспроизводства их были такими щепетильными, что я старалась не вникать в суть философских рассуждений. А вот весть о закрытии здания «Киберлайф» напротив была приятной. Это место вызывало не самые приятные ассоциации. Несясь по заснеженным улицам к блокпосту Маркуса, я лишь могла метаться в неизвестности о произошедшем на территории корпорации. Коннор мог быть мертв, мертвым мог оказаться и Хэнк. Воображение подкидывало картины, где посреди холодного пола лежат оба напарника, и между ними, словно смерть в идеально выглаженном костюме «Киберлайф», стоял RK800. Но все обошлось. Не знаю, как, но обошлось. Среди рабочих и лейтенантовских звонков было и еще несколько. Недолгих, коротких и малочисленных… разговоры не клеились, я ощущала высокую бетонную стену между моим и мужским голосом, который учтиво задавал вопросы о продвижении процесса купле-продажи дома. Порой слова замолкали, и мы оба молчали, как будто бы стараясь найти хоть что-то, что могло помочь в разговоре. Выходило плохо. С каждым таким звонком я все больше чувствовала внутри нарастающую тревогу из-за возвышающейся стены и трепет от мягкого, но потерянного тона Коннора. Было так сложно. Совершенно две разные личности с разными взглядами и происхождениями, разным опытом. Он жил всего три месяца, умело использовал речь и речевые коммуникации для легкой беседы с любым человеком, но вся суть их была лишь в учтивости и уважении. Я же могла несуразно высказываться, заикаться и что-то быстро лепетать, хоть содержание этого лепета было гораздо глубже, чем его аккуратные фразы. Другими словами, он умел говорить, но совершенно не представлял, что должен был сказать. Я же переполнялась всем тем невысказанным, что хотело вырваться наружу, но как именно это сказать ‒ не знала. Эти звонки были солью на открытой кровоточащей ране. После каждой положенной трубки я секундно сожалела о решении переехать в Детройт, но уже подготавливающиеся сделки с покупателем родительского дома и продавцом здания в Мичигане наступали на пятки. Вот-вот я должна была покинуть Рокфорд, и в этот раз навсегда. Конечно, поворачивать было поздно только из-за уже исполненных планов, однако на деле сожаление о переезде сменялось на желание поскорее вырваться отсюда по другой причине. В другом городе меня ждали. Пусть это было скрыто, и никто не говорил мне этих слов напрямую, но это ощущалось в каждом звонке, на линии которой звучал мужской, механический голос. Мы были напуганы этими резкими изменениями, не более. Бросать все только из страха будущего было глупым. И когда вечером телефон зазвенел в привычной для меня мелодии, а разговор вновь не клеился, я, с дергающимся сердцем, нарушила наступившую тишину: ‒ Я очень скучаю, Коннор. Несколько секунд молчания было словно ножом по сердечному органу. Мне так хотелось услышать хоть что-то, хотя бы учтивое или перепуганное прощание, да даже звук имитированного вздоха, лишь бы знать о нахождении на том проводе значащего для меня создания! Но вместо этого прозвучал притихший голос: ‒ Я тоже. Это был легкий жест, такой простой и немногословный, но в нем слышалось гораздо больше, если бы андроид вдруг решил произнести целую поэму. Весь оставшийся день я чувствовала себя маленькой девочкой, с лица которой не сходила улыбка ни на минуту. Это было на руку: вечером состоялась встреча с потенциальным покупателем по заключению сделки. Самая обычная женщина тридцати с чем-то лет. Короткие, завитые волосы, едва ли не черные глаза. Она дружелюбно улыбалась и с заинтересованностью осматривала дом, всякий раз отмечая мою гостеприимность. Но все это было лживым. Ее взгляд был пуст в те моменты, когда мы не общались. Я знала, зачем она пришла сюда ‒ найти новую жизнь. В этом мы были с ней похожи. Последняя ночь давалась мне так же сложно, как и первая. Дом был относительно новый, по крайней мере, не превышал возраста до пятнадцати лет, и потому ремонт был скорее косметическим, чем капитальным. В некоторых местах все же пришлось выложить не малые деньги, но накопленные за семь лет службы финансы позволяли мне жить безбедно как минимум несколько лет. И потому дел в доме больше не было. Я не могла уснуть. Бродила из комнаты в комнату, листала планшет, осматривала все собранные и готовые к транспортировке коробки с вещами. Руки чесались что-то сделать, хоть что-нибудь, и в самом дальнем уголке мозга я почувствовала нарастающий зуд. Вернувшееся желание начистить несуществующую катану чесало меня изнутри, ерзало и сжималось в грудной клетке. Мне и вправду казалось, будто бы у меня отрезали конечность, настолько близко психика воспринимала боевую подругу к сердцу. Я не знала, что делают с оружием покинувших подразделение бойцов. Отдают следующему набору? Уничтожают в горячей топке? А может, отправляют на склад? В любом случае катаны мне больше не видеть. В какой-то степени я даже была этому рада. Отъезд прошел более или менее спокойно. Вещи были отправлены в шесть утра транспортной компанией, я же, не желая торопить дорогу, отправилась на автобусную остановку. Было бы проще покинуть штат через авиакомпанию, но предстоящий момент моего появления в Детройте почему-то вызывал волнение. Конечно, так было бы быстрее ‒ пару часов сна и ты уже в соседнем штате. Но все же автобус с его двухдневным переездом был мне гораздо ближе. Вопрос о новом жилье был решен в те же дни, что и ремонт родительского дома. Честно говоря, мне было абсолютно наплевать что это будет за дом, какого он цвета, сколько комнат и как много лет. Я лишь указала риелтору на такие обязательные условия, как два этажа, отсутствие в истории криминала, наличие заднего крупного двора и желательно близкое расположение к Зендер-стрит. Последнее было прямо таки наваждением. Улица не была выбрана так просто, ведь на ней проживал единственный более или менее знакомый мне человек города – Хэнк Андерсон. Риелтор коротко кивнул головой. За те суммы, что я ему платила, можно было смело заказывать жилье на самом нижнем уровне ада ‒ работник и его бы смог достать. Вещи прибыли в пункт назначения на несколько часов раньше меня. Мне безумно хотелось спать, тело ломило от недосыпа и стресса, с которым я пересекала границу штата. И сейчас я, щурясь и кутаясь в легкое вельветовое пальто, стояла напротив своего нового дома на Зендер-стрит. Бордового цвета двухэтажный коттедж, с треугольной белой крышей, усеянная утоптанным транспортерами белым снегом лужайка. Высокая черная дверь со стеклянными размытыми вставками по бокам отделяла меня от новой жизни, начатой с нового листа. Он наверняка был богатым и красивым изнутри: риелтор постарался, сбавив у продавца цену на тысячу, и потому столь красивый дом обошелся мне за копейки. Участок в Иллинойсе был продан за шестнадцать тысяч долларов. Покупатель не пыталась снизить цену, ведь уединенное расположение дома в элитной жилой зоне Рокфорда было и вправду просто идеальным. Но в Детройте каждый день появлялись все больше и больше новых предложений. Зендер-стрит не был исключением. Покупатель отдал участок за жалкие четыре тысячи, оперируя желанием поскорее уехать из неспокойного города. Риелтор вовремя ухватился за шанс. Дом находился на другом конце улицы, вдалеке от лейтенанта, но мне было важно хотя бы такое расположение. Я нерешительно открыла дверь и вошла в дом. Темные бордовые стены с белыми плинтусами, гостиная слева, кухня справа. Впереди виднелся еще один коридор, идущий параллельно с ведущей наверх покрытой ворсовым ковром лестницей. В документах значилось три спальни, две ванной комнаты, столовая, кухня и гостиная, не говоря уже о широком подвале, куда с легкостью бы поместился бассейн. Я потеряно стояла на пороге, оглядывая стены. Вот значит где мне придется провести остатки отведенных столетий… Разбор вещей занимал много сил. Коробки громоздились в гостиной, коридоре, кухне. Продавец оставил мебель, и, хоть она была в отличном состоянии, я все же рассчитывала в перспективе ее заменить. День длился неприятно долго. Приняв столь желанные после двухдневной поездки водные процедуры и сменив дорожную одежду на темные джинсы с просторной полосатой рубашкой, я принялась за дело. Вещи валились с рук. Внутри все чувствовало себя подавленно, неприятно. Если изначально я связывала это со страхом перед перспективой встретить здешних знакомых, то теперь причиной мне казалась общая потерянность. У меня появился собственный уголок жизни, я вновь ощущала мир всеми своими клеточками, вновь делала глотки воздуха полной грудью. Однако оставалось одно «но» – теперь мне было нечем заниматься. В прямом и переносном смысле. Спальня была обустроена, когда послышался стук во входную дверь. Никто не знал о моем местонахождении, разве что риелтор, ведущий банкир и продавец. Вряд ли кто-то из них стоял по ту сторону и ждал, когда ему откроют. Почувствовав напряжение внутри, я медленно положила взятую в руки коробку с посудой на разделочный стол. Мне не хотелось открывать. Мне не хотелось ни с кем общаться, и уж тем более с соседями, которые вдруг могли решить познакомиться с новым жителем улицы. Холодный паркетный пол охлаждал босые ноги, шаг за шагом вел меня к двери, и каждый этот шаг буквально разъедал чувством страха изнутри. Я могла догадываться, кто пришел. Легче от этого не становилось. – Хэнк! – открыв дверь, я с улыбкой на лице поприветствовала седовласого старика. Лейтенант дружески махнул рукой. Коричневая куртка была припорошена снегом, волосы местами слиплись. За окном не было такого уж сильного снегопада, и потому это показалось мне странным. – Проходите. Я отступила назад и только сейчас заметила кого-то еще за его спиной. Кого-то еще?.. андроид был растерян. На нем больше не было серого фирменного пиджака с серийными номерами и прочей раздражающей чепухой. На его место пришел обычный синий, с черными контурами по краям. Уж не знаю, кто писал его чувство стиля, но оно было слишком восхитительным, и оттого – пугающим. Губы, словно нарочно, отказывались работать. Закрыв дверь и включив свет в темном коридоре, я все же смогла издать хоть какие-то слова приветствия, хоть это скорее и было похоже на перепуганный шепот: – Привет, Коннор. – Добрый день, Анна. В то время, как внутри меня разверзся ад, он вдруг стал непривычно спокоен и учтив. В его глазах больше не было потерянности, голос был тверд как и в тот день, когда мы впервые столкнулись у стола Хэнка в день моего появления. Это показалось мне таким неприятным, что я поспешила обратиться к осматривающему гостиную лейтенанту. – Как вы нашли меня? – В этом городе не так много идиотов, которые хотели бы купить дом на окраине в такое неспокойное время, – Андерсон протискивался через коробки, пытаясь использовать грацию кошки. Получалось плохо – вместо этого он точно старый обрюзгший пес застревал тут и там, сваливая на пол уже вытянутые из коробок вещи. – Ну спасибо вам на добром слове. – Ай, черт… – Хэнк, зацепив одну из статуэток в виде вставшей на дыбы лошади, едва успел поймать ее в полете. Статуэтка вернулась на коробку, а лицо офицера озарила самодовольная и уверенная в своих еще теплящихся реакциях улыбка. – Ну и за сколько ты взяла этот дом? Мне не хотелось стоять рядом с андроидом. Он, как и я, старался не смотреть в мою сторону, изучая помещение любопытным взором. Когда Коннор отвернулся, чтобы оглядеть кухню, я заметила голубой свет на виске. Он так и не избавился от диода. – Всего ничего по сравнению с тем, за сколько продала родительский, – сама не осознавая зачем, я переложила пару коробок из одной кучи в другую. Все что угодно, лишь бы не смотреть в его сторону. – Четыре тысячи с хвостом. – Четыре тысячи за эту домину?! Похоже, с этим городом все очень плохо… – Снижение цен на недвижимость вполне закономерное явление, – откуда-то из кухни доносился мягкий, но повышенный тон андроида. Почему-то было неуютно осознавать, что он вот так блуждает по дому, в то время, как между нами высится стена. – Люди боятся здесь жить. – К черту кожаных ублюдков, – раздраженно махнул рукой старик. – Этому городу и без них вполне нормально. Старый, добрый Хэнк, в который раз подумалось мне. Коннор буквально выплыл из коридора, оказавшись в гостиной вместе с нами. Некоторое время царила тишина. Я видела, как мигает голубой диод, слышала как натужно от нетерпения скрипит кожаная взмокшая куртка лейтенанта, чувствовала, как хаотично двигаются мысли в моей голове. – В общем-то, я пришел только поздороваться. Я мог бы остаться помочь, но не хочу, – честность и простота слов лейтенанта были такими удивительными, что я в усмешке подняла брови. – Но я привел тебе помощника. А мне идти пора. С этими словами Хэнк шлепнул по нагрудным карманам куртки и не спеша двинулся мимо коробок к выходу. Я не была готова к такому исходу! Рефлексы едва не заставили меня остановить лейтенанта перепуганным криком, но вместо меня это сделал другой. – Лейтенант! – возглас перепуганного андроида так и не достиг ушей Андерсона. Тот уже скрылся за дверью. Секундная стрелка часов, что так громко доносилась внутри одной из коробок, била по голове, словно молоток. Я не могла пошевелиться, не то, чтобы что-то сказать. Это было взаимным. Андроид, стоя на пороге гостиной ко мне полу-боком, отблескивал желтым цветом диода. Его руки сжимались и разжимались в кулаки. Словно напуганный щенок в этом опасном, полного неизведанного мире. Внезапно мне стало стыдно. Коннор был ввергнут во всю эту пучину чувств и эмоций так резко, что того и гляди сгорит прямо на месте, предпочтя суицид этим странным новообразованиям внутри. Все дни пребывания в Рокфорде мне так хотелось дотронуться до него вновь, сказать что-то теплое и уютное, а вместо этого я с ошарашенным видом глотаю воздух и смотрю на сжимающиеся мужские кулаки. Мы не могли вот так простоять целую вечность. – Ну что ж, ты влип, Коннор, – я попыталась смастерить ехидную ухмылку, но судя по смущенному виду обернувшегося мужчины, до ухмылки было далеко. – Здесь дел выше крыши. Их и вправду было много. На дворе был час по полудню, и за прошедшее время я успела привести в порядок только ванную комнату, собственную спальню и столовую. В коробках еще оставалось множество вещей в виде посуды, картин, купленного в родных краях постельного белья и прочих бытовых вещей. Выкарабкавшись из гостиной, я отправилась на второй этаж. Андроид так и остался стоять на месте еще несколько минут. Напряженная тишина нарастала с каждой минутой. Я осознавала, что мы оба выглядим как юные подростки, испытывающие друг к другу влечение, но не знающие, что с этим делать. Была одна разница: я то уже проходила это и могла предпринять хоть какие-то действия на основе накопленного опыта. Коннор опыта не имел, и потому ему оставалось просто слепо плыть по течению. Мы едва ли не в прямом смысле бегали друг от друга по комнатам. Всякий раз, как рядом где-то слышались шаги, я тут же покидала стены, находя себе занятия в других делах. Как ни странно, то же самое делал и он. Дела катастрофически уменьшались. Бегать по комнатам было уже не так просто, точнее – вообще невозможно. Ближе к четырем вечера, когда на улице начали опускаться закатные лучи яркого солнца, в гостиной оставалось лишь несколько коробок. Столько же их было и в коридоре. Мне не хотелось притрагиваться к ним. Воображение рисовало, как картон разрывается, обнажая свою пасть с острыми зубами, и руки отчаянно отказывались дотрагиваться до чертовых ящиков. Встав у входа в гостиную, я отрешенно оглядела ее стены. Кожаный коричневый диван, такие же кресла, стеклянный журнальный столик. Бордовый ворсовой ковер у имитации камина, на котором предстояло расположиться не самым приятным для меня вещам. Пустые книжные полки напротив дивана скоро забьются книгами, но их временное отсутствие меня не волновало. На душе было пусто. По странному пусто. – Все в порядке? Андроид стоял где-то за спиной. Его пиджак был аккуратно сложен на спинке дивана. Я слегка дернула в сторону правого плеча головой, но смотреть на Коннора не стала. Я и так наверняка знала, что его диод горит желтым, а тонкая прядь темных волос спускается вниз по левому виску. – Я каталась по миру целых семь лет. Иногда сидела в стенах подразделения, – во мне больше не было страха смотреть в темные глаза андроида. Он сменился страхом встречи с содержимым коробок. И потому я с некоторой обреченностью обернулась к Коннору, почувствовав, как за спиной шуршат распущенные тяжелые волосы. – У меня так давно не было дома, что я отвыкла от этого. – Но теперь он у тебя есть, – утвердительно в своей решительности произнес мужчина. Его белая рубашка, обтягивающая тело и заправленная в джинсы, местами покрывалась мелкими складками. Верхняя пуговица расстегнулась, галстука не было. Странно, что я не заметила этой детали сразу. Смотреть на него было легко и прекрасно, я с упоением наслаждалась трепетом внутри грудной клетки. Он же смотрел на меня с неприкрытой решительностью и спокойствием. Следующие слова сорвались с меня быстрее, чем я успела осознать их. – Нет. Он «у нас» есть. Бум – и все завесы сняты. Я слышала, как кирпичи этой тяжелой стены рушились, осыпались вниз. Сознание разрывало их собственными руками, освобождая стянутые в тиски чувства вздыхать полной грудью. Спокойствие в глазах Коннора сменилось на смятение, губы открывались и закрывались в немых многочисленных вопросах, но прежде чем он смог задать хоть один, я, стоя к нему боком продолжила свои мысли. – Лейтенант сказал, что «Киберлайф» закрыт. Я знаю, ты сейчас у Хэнка, так что если не захочешь остаться здесь – этот дом все равно для тебя всегда открыт, ты же понимаешь. Он больше не открывал губы, а только лишь щурил глаза. Желтый диод на мгновение стал красным, и, честное слово, это поубавило моей решительности. Но я, встряхнув тревожные мысли с плеч, не спеша прошла к стоявшей у камина коробке. В руках была заготовлена влажная тряпичная салфетка, спину сверлил удивленный взгляд карих глаз. Вряд ли он согласится, однако сейчас меня это волновало в меньшей степени. На дне полуразобранной коробки лежали фотографии. В Рокфорде я не позаботилась о том, чтобы бережно снять семилетнюю пыль с каждой стеклянной рамки, лишь бездумно складывала фото в ящики в желании поскорее закончить дело. Теперь же предстояло очистить каждую и выставить на камин. Не знаю, зачем, не знаю, как. Просто чувствовала, что это было нужно и все. Выудив из коробки фотографию альбомного формата, я аккуратно сняла слой пыли с поверхности. Это было когда-то счастливое фото, висящее над моей кроватью. Маленькая девчушка с рыжими, огненными волосами махала рукой в камеру, громоздясь на плечах рослого, широкоплечего мужчины в синей рубашке. Женщина рядом улыбалась доброй, благодарной улыбкой. В ее руках покоилась сладкая вата, тонкие губы покрывала красная помада. Она так любила кровавый цвет… красное платье, красные бусы, красные серьги. Из под просторного платья уже выглядывал живот. Даже когда я в свои далекие двенадцать лет пожелала перекрасить волосы в огненный цвет, воспротивился только папа. Но разве он мог остановить подростка и любимую жену в решении изменить цвет волос? Они были такими счастливыми, светлыми. Добрыми… Я не ощущала слез в горле, не чувствовала их и на глазах. Пальцы аккуратно исследовали холодную стеклянную поверхность, словно бы пытались прочувствовать каждую воображаемую неровность на лицах родных людей, вновь ощутить тепло их объятий. Мне было тоскливо. Тоскливо и холодно. Все слезы я выплакала в последние дни своего пребывания в Детройте. Встреча с Эмильдой Рейн, после которой я еще несколько часов проревела от безысходности и одиночества внутри, выжала меня до капли. Теперь мне оставалось лишь скорбно молчать, сожалеть о тех семи лет жизни, в течение которых я не вспоминала прошлую жизнь. – Это твоя семья, верно? – Коннор оказался рядом так резко, что я едва не откинула от себя фото в испуге. Его голос был тихим и мягким, даже настороженным. Вряд ли он понимал, что такое потерять близкого человека, но заложенные психологические знания все же позволяли ему осознавать тяжесть таких мгновений для человеческого разума. Несколько раз проморгавшись, я перестала исследовать поверхность пальцами. – У тебя глаза твоего отца. – Отец передал мне не только цвет глаз, – усмехнулась я. – Еще острый язык и вспыльчивый истеричный нрав. – Не замечал подобного в твоем поведении. Я саркастично покосилась на андроида снизу вверх. – Лучше я промолчу, – поспешно, но тактично заключил Коннор. Да, это было верным решением. Вряд ли андроид забыл о стеклянном мусоре в подвале съемного дома и крики в гостиной при моих сборах в Рокфорд. Чего уж говорить о едва не убитом солдате на корабле «Иерихон», красная кровь которого навсегда пропитала мои руки изнутри. Воспоминания о произошедшем на «Иерихоне» вызвали и другие чувства. Чувства утраты. В какой-то из коробок лежала стойка для катаны. Вряд ли она мне пригодится, но выкинуть эту психически ценную вещь мне не позволяло что-то внутри. – Странно, – нахмурившись, я присмотрелась в утонченное лицо матери на фотографии. – Мне казалось, что у нее глаза светлые. А у нее такие же темные, как у тебя. Андроид смолчал. Он был очень близко. Так близко, что его плечо касалось моей рубашки. Как ни странно, волнения это не вызывало. Я была слишком сильно погружена в тоску по ушедшим в прошлое моментам. Коннор аккуратно выудил из коробки еще одно фото. Все физические чувства подсказывали о ее содержимом так сильно, что мне не требовалось поворачиваться и смотреть в нее. В старом доме хранилось только одно фото в белой рамке. Остальные были бережно уложены в черные классические рамки маминой рукой. – Это Дак, – не глядя в руки детектива, произнесла я. Андроид изучал фото, возможно, анализировал. Мне оставалось лишь догадываться, что именно происходит в механической голове. Радовало одно – его диод горел голубым, говоря о стабильной психической работе. На дне коробки было еще множество таких изображений: бабуля в обнимку с Даком, старые университетские друзья, которые наверняка рассыпались по стране, словно мелкая крупа по кухонному паркету, мои фото с братом во время прогулки по Диснейленду, и множество-множество другого. Все они вызывали лишь боль внутри. Я не хотела каждый день смотреть на их канувшие в вечность лица, сидя в гостиной напротив камина. Не хотела одиноко, словно свечка под сквозняком, сгорать в этом доме под взглядом их застывших глаз. И потому фото родителей тут же отправилось обратно в коробку. – Ты не станешь их выставлять? – озадаченно спросил Коннор, убрав фото Дака обратно. – Нет. Надоело тосковать по прошлому. Я лучше наделаю новых фото, и они будут куда счастливее. Подняв коробку, я не спешно отправилась на второй этаж. Чердак был светлым от обилия потолочных окон. Здесь, как ни странно, не было пыльно и душно. Продавец оставил дом в идеальной чистоте: мужчина, по описанию риелтора, был очень педантичным. Одинокий отец двух детей. Информация о последнем факте из жизни продавца ввергнула меня в ступор. Я узнала об этом уже после сделки, и потому даже отругала себя за данное разрешение риелтору торговаться. Желание мужчины избавиться от дома и рвануть из штата подальше стало вполне понятным. Были бы у меня дети, я бы тоже неслась на всех порах из этого неспокойного города. Вернувшись в гостиную, я обнаружила укладывающего на полки книги Коннора. Он тщательно осматривал каждую из них, перелистывал страницы, не удивлюсь, если даже успевал прочитать все за считанные секунды. Встав по другую сторону камина, я доставала из коробки картины. Большинство из них были природного содержания, однако мелькали те, что были куплены или сделаны мною лично – я любила вид ночного неба и ночного города. Рисовала я очень плохо, ведь вся моя жизнь была построена не на орудовании кистью и карандашами, а холодным лезвием и тяжелым огнестрельным оружием. И потому ночные картины на деле были просто хорошо сделанными и распечатанными снимками в тонких рамках. Мимолетно повернув голову в сторону андроида, я заприметила в его руке учебный материал по самозащите. – Большая часть моей библиотеки состояла из военной литературы, – вздернув уголки губ в приятном воспоминании, я вновь вернулась к картинам. – Очень сложно читать что-то еще, когда твой отец – военный. На мгновение шуршание белой рубашки Коннора утихло, и я потерянно бросила взгляд в его сторону как раз вовремя. Андроид с озадаченным видом смотрел на меня, повернув в мою сторону обложкой толстую книгу. На золотисто-рыжем фоне красовалось высотное здание с острым шпилем, рядом с которым в вечной статуе замерла сделанная из бетона обнаженная женщина. Вряд ли Коннор когда-то читал Айн Рэнд, и уж тем более вряд ли знал, о чем повествует история «Источника». Даже представить страшно, что в его новоиспеченной девиантской голове вообразилось при виде женского силуэта на обложке. Однако я, охваченная восторгом от вида книги, отставила картину ночного неба и подошла к замершему мужчине. – Надо же! Я думала, что отдала ее кому-то в университете, – пальцы нагло начали перелистывать книгу прямо в руках Коннора. – Здесь же даже роспись есть, смотри. На последней странице размашистым подчерком было выведено черной ручкой красивым подчерком мое имя с последующими пожеланиями автора: – «Всегда стремись к своей мечте», – завороженно прочитала я. – Я ради этой росписи в пятнадцать лет простояла пять часов в книжном магазине в очереди. Даже не знала, что когда-нибудь снова ее увижу… – О чем она? – Коннор хмурился, с любопытством рассматривая обложку. Его пальцы изучали шероховатую, потертую временем поверхность. Мне нравилось смотреть на андроида. Видеть его блестящие волосы, видеть вздымающуюся грудь под имитацией дыхания, исследовать взглядом расстегнутую белую пуговицу на шее. Руки чесались дотронуться до его щеки, нащупать холод под био-синтетической кожей. Но пусть даже внутренние стены недосказанности и страха рушились, все же не могла пересилить себя и заставить мышцы выполнять приказы мозга. Хм… будучи солдатом, я даже не задумывалась об этом. Рефлексы работали исправно, выполняя все поставленные подразделением установки. Теперь их не было, и я, как и мои рефлексы, были предоставлены самой себе. – Я не могу в точности описать содержание, – почувствовав на себе вопросительный взор карих глаз, я неловко отвернулась к книге. – Она скорее о важности стремления к своим целям, когда весь мир против тебя. – Символично. Я усмехнулась. Коннор и раньше источал саркастичные и ироничные шутки. Один только вид захлебывающегося в возмущении лицо Гэвина-мать-его-Рида доставлял удовольствие. – Мне эту книгу мама подарила. Вообще, оглядываясь назад, я понимаю, что мое воспитание было для них как вечное минное поле. Каждый старался вложить что-то свое. Отцу удалось это в большей степени, но мама все же смогла привить страсть к таким вещам, как проза, эстетика и платья. Они так яростно боролись за возможность оставить во мне что-то, что совсем забыли об окончательном результате. – Мне нравится. Результат. Это было слишком милым. Чувствуя, как заливаюсь краской рядом с мягко улыбающимся андроидом, я спрятала руки в задних карманах джинс. – Это все? – Коннор убрал книгу на самую дальнюю полку. – Нет. В коридоре есть еще коробки. – Я принесу. На этот раз секундная стрелка настольных часов была рядом и звучала она гораздо громче, чем раньше. Я согласно кивнула андроиду, глядя на него снизу вверх, но тот и не думал двигаться. Он стоял и смотрел на меня нерешительным, в какой-то степени желающим что-то сказать, взглядом. Внутри грудной клетки, как и в тот вечер в гостиной, вновь начала биться несуществующая птица. Жар внутри накалялся, мне казалось, что кровь превращается в расплавленное золото – до того она была терпкой, горячей и наверняка искрящейся от нарастающих чувств. Немного помедлив, я приподнялась на носках и прикоснулась к губам Коннора. Это было больше, чем прекрасно. Внутри не было бабочек – на их месте бились множество канареек, пищащих от восторга. Я увлекалась этим поцелуем слишком настойчиво, все еще держа руки в карманах, и на мгновение мне почудилось, что я могла только отпугнуть от себя и без того потерянного в этом мире андроида. Но когда теплые, скрывающие холод внутри, руки коснулись шеи – растворились последние попытки держать себя под контролем. Секундная стрелка исчезла в сознании. В голове стоял только трепет от теплых, шершавых губ. Я ощущала каждое движение его ладоней, изредка терлась носом о мягкую щеку и вновь возвращалась к губам. Мне так хотелось плакать от восторга, но вместо этого я прижималась к Коннору сильнее. Он был идеальным. Он был совершенным. Не отрываясь от поцелуя, я увлекла андроида к дивану. Кожаная поверхность благодарственно скрипнула под нашим весом, но я не замечала ни единого звука в окружении. Тоска по родителям и прошлой жизни осталась позади, когда руки несмело исследовали прохладную белую ткань идеально выглаженной рубашки. Мне так не хватало всего этого в Рокфорде… лежа на одиноком старом диване с открытыми глазами едва ли не всю ночь, я ощущала, как сердце разъедает грусть и страх перед будущим. Но страшнее было прошлое. Столько упущенных моментов… сотни, а то и тысячи раз я отталкивала от себя Коннора, чего уж таить, он тоже не особо тянулся к общению. Все его первоначальные попытки построить дружеское общение были построены исключительно на установках внутренней программы, которая четко требовала: адаптируйся! Но ведь сейчас все было иначе. Не выдержав этого собственного мозгового насилия, я оторвалась от мужских губ и спрятала лицо на груди андроида. Спина даже сквозь ткань полосатой рубашки остро воспринимала все касания теплых, и отчасти холодных рук. Мурашки блуждали по телу, отказываясь подчиняться. Мне было так стыдно. За прошлое, за настоящее и за будущее. Не знаю, откуда образовалось это чувство, но оно приносило большой дискомфорт. – Я тебя так ненавидела, – высвободившись из объятий еще более потерянного Коннора, я уставилась на свои руки. Лицо покрывалось краской, глаза боялись бросить взгляд на сидящего неподвижно справа андроида. Уверена, что его диод отливает солнечным цветом, в то время как во взгляде читается смущение и суровость одновременно. – Извини меня за это. Исчезнувшая секундная стрелка ворвалась в этот дом так резко, словно бы кто-то вдруг установил в часах повышенную громкость. Зудящий мозг предложил найти гребаные часы и вырвать к чертям этот треклятый механизм, но я сидела неподвижно в страхе привлечь к себе еще большее внимание находящегося рядом. Хотя о чем можно было говорить? Коннор и так впивался в меня своим нахмуренным взглядом карих глаз. Потирая собственные пальцы, я мельком глянула в сторону андроида. Детектив сидел, едва развернувшись ко мне боком, по-ученически сложив руки на коленях. Да, этому парню придется еще многому научиться в мире «живых». – Я не думал, что это будет так сложно, – уставившись перед собой, заикающе пролепетал уже не такой уверенный в себе голос. Пусть взор его и был суров, тон и тембр выдавали совершенно иное. – Раньше я просто шел к цели. А сейчас не представляю, что делать и с чего начать. Я усмехнулась, чем вызвала оживленный интерес со стороны андроида. – Ну, по крайней мере, приятно осознавать, что я не одна такая. Мы что-то вроде двух сумасшедших, которые пытаются найти место в этом мире. – Я нашел свое место. Здесь. Коннор произнес это так самоуверенно и тепло, как будто бы только что не был озадачен собственными внутренними установками. Это вызвало во мне столько удивления, что я, ошарашенная таким резким изменением в настроении андроида, взглянула на него, как на умалишенного. Он по-прежнему сидел, точно школьница-первоклассница перед столом учителя, но теперь взгляд его был полон уверенности и учтивости. – Тебя что-то тревожит, – андроид нахмурился, вызвав во мне новый приступ краски на лице. Нет, я еще не была готова пялиться на Коннора во все глаза, несмотря на то, что витает в воздухе при наших встречах. Мозг быстро обработал эту информацию, заставив глаза спрятать взгляд. Сопротивляться рефлексам я не стала. Сейчас бы катану в руки, и уверенности во мне было бы куда больше. – Нет, все нормально. – Я слышу, как участилось твое сердцебиение, – настаивал Коннор. – Так, маньяк, прекращай следить за моим двигателем! Это пугает. Андроид ничего не ответил. Он вновь уставился перед собой, нахмурено буравя взглядом точку на ворсистом ковре. Как бы его наблюдательность за моим здоровьем не раздражала, он все же был прав. Произнесенные уверенные слова в отношении своего места вслух неприятно резанули уши, заставив сердечный орган не вовремя глотнуть крови и пропустить несколько ударов. Одна дурацкая мысль была в моей голове. Она копошилась внутри на протяжении всех этих недель, выедала, точно жирный червяк внутри блестящего, наливного яблока. Мне не хотелось озвучивать ее, но ведь нельзя вечно прятаться от таких важных вещей? Убрав волосы за уши, я закрыла глаза и попыталась сосредоточиться на словах. Было трудно. Желание выразить мысль как можно корректнее заставляло отмести все новые попытки, и, когда внутри созрел более или менее адекватный разговор, я решительно открыла глаза. – Мне важно знать, что ты остался здесь не потому, что считаешь себя обязанным. Как и ожидалось, я словила на себе недоуменный взор темных глаз Коннора. Он щурился, пытался найти ответ или хотя бы правильно понять вопрос, однако судя по выражению лица – у него это не получалось. – Большая часть андроидов покидают город, – я попыталась объяснить свою мысль, однако пронзительный взгляд Коннора и его тонкая прядь на левом виске то и дело сбивали меня с мысли. Пришлось отвернуться, – кто-то хочет увидеть мир, кому-то просто не нравится Детройт. Если ты здесь остался против своей воли, то во всем произошедшем не было никакого смысла. – Мне нравится город, – вопрос и пояснение явно принесли в голову андроида множество замешательств. Он вдруг слегка склонился вперед, нарушив идеальную позу ученика, и возмущенно сощурил глаза. – Я рад, что продолжаю работать с Хэнком. Зачем мне покидать город, если меня все в нем устраивает? Мне не хотелось продолжать эту тему, и потому я согласно кивнула. Вновь наступила тишина. Давящая и беспощадная. Было время, когда я молила о ней всевышние силы, просила замолчать боевую подругу за спиной, что настойчиво орала в голове в требовании чистки, закрывала уши в подвале съемного дома в попытке заглушить шумящую в истерике кровь в голове. Тогда тишина была единственным, что требовалось организму. Сейчас она воспринималась так остро, что я слышала, как гулко бьется встревоженное сердце. Он наверняка тоже слышал. Возможно, именно поэтому сейчас он искоса смотрел на меня взволнованным взглядом. Так много хотелось высказать. Очередная оставленная позади жизнь заставила меня осознать ценность этого мира и всех находящихся рядом людей, пусть даже от них и было мало живого. Сидя на кожаном диване в полицейском участке в ожидании отказа Хэнка Андерсона, я уже тогда осознавала, в каком ужасном одиночестве вынуждена пребывать вот уже семь лет. Холодные стены подразделения были полны солдат и иных людей, но даже среди тысячи работников быть одиноким реально. Именно такой я и была. И сейчас, вернувшись в этот мир пробужденной от долгого сна, я вдруг осознала, что мне опять придется пребывать в одиночестве, но в этот раз уже в собственном новом доме. Здесь не было солдат, не было сотрудников. Некому было пожелать доброе утро или обсудить мировые новости, которые стали для меня важны. Лишь тиканье секундной стрелки и биение собственного сердца. Даже в съемном доме у меня был сосед в виде паука. Надо было забрать его с собой, усмехаясь в мыслях, подумалось мне. – Я знаю, что не могу ничего у тебя требовать, – сглотнув першивый комок в горле, не дающий связно произносить слова, я нахмурено взглянула на Коннора. Он продолжал ждать от меня очередного монолога. Может, он хотел услышать в нем причину учащенного биения сердца, а может, просто позволял мне высказаться, оперируя правилами хорошего тона. Искренне надеялась, что это было не второе. – Но я не хочу больше сидеть в одиночестве. Останься здесь, пожалуйста. От этих слов, кажется, у Коннора окончательно полетели последние винтики в голове. Он задумчиво отвернулся, еще сильнее сгорбившись под давлением собственных мыслей. Его вид напугал меня, и потому, вновь отбросив волосы назад, я прерывисто залепетала: – Я знаю, это очень преждевременно. Мы можем… можем любую комнату под твой кабинет рабочий сделать! Да хоть собаку завести, как у лейтенанта. Я просто не могу сидеть здесь одна, тем более в окружении этих дурацких фотографий. За окном занимался закат. Золотые лучи солнца покрывали улицы, заставляя слои снега бликовать и резать глаз всякому прохожему. Теплые солнечные нити озарили гостиную, бегали по книжному шкафу и пустым полкам, на которых должны были стоять фото в темных рамках. Конечно, я не стану их доставать из чердака. Но само осознание, что они где-то там, в коробке, в пыли, не дает мне покоя. И потому я молящим взглядом буравила андроида в спускающуюся вниз тонкую прядь. Молчание нарастало в своем безмолвном шуме, словно бы приближающийся водопадный поток. В очередную такую секунду я пожалела о своем порывистом предложении. Коннор и так был потерян, смущен, напуган. Ему предстояло вклиниться в совершенно новую для него систему, освоить этот мир не со дна рабского подчинения людям, а с высоты равноправного создания. И тут еще я со своими эгоистичными желаниями и просьбами. Нащупав в голове тормоз, я с тоской в сердце осадила свой пыл. Но произошедшее в следующую секунду вновь зажгло огонь трепета и восторга. Андроид дружелюбно посмотрел в мою сторону, наклонился и… обнял меня. Спрятал свое лицо за моим плечом, сцепив руки за спиной. Некоторое время я в замешательстве не шевелилась, но после того, как тело подало наглый сигнал мозгу о непотребстве такого поведения, пока Коннор так близко, тот тут же встрепенул все рефлексы, и я благодарственно обняла мужчину в ответ. Было приятно ощущать тепло его щеки сквозь рубашку. Еще приятнее было касаться щекой его жестких, идеально уложенных темных волос. Это был совершенный момент. Даже еще совершенней, чем недавнишний порывистый поцелуй. Растворяясь в этих руках, я как в тумане отметила блеск желтого цвета. Его диод, едва пробиваясь через копну моих волос, отражался от гладкой поверхности стеклянного имитированного камина. Мне не нравился этот цвет. Мне вообще не нравился его диод. Отстранившись и заставив отлипнуть от себя андроида, я аккуратно дотронулась до диода под затуманенный взгляд темных глаз. Мышцы давно не выполняли любые желания и сигналы мозга на той молниеносной скорости, что ранее была у солдата внутри. Но все же пальцы чесались вырвать этот треклятый круг, мигающий желтым. Я понимала, почему диоды были установлены андроидам: удобно наблюдать за состоянием психической работы роботов, пока те исполняют работу, порой, не самую положительную. Даже страшно подумать, что ощущали девианты, вынужденные влачить свою жизнь в стенах борделей… однако теперь большинство андроидов избавлялись от этой мерзкой вещи. Коннор почему-то этого не делал, хоть прошло уже не меньше двух недель. – Почему ты его еще не убрал? Туман в карих глазах сменился холодностью. Он мягко убрал мою руку, заставив человеческую кожу покрыться мурашками. – Не хочу забывать о том, кто я есть на самом деле. – И кто же ты на самом деле? Мой тон был слишком саркастичным, и Коннор это уловил. Он сощурился, раздумывая, а стоит ли меня посвящать в такие подробности его чертогов новоиспеченного «живого» разума. – Я – машина. – Нет, Коннор, ты не машина, – встав на ноги, я обошла диван. Дел оставалось не мало, в особенности на кухне. Хэнк Андерсон был приглашен на ужин, настолько мне не хотелось оставаться в этом доме одной. – Ты болван. – Почему? – андроид повернулся, все еще сидя на диване. Его рубашка местами покрылась характерными складочками. – Разве плохо, что я осознаю, кто есть на самом деле? Он смотрел на меня таким недоуменным, но щенячьим взглядом, что я почувствовала себя самой большой мразью на свете. Он был прав. Не было ничего плохого в том, чтобы знать, кто ты есть на самом деле. Кем бы ты не стал в будущем или настоящем, твою истинную сущность это уже никогда не изменит. Он был андроидом. Я – убийцей. – Нет, ничего плохого. Извини… я, как и ты, не знаю, что со всем этим делать. Вечер близился к своему пику. Мне все же удалось соорудить нечто вроде французских спагетти. Разговаривать с андроидом уже не было так страшно, даже больше – я охотно консультировала его, что и куда поставить. В какой-то момент я застала его, стоящего в коридоре спиной. И только когда Коннор озадаченно повернулся в мою сторону, отметила в его руках стойку для катаны. В голове больно кольнуло. Самые отдаленные участки мозга подкидывали воспоминания о блестящем лезвии, стремительно скрывающимся в пучинах речной воды; о лезвии, которое невесомо парило рядом с шеей еще враждебного Коннора в заброшенном доме; о лезвии, которое блестело сквозь стеклянный ящик в утонченных руках Эмильды Рейн – руководителя подразделения. Выкидывать стойку было чем-то неправильным, и потому она стояла на тумбе в коридоре – пустая и темная. Андерсон пришел с последними лучами заката. Ему не требовалась машина, даже не требовалось одеваться как-то по-светски, ведь он жил всего в нескольких сотен метрах. И потому я не удивилась, обнаружив на пороге старика без куртки – даже если бы он пришел в тапочках, пробираясь сквозь снег, мне бы не показалось это странным. Светлая рубашка в полосатых цветастых разводах совершенно не сочеталась с его уже давно не молодым лицом и сединой, но я все еще помнила четыре золотых правила «клуба анонимных идиотов», так что не стала ничего говорить на эту тему. Лейтенант прохаживал по дому, пока я накрывала на стол. Коннор о чем-то учтиво говорил с мужчиной, но, кажется, тому было явно не до полицейских дел. Появление его в кухне было эпичным. Мужчина самодовольно хлопнул себя по груди, произнеся нечто вроде «Какие мы с вами молодцы». – Лейтенант, – тактично напомнил Хэнку андроид. – Вы же ничего не сделали. – Как это ничего не сделал? Я тебя сюда притащил! Сам бы ты ни в жизнь сюда не пришел. Диод вновь загорелся желтым цветом. Андроид это знал и потому скрыл свой стыдливый, нахмуренный взгляд. Я не стала обращать на это внимание, оставляя все только разбитые стены позади. Ужин прошел на удивление в дружелюбной атмосфере. Хэнк, хоть и предпочитал черный шотландский виски, все же не отказался от бокала вина. Оно ему был все равно, что вода. Лишь глаза приобрели легкий блеск. И когда с ужином было покончено, мужчина довольно откинулся на спинку стула. – Давно я не видел домашней еды. – С вашим рационом это не удивительно, – равнодушно произнес андроид. Он уже успел нацепить на себя свой синий пиджак. – Дожился. Трехмесячный ребенок учит меня жизни. – Я не ребенок. – Ругаетесь, как старые супруги. Мы можем сменить тему? – я с виноватым видом попыталась привлечь к себе внимание. Мне это удалось. – Нет желания заканчивать вечер на взаимных оскорблениях. Андерсон слегка приподнял подбородок, сверля меня вздернутым вверх взглядом. Я все еще не любила пристальные взоры, и это чувство дискомфорта не покидало меня на протяжении всей жизни. Даже тех самых семи лет. – Как вышло, что тебя отпустили так просто? – мужчина выдал этот вопрос с таким нарочито растянутым тоном, словно бы последние несколько дней только он его и мучал. – Ты ведь убила одного из них. – Вообще-то, не так просто меня и отпустили. Пришлось подписать кучу бумажек о неразглашении, – я понимала, к чему ведет этот разговор, и это доставляло раздражение. Я спрятала руки под стол, нервно наминая пальцы. К сожалению, это не ускользнуло от внимания Коннора и его прищуренных глаз. Наверняка опять следит за тем, как сердце меняет свой ритм. – К тому же, никого я не убила. – Как так? – Обычно. С чего я вообще решила, что смогу убить солдата. Наверное, шоковое состояние так сильно повлияло. – Занятно, – констатировал Андерсон, уложив руки на стол и изобразив пальцами кавычки. – И много вас таких «изгоев» по стране ходит? – Лейтенант. Бумаги о неразглашении. Я не хочу в тюрьму. – Шестнадцать человек. Андроид произнес это так неожиданно, что мы оба резко повернули к нему головы. Хэнк смотрел на него недоуменным взглядом, я – испуганным. Коннора это не смущало. Он, как ни в чем не бывало, сидел с идеально прямой осанкой, простодушно перекидывая взор с меня на Андерсона. Через секунду андроид спешно продолжил: – По крайней мере, это число было две недели назад. Сейчас оно наверняка снизилось после появления возможности вторичной операции. – Ты посмотри-ка, Пентаггон крякнул. – Коннор, ты что, хакерством занимаешься? – внутри нарастала злость, но она быстро была отодвинута испугом. Андроид заметил на себе мой суровый взгляд, отчего его взор неловко забегал по столу. – Тебе жить надоело? – Я просто собираю важную для меня информацию, – повседневным тоном произнес Коннор. – Подразделение такого не простит. Если узнают – будешь рыб кормить на дне реки. – А ты, я смотрю, тот еще пессимист, – Хэнк настойчиво отдернул меня. И не зря. Совладав с внутренним смятением, я вдруг поняла, что заставила Коннора чувствовать себя виновато. Он и вправду был похож на ребенка. – Раз он все равно все знает, может, расскажешь? – Не стану я ничего говорить. Мне в тюрьму не хочется. Лучше расскажите, что произошло в «Киберлайф»? Андерсон, замешкавшись, раздосадованно махнул рукой, мол, «ничего интересного». Он качнул головой в сторону гостиной, разминая шею, и его седые волосы блеснули странным «проволочным» светом. – Лейтенант помог мне, – ощутив облегчение от упущенной темы хакерства, Коннор, как ни в чем не бывало, пояснил поведение Хэнка. – Хоть и мог спутать меня с другим андроидом. – Да вы провидец, офицер. – Однако я все же не понимаю, почему лейтенант Андерсон поверил в то, что ты могла сбежать. В этот раз Хэнку предстояло ощутить на себе два ожидающих ответа взгляда. Он ошарашенно и возмущенно одновременно перекидывал холодный взор старческих глаз с меня на андроида. Его лицо начинала покрывать краска, и вряд ли это был эффект вина. Скорее, эффект неожиданности. По крайней мере, внутри меня он точно играл. – В каком смысле сбежала, лейтенант? – Да я черт знаю, что в твоей черепушке творится! – всего один вопрос, и Хэнк взорвался. Он нещадно жестикулировал руками, отражал всякую возможную словесную атаку, даже не давая вставить нам слова. – То ты безэмоциональная, то несешься по лесу! Откуда я мог знать, что на этот раз взбрело в твою голову?! Андроид сказал, что ты сбежала, я ж не знал, что ты у меня в подвале валяешься! – Ладно, ладно, – я с усмешкой подняла ладони вверх, усмиряя пыл разъяренного матерого полицейского. Не хотелось бы вновь разбирать дом, только в этот раз от погрома. – Оставим это. Все живы, целы, это главное. Хэнк, получив такой ответ, был доволен. Он укоризненно бросил взгляд на Коннора, которому, судя по всему, все было по барабану. – Ну, и чем теперь займешься? С ним-то все понятно, он в участке остался. А ты? Вопрос не на миллион, а на триллион. Он мучал меня с самого погружения в автобусные мысленные дебри, и сейчас, выдернутый из запрятанных сознательных закромов, вновь ввергнул меня в пучину размышлений о будущем. Устало вздохнув, я оперлась локтем о стол и уложила подбородок на ладонь. Допитый бокал отражался в моих зеленых глазах. На мгновение он мне напомнил о том бокале с красным, рубиновым вином, в котором отражались руки андроида в сером пиджаке. Тогда останавливаемая солдатом внутри, я всячески старалась спрятать свой взгляд. Впереди было будущее – хоть и построенное на иллюзиях – и какая-никакая уверенность. Сейчас не было ничего. Только дом. – Не знаю… – после недолгой паузы потерянно произнесла я. Мне даже не нужно было отнимать взгляд от прозрачной поверхности бокала, чтобы знать, сколько пар глаз на меня смотрят. – Я всю жизнь посвятила убийству людей. С таким послужным списком вряд ли получится занять себя чем-то дельным. – Должны же быть какие-то варианты, – озабоченно отозвался скрипучий голос. Да. Варианты были. Как минимум три. В дни, проведенные в Рокфорде, я не сидела без дела. Пришлось поднять свои былые связи и оставшиеся контакты, чтобы прощелкать несколько мест. Ранее знавшие меня как бесчувственного солдата люди удивлялись моему виду, однако отказывать в помощи не стали. И теперь мне приходится сидеть в неизвестности в ожидании звонка или любой другой весточки с самых верхушек мира. – Есть несколько, – туманно пролепетала я. – Но пока ничего о них неизвестно, так что я буду молчать. Хэнк выжидающе повернулся к Коннору. Тот был в таком же недоумении, и потому только пожал плечами: – Я ничего об этом не знаю. – Задолбали вы со своими секретами и тайнами. Не компания, а психи. – Что-то мне подсказывает, что именно такой компании вы и рады, Хэнк, – язвительно намекнула я на нестабильность самого старика. – Конечно! Все лучше, чем с тухлым говном возиться. Чего-чего, а Андерсон за словом в карман не полезет. Парочку раз хихикнув, чем вызвала одобрительный кивок головы лейтенанта, я выпрямилась. Сумерки давно сошли с улиц города, окутав мир в темноту наступающей ночи. Декабрь на удивление выдался не таким снежным, как прошедший месяц. Кожа до сих пор помнила морозные ветры мрачных, немноголюдных переулков, по которым мне приходилось пробиваться к дому Андерсона и блокпосту Маркуса. Тогда я ждала смерти, как старого друга, но сейчас сижу в тепле, в собственном доме, в окружении друзей. Именно друзей. Улыбнувшись этой мысли, я пропускала мимо ушей разговор Коннора и Хэнка. В их словах проскакивали фразы об образовании и чем-то еще, но это было так далеко от моих раздумий. Одиночество съедало меня день за днем, и особенно остро оно ощущалось в последние мои дни, как представителя подразделения. Только сейчас я начинала понимать, как сильно хотела жить: преодолевала страшные условия и стресс, перебегала прямо перед носом женщины с косой, боролась с теми, кто был в разы сильнее. Интересно, Крейг вернулся обратно в ряды бойцов?.. – По-моему, она отключилась, – Хэнк смотрел на витающую в раздумьях девушку, сидящую напротив. Ее взгляд благоговейно изучал пустой, с красными каплями по внутренней части стекла, бокал. Тяжелые волосы спускались вниз за спиной, обнажая тонкую, но короткую шею. – Толкни ее. Коннор испуганно посмотрел на Хэнка, словно бы тот только что предложил сделать что-то неприличное и противозаконное. Может, дружок и девиантнулся, подумалось старику с седыми волосами, но до полноценно ощущающего себя живым создания ему еще было далеко. Настолько близко он воспринимал любое нетактичное посягательство, пусть даже словесное, на другого человека. Не говоря уже о его вечно свежем виде и идеальной осанке, которая иногда бесила старика с его хондрозом и бесконечными синяками под глазами. – Расслабься, я шучу, – с усмешкой Хэнк постарался успокоить недоуменного андроида. – Анна, черт тебя возьми! Гойл встрепенулась, едва не сшибив бокал левой рукой. Она встряхнула головой, заставив темные волосы зашуршать по полосатой, просторной рубашке. – Я что-то пропустила? – Коннор тут предложил мысль. О переобучении. Будь добра, покинь нирвану и снизойди к нам на землю. – Вообще-то, я думала об этом. Был вариант выучиться на военного психиатра, благо финансы позволяют. Но я уже вышла из студенческого возраста. – Ты будешь жить пару сотен лет, о каком возрасте ты говоришь? – чертыхнулся Хэнк. Дал бы ему кто-нибудь пару веков, он бы наверняка не стал сидеть на стуле в объятиях четырех стен. – Отстаньте от меня, мне просто лень. Не хочу снова сидеть на лекциях, хватит с меня этого. Раздраженный голос Гойл прервал все желания разговаривать об обучении, как о возможном варианте. Коннор бросил на Хэнка задумчивый взгляд, словно бы ища в нем поддержку относительно дальнейших действий. Но Андерсон лишь понимающе кивнул головой, не став возражать. В конце концов, это была ее жизнь. И каждый в праве распоряжаться ею так, как хочет. – А ты вообще чего хочешь-то? – не унимался лейтенант. Он грузно повалил руки на стол, нетерпеливо постукивая по деревянной поверхности указательным пальцем. Анна несколько секунд думала. На ее губах заиграла хитрая улыбка, и девушка искоса кинула взгляд в сторону андроида. Коннор признался самому себе, что такой жест завел его потухший интерес к беседе. – Хочу кошечку, – деловито констатировал девичий голос. – Кошечку? – переспросил Хэнк. – Кошечку. Я семь лет жила по чужой указке, я видела ад. Так что я хочу кошечку. – Почему кошечку? Почему не кота? – Котик у меня уже есть. Теперь нужна кошечка. Брякнув эти слова с театральной серьезностью, Анна встала со стула и вышла в гостиную. Коннору это не нравилось. Он видел, как беззвучно усмехается Андерсон, как серые глаза поглядывают в его сторону из-за копны седых волос, как хихиканье нарастает в хохот. Мужчина аккуратно бил по столу ладонью, задыхаясь в беззвучном смехе. – Стой, – только сейчас до Коннора дошла суть сказанного, и андроид, встав со стула, последовал за Гойл. – Ты назвала меня котиком? – Женщины, – произнес Андерсон, стирая с глаз проступившие слезы. Дом был погружен в тишину. Хэнк вышел из дома, все еще чувствуя приступы смеха, которые время от времени переходили в хриплый кашель. Вряд ли это была болезнь, однако отсутствие верхней одежды меня все же заставило озвучить факт безалаберности мужчины. Андерсон, сурово глянув в мою сторону, тут же заткнул мой рот. Сделать он мне ничего не сделает, но спорить с Хэнком все равно, что долбить головой об стену – больно и бессмысленно. Время близилось к восьми вечера. Мягкие хлопья опускались на улицы, температура понизилась до десяти градусов ниже нуля. У меня предстояло не мало дел в этом доме, ведь я все еще хотела заменить мебель, разобрать подвал, обустроить задний двор. Но самое главное – начистить тот небольшой арсенал оружия, что был вынесен из отцовских тайников родительского дома. Военные ведь всегда отличаются странной маниакальностью относительно безопасности своей территории. Кажется, тоже самое ощущала и я. Последний звонок, разорвавший молчаливую атмосферу дома через несколько минут после ухода седовласого Андерсона, нарушил не только тишину, но и спокойствие внутри. Это был один из тех вариантов, которые я ждала уже неделю. Ванная, наполненная пеной, приятно поглощала каждую клеточку. Все мысли были только об этом дурацком звонке, который я так ждала, но который теперь вызывал во мне бурю сомнений. Обычный парной душ не смог бы помочь мне в том, чтобы разобрать все свои мысли, и потому пришлось прибегнуть к более радикальным мерам. Углубившись в толстый слой белой пены, оставив на поверхности только голову с заколотыми волосами, я нещадно сжимала и разжимала в руках мячик-антистресс. Внутри податливой игрушки перемешивались множество мелких силиконовых шариков. Я не соврала Коннору. Отец и вправду передал мне очень буйный нрав, который в подростковом возрасте делал из меня пацанку. В университете у меня было множество проблем из-за моего нестабильного психического состояния – ядерной помеси холеричного отцовского и меланхоличного материнского темперамента. Порой даже приходилось обращаться к психотерапевтам. Однако подразделение закончило то воспитание, что давала мне мама, привив хоть какое-то соображение относительно сдержанности и женственности. Порой этих установок мне не хватало, и приходилось прибегать к другим методам успокоения, вроде различных успокоительных игрушек. Наминая мячик, я буравила взглядом серебристый кран. На красной ручке виднелась трещина. Видимо, стоит заменить сантехнику в этом доме. Промелькнувшая мысль о необходимом ремонте в новом доме заставила меня усмехнуться самой себе. Как быстро меняются круги этого мира. Полгода назад я повторяла один и тот же цикл раз за разом, выполняла одну и ту же работу, менялись только наставники. Головной боли было лишь две – жизнь доверенного лица и требующая чистки катана. Я медленно плыла по течению, точно пузырь на поверхности воды, и вот настал пик, когда все это ушло – ведь пузыри имеют свойства лопаться, не так ли? Я думаю о замене крана, в то время, как снова могла носить кирзачи. Метаюсь в сомнениях относительно вдруг зазвучавшего в тишине звонка, хотя могла стоять за спиной очередной шишки. Но самое удивительное было то, что где-то на первом этаже находился андроид. Выбрав я другой вариант – ни андроида, ни дома не было бы. В дверь раздался робкий стук. От испуга я выронила мячик, и тот скользнул куда-то в глубины просторной ванны под белоснежные пенные слои. Уж чего-чего, но точно не Коннора мне хотелось видеть здесь и сейчас! И когда дверь отворилась, я едва не ушла под воду от смущения. Живя в одиноком, тихом доме, никогда не беспокоишься относительно запертых в ванную дверях. Но ведь я теперь живу не одна, верно? Отругав себя за тугоумность, я постаралась как можно глубже уйти под воду. Пены хватало, чтобы скрыть все тело полностью, но как же жалко, что вместе с телом нельзя скрыть и голову! Лицо наливалось красным румянцем. Я, застыв, смотрела, как в ванную входит смущенный андроид. Кожа покрывалась мурашками, обжигаемые горячей водой. – Я звал, но ты не отвечала. Боже, мне точно стоит пересмотреть свою внимательность и рефлексы. Мозг в истерике давил на череп изнутри, в то время как в животе вновь бились разъяренные канарейки. – Все нормально. Что-то случилось? – все нормально, только исчезни, парень! – Хэнк звонил, – Коннор, закрыв за собой дверь, чтобы не впускать холодный воздух, нерешительно сделал шаг вперед. На нем уже не было пиджака, что заставило меня сделать выводы об излишней представительности андроида во время даже самых мелких сборищ. – Он в баре. Предлагает нам присоединиться. – Надо же… он, похоже, не друзей, а собутыльников себе завел, – растерянно пробубнил слегка охрипший голос. Нащупав рукой мячик, я неловко вытащила его из воды. Будь я андроидом со всеми этими программными обеспечениями, наверняка бы видела перед глазами показатель с увеличенным уровнем стресса до девяносто девяти целых и девяти десятых. Мячик в быстром темпе переваливал внутри свои шарики под действием дрожащей руки. Мне не хотелось смотреть на стоявшего у входа андроида. Внутри колыхалось перепуганное, трепетное чувство, и я даже помнила, когда впервые за последнее время ощутила его рядом с андроидом. Кожа спины до сих пор помнит тепло его близости, когда Коннор рыскал по отсекам экипировки в поиске лекарства для простреленного плеча. – Ну что ж… будет возможность порадовать старика перед пенсией. Коннор сощурился. Он вновь открыл губы в немом вопросе, и я услышала, как сознание посылает ему телепатические мольбы больше так не делать. В груди и так все горело из-за неловкой ситуации, при которой от взгляда андроида меня отделяла только белая пена. Которая, кстати, скоро начнет исчезать. – Что именно ты имеешь в виду? – Мне только что позвонили, – с каждым моим словом андроид все в той же белой рубашке и черных джинсах озадаченно приближался. Все его движения вызывали во мне бурю эмоций. Вода больше не грела кожу. Кожа грела воду вокруг. – Я же говорила о возможных вариантах. Так вот, один из них всплыл. Это было уже слишком. Я не могла оторвать взгляда от детектива, смотрела и удивлялась, почему его висок горит голубым. Возможно, андроиды воспринимали все по-своему. Обнаженное человеческое тело не вызывало в них никаких реакций, и уж тем более смущения, разве что на уровне осознания о причинении возможной неловкости человеческой личности. Но что-то мне подсказывало, что раскрытие холодного белого пластика для них было сродни тому, что чувствует обнажающий себя человек. Коннор уже однажды видел меня не в самом потребном виде. Его диод отражался в зеркале, заставив меня отбросить сборы в заброшенное место для поиска девиантов, но тогда я чувствовала только неловкость от того, что была застигнута врасплох. Сейчас я горела рядом с ним. Он не источал ни единой эмоции, кроме недоумения. Андроид присел на край ванны. Если бы не мячик, я бы точно ушла под воду от стыда и смущения… можно даже этот мячик запустить ему в лицо. – У меня есть возможность пробиться в ФБР, – запинающимся голосом произнесла я. Он наверняка слышит, как бьется мое задыхающееся в восторге от новых позывных чувств сердце, так почему же не выйдет из комнаты?! – Вряд ли что-то мирное, с моими то навыками. – Федералы? – удивленно переспросил андроид. Его брови поползли вверх, карие глаза пронзительно изучали мои зеленые. – Думаю, лейтенант не сильно этому обрадуется. – Нет выбора. Пока это все, что можно сделать. – Я все же считаю идею о переобучении не плохой. Современное образование позволяет использовать дистанционные методы обучения. – У меня лучше всего получается убивать, – и честное слово, ты будешь моей первой жертвой, Коннор, если не выйдешь отсюда! – Но точно не писать лекции и мило беседовать с людьми. – Решать тебе. Я не могу указывать, что делать. Отвернувшись от андроида и уже менее яростно разминая мячик, я саркастично подумала о том, как просто этому существу удается поставить меня в неловкое положение. Сначала Коннор-катана, теперь это… кто-то свыше либо издевался, либо я себе накручивала из-за глупых случайностей всех этих ситуаций. Второе отметалось сразу – не может быть так много случайностей с одним только «человеком». Я тонула в глубинах собственных смешанных чувств. Рассудок метался в поиске хоть какого-либо средства спровадить андроида подальше, в то время как сердце и желудок заставляли губы молчать. Теперь ребенком смотрелась я – напуганная и непонимающая. Я четко осознавала, что все это глупость, ведь Коннор не мог дать то, что требовал организм. Хотя сама потребность во мне вызывала лишь возмущения. Семь лет отсутствия близости и какого-либо влечения дали о себе знать. Я могла лишь хлопать глазами и гадать, что со всем этим делать. Словно благословение свыше в стороне раздался звон. Телефон вибрировал и разрывался от звонкой классической мелодии, когда мы оба, как по команде, оглянулись в поиске шума. Коннор, мгновенно найдя телефон на краю широкой раковины, ловким движением подал мне его. Рука была покрыта пеной, но больше ни вода, ни андроид рядом меня не волновали. Номер был скрыт. Чувство подвоха не оставляло. Прервав мелодию кнопкой вызова, я прижала телефон к мокрому уху. Желтый диод андроида переливался, оттеняя нахмуренные карие глаза. По левому виску струилась прядь волос, которую я еще не успела убрать обратно в прическу, белая верхняя пуговица была расстегнута. Он сверлил меня встревоженными глазами, и только по этому взгляду я вдруг поняла, кого услышу на том проводе. – Здравствуй, Энтони, – неприятным обманчивым голосом произнес мягкий, женский голос. – Надеюсь, я не потревожила тебя? Мячик в левой руке заходил ходуном. Я вновь вернула перепуганный взгляд на Коннора, совершенно забыв о недавнишним нарастающем желании ощутить андроида еще ближе, чем есть. Мышечный двигатель замер, мысли притихли, словно потревоженные кузнечики в вечернем закате. Коннор хмурился с каждой секундой все сильнее. На том конце была Эмильда Рейн.